The Bruises We Share

Утро Оскара всегда начиналось одинаково. Он открывал глаза, сонно моргал, глядя в потолок спальни, которую в данный момент называл своим домом, и начинал осматривать себя. Сегодня: ушибленное плечо, ободранная ладонь и два одинаковых синяка на коленях. Вздох сорвался с его губ еще до того, как он сел, ощутив тупую боль в суставах. Он знал, какие у него повреждения на этот раз. Ноющее ребро, в которое на прошлой неделе, в раздевалке прилетел ботинок, — это его вина. Слабый ожог от сигареты на внутренней стороне бицепса после инцидента за спортзалом — его вина. Шрамы, покрывающие предплечья, — тоже его вина. Большинство отметин на его теле были оставлены жестокими руками, которые шептали угрозы, толкали шкафчики и пинали по спине. Школа никогда не была добра к Оскару. Он передвигался по коридорам, как призрак, ссутулившись, всегда готовый к следующему удару. Учителя этого не замечали, или им было просто все равно. Дома его родители в лучшем случае держались отстраненно, в худшем — пренебрежительно. «Ты просто чувствительный», — говорил его отец. «Будь тверже». Так что он научился быть более жестким втайне. Научился сам залечивать свои раны, задерживать дыхание и притворяться, что он не сломлен. Это было проще, чем сталкиваться с жестокостью дома. Селфхарм стал своеобразным ритуалом. Спокойный, сдержанный. Способ напомнить себе, что он все еще реален — все еще может хоть как-то контролировать свою боль. Из-за чего угодно на самом деле. Однако после этого он всегда чувствовал себя плохо, зная, что это больше не просто его боль. Иногда боль причинял кто-то другой. Эта боль была другой — более мелкой, менее осознанной. Как, например, сегодняшнее ушибленное колено. Это не было результатом чьей-то работы в школе. Он проснулся с этой болью, тупой и болезненной, кожа уже побагровела. С тяжелым сердцем он нежно прижал к ней пальцы. Его вторая половинка. Где-то там кто-то оступился, или врезался во что-то, или просто вел себя слишком безрассудно. Так было всегда. Они разделяли травмы. Разделяли боль. Оскар не знал, кто его соулмейт, и, честно говоря, не хотел знать. Узнать вторую половинку, означало бы увидеть отражение того, что он натворил. Боль, которую он не всегда мог остановить, чтобы не причинять. Он не хотел видеть, как лицо искажается от боли, которую он сам же и причинил. Но все же он задавался вопросом. Была ли его вторая половинка в порядке? Испугалась ли она, когда появились эти более острые травмы — когда она почувствовали боль от чего-то, что не было результатом падения или неосторожности? К горлу подкатил ком. Он не хотел причинять боль. Но иногда селфхарм казался единственным выходом. Это было единственное, что удерживало его от еще большего погружения во тьму, где свет был редкостью. Надеждой, за которую он цеплялся, был Лондон. Его свет во тьме. Университет на другом конце земного шара. Город, достаточно большой, чтобы в нем можно было раствориться. Место, где никто не знал ни его имени, ни его травм. Начать все сначала. Оскар взглянул на свой собранный чемодан, стоявший у двери. Это скоро случится, и он почувствовал, что радуется этому. Потому что, может быть, только может быть, это могло бы стать началом чего-то лучшего. Может быть, в Лондоне он смог бы перестать страдать. Может быть, он сможет перестать причинять боль родственной душе. *** Ландо Норрис был ходячей катастрофой, и его друзья постарались, чтобы он это понял. — Приятель, клянусь, тебе нужно надеть наколенники, чтобы пережить вторник, — смеялся Макс, когда Ландо, прихрамывая, вошел в кафе кампуса со свежей царапиной на голени. — Я споткнулся на ровном месте! — Еще раз ответил Ландо, вскидывая руки вверх. — Я начинаю думать, что у гравитации есть личная вендетта . Все рассмеялись, включая Ландо. Так было проще. Он был неуклюжим — безнадежно, неизлечимо неуклюжим. Натыкался на столы, опрокидывал стулья, спотыкался о бордюры. Он мог превратить практически любую плоскую поверхность в опасную зону. Так было всегда. И все же он всегда знал, какие синяки у него на теле. Оцарапанные костяшки пальцев от удара о дверной косяк. Коленки в синяках из-за того, что он слишком быстро проходил повороты на скейтборде. Ожог от кофе из-за работы в кафе в соседнем квартале. Это было знакомо, ну и ожидаемо. Но некоторые повреждения были не его. Например, темно-фиолетовый синяк, появившийся у него на ребрах на прошлой неделе. Он упал не так уж сильно. И тонкие, ноющие порезы, появившиеся из ниоткуда, не могли быть объяснены случайностью или неловкостью. Это была его родственная душа. Он не знал, кто она такая. Даже не знал, хотел ли он знать. Потому что, как бы он ни был обеспокоен — а, боже, он всегда волновался, — он ничего не мог с этим поделать. Он старался не думать о более серьезных травмах. Те, которые казались преднамеренными. Острыми. Пугающими. Ушибленное ребро не давало ему спать по ночам. Не из-за боли, а из-за того, что это подразумевало. Какой жизнью жила его вторая половинка, для которой такая травма была нормой? Но он все равно улыбнулся. Шутил со своими друзьями. Он не мог показать на сколько ему тяжело. В любом случае, его дни были насыщенными — лекции по дизайну по утрам, работа в кафе после обеда, кофе с приятелями после. Лондонская жизнь была прекрасной разновидностью хаоса, и Ландо процветал в ней, даже если это означало накапливать синяки, как значки. И все же иногда, когда выключался свет и смолкал смех, он проводил пальцами по порезам, которые не принадлежали ему, и шептал в темноту: «Кто ты? И в безопасности ли ты?» *** Оскар обеими руками сжимал ручку своего чемодана, стоя у двери своей новой комнаты в общежитии, сердце бешено колотилось в груди. В коридоре было тихо, солнечный свет проникал сквозь высокое окно в конце коридора, и костяшки его пальцев побелели от того, как сильно он сжимал пластик. Это было оно. Лондон. Университет. Новое начало. Он нерешительно постучал, и дверь с резким скрипом распахнулась. Блондин в толстовке с капюшоном «Red Bull» прислонился к дверному косяку, глядя на него сверху вниз с кривой улыбкой. — Оскар? Оскар кивнул. — Да. Оскар Пиастри. — Макс. Макс Ферстаппен, — сказал парень, отступая в сторону. — Извини за беспорядок. Я пытался прибраться, но потом все решили, что сейчас самое подходящее время, чтобы посидеть в моей комнате. Оскар вошел внутрь, катя за собой чемодан. Общежитие было небольшим, но достаточно удобным — две кровати, два письменных стола и окно с видом на улицу внизу. И, как и было обещано, хаос. В комнату втиснулись еще четыре человека. На одной из кроватей сидел до смешного симпатичный мальчик с мягким акцентом, который выглядел так, словно сошел с обложки журнала. -Ты, должно быть, Оскар, — сказал он с теплой улыбкой. — Я Шарль. Изучаю языки. Стоявший рядом с ним высокий студент с крашеными прядями в волосах небрежно помахал рукой. — Алекс Албон. Архитектура. Добро пожаловать в сумасшедший дом. — он подмигнул. — Джордж Рассел, — сказал другой, протягивая руку. У него были проницательные глаза, и он был хорошо одет. — Специализируюсь на бизнесе. Мы не всегда такие неорганизованные, честно. — с легким смешком. А потом был еще один. Скорчившись на полу, он пытался зубами снять обертку с пластыря. Он поднял голову, ухмыляясь. — Привет. Я Ландо. Студент-дизайнер. Просто предупреждаю, я зарабатываю на жизнь тем, что занимаюсь дизайном. Оскар моргнул, немного ошеломленный. Он не ожидал, что его встретят вот так. Без шуток и с непринужденными улыбками. С теплотой. — Приятно познакомиться со всеми вами, — тихо сказал он. — Приятель, не будь таким официальным. Теперь ты живешь здесь, — сказал Макс, уже раскладывая свои вещи по ящикам, чтобы освободить место. — Это значит, что ты член нашей группы, нравится тебе это или нет. Оскар слабо улыбнулся и переступил с ноги на ногу, потирая затылок. Верно. — Эм, в общем-то, да. Я Оскар. Я прилетел только вчера, так что я все еще немного не в себе после смены часовых поясов. Я учусь на инженерном факультете, на первом курсе. Мне… нравится Формула-1. И в основном тишина. Это заставило их искренне рассмеяться, и он почувствовал, как тугой узел в его груди немного ослаб. — Попозже выпей с нами кофе, — добавил Шарль, похлопав по свободному месту рядом с собой. — Благодаря Ландо у нас лучшее кафе в кампусе. Ландо отвесил драматический поклон, едва не врезавшись в кресло за рабочим столом. — Я готовлю кофе, и часто получаю травмы. Оскар рассмеялся, удивив этим даже самого себя. Впервые за долгое время что-то теплое поселилось у него под ребрами. Может быть, это было бы не так уж плохо. Может быть, Лондон действительно мог бы стать началом новой жизни. *** Оскар и Ландо нашли общий язык быстрее, чем кто-либо из них ожидал. То, что началось с непринужденных бесед после лекций и редких походов за чашкой кофе, превратилось в поздние вечера, когда Оскар валялся на кровати с открытым ноутбуком, а из динамиков тихо звучала музыка. Ландо был как взрыв красок в тщательно приглушенном мире Оскара. Он был хаотичным, оживленным и громким, как только мог. И каким-то образом Оскар чувствовал себя с ним в безопасности. Макс притворялся, что стонет каждый раз, когда входил и снова видел Ландо, растянувшегося на кровати Оскара. — Вы двое хоть помните, что это и моя комната тоже? — Технически, это половина вашей комнаты, — без промедления парировал Ландо. — Технически, ты здесь больше, чем Оскар, — пробормотал Макс, бросая в него подушкой. Группа быстро поняла, что к чему, и стала безжалостно дразнить их. Шарль хмурил брови всякий раз, когда они садились слишком близко друг к другу, а Алекс однажды заключил пари на то, сколько времени у них уйдет на поцелуй. Оскар закатил глаза, но не возражал. Не совсем. Не тогда, когда Ландо рассмеялся и все равно остался. Со временем Ландо заметил кое-что странное. Он по—прежнему чувствовал боль — ничто не могло этого изменить. Но теперь, когда он осмотрел свои синяки, все они были на месте. Каждая отметина имела смысл. Пока он не ударился коленом так сильно, что целый день хромал, и не увидел, как Оскар на следующее утро потирает свое колено. То же место. Тот же синяк. Ландо замер. Он ничего не сказал, ни о чем не спросил. Но что-то изменилось. После этого он стал наблюдать за Оскаром более внимательно. То, как он иногда вздрагивал, когда люди начинали слишком шуметь. То, как он одергивал рукава в плохие дни. То, как он улыбался, но улыбка не всегда касалась его глаз. В тот вечер, после смены, он сел напротив Шарля в кафе. — Можно тебя кое о чем спросить? Шарль с любопытством оторвался от учебника. — Конечно. — Ты и Макс. Вы же родственные души, верно? Шарль моргнул, затем медленно кивнул. — Да. Мы выяснили это около года назад. — Почему? — Ландо заколебался. — Как ты… справляешься с этим? Когда ему больно. Или когда тебе больно? Шарль тихо вздохнул, закрывая книгу. — Иногда это тяжело. Но мы обсуждаем это. Мы стараемся быть осторожными. Мы доверяем друг другу. Думаю, в этом нет никакого секрета. — Он наклонил голову. — Почему ты спрашиваешь? Что-то случилось? Ландо медленно покачал головой. — Нет. Не совсем. Просто… задумался. Но его мысли продолжали возвращаться к Оскару. И к синяку на его колене. *** Оскар старался. Он ходил на лекции. Он выполнял домашние задания. Он отвечал на сообщения новых друзей, даже если они были короткими. Он по—прежнему сидел с группой на ступеньках инженерного корпуса, когда они обедали, но теперь его улыбка была спокойнее, а смех звучал реже. Сначала никто ничего не заметил. Может быть, они подумали, что он просто устал или занят. Но Макс заметил это раньше всех. Однажды вечером они сидели в общей комнате — Макс заканчивал выполнять задание, а Оскар тупо смотрел на экран своего ноутбука. Свет настольной лампы отбрасывал тяжелые тени под глазами Оскара. — Ты в порядке? — Спросил Макс, закрывая ноутбук. Оскар моргнул и поднял глаза. — Да. Просто устал. — Это была ложь, и его бесило, как легко ему это далось. Макс нахмурился, но настаивать не стал. — Хорошо. Дай мне знать, если тебе что-нибудь понадобится, и знай, ты всегда можешь поговорить со мной. Оскар кивнул, уже возвращаясь к экрану, на котором не мог сосредоточиться. Несколько дней спустя все рухнуло. Это было не что-то одно. Такого никогда не было. Просто медленно накапливалось давление, как будто за плотиной. Уровень воды оказался выше, чем ожидалось. Автобус опоздал из-за дождя. Кофе пролился ему на грудь. Обеспокоенный взгляд Шарля. Встревоженный тон Макса. Оскар держал все это в руках на тоненьких ниточках. Он обнаружил, что находится в ванной, ощущая знакомую тяжесть лезвия бритвы в своих пальцах. Холод, успокаивающий в своей определенности. Но когда первые несколько порезов на его руке покраснели, что-то сломалось. Не облегчение. Не контроль. Только стыд. И вина. И сокрушительный, удушающий груз осознания того, что он причиняет боль не только себе. Слезы потекли по его щекам, когда он опустился на пол, его плечи затряслись. Лезвие выскользнуло из его пальцев и со звоном упало в раковину. На кафеле рядом с ним образовалась небольшая лужица крови. Он даже не услышал, как открылась дверь. — Макс? — голос Ландо эхом разнесся по коридору. — Ты оставил свою… Тишина. Затем шаги. Ландо остановился как вкопанный в дверях ванной. Оскар поднял на него налитые кровью глаза. Он лежал, скорчившись, кровь стекала по его предплечью, собираясь на полу в лужицу. Воздух был насыщен запахом металла, слез и крови. И Ландо почувствовал это — острую, жгучую боль, пронзившую его руку. Но он едва обратил на это внимание. — Оскар, — выдохнул он. В мгновение ока он оказался на полу и заключил Оскара в объятия. Тот не сопротивлялся. Только зарыдал еще сильнее, уткнувшись лицом в грудь Ландо. — Прости, — выдавил Оскар. — Я не… я не хотел… — Тссс. Эй. Все в порядке. Я с тобой. — прошептал Ландо дрожащим голосом. — Я с тобой. Он потянулся за полотенцем и осторожно прижал его к кровоточащим порезам. Оскар поморщился, но не отодвинулся. Казалось, они просидели так целую вечность — Ландо крепко прижимал его к себе, руки были нежными, сердце бешено колотилось. В конце концов, когда кровотечение замедлилось, а рыдания Оскара перешли в всхлипы, Ландо встал и нашел аптечку первой помощи, которую Макс держал под раковиной. Он осторожно, не говоря ни слова, промыл раны. Оскар наблюдал за ним, пристыженный, но слишком измученный, чтобы протестовать. Когда была наложена последняя повязка, Ландо взглянул на свои собственные порезы на руке, которые теперь были розовыми и воспаленными. Он прерывисто рассмеялся. — Мы родственные души. Как поэтично. — Оскар отвел взгляд. Но Ландо взял его за руку и нежно сжал ее. — Я рад, что это ты, — тихо сказал он. Оскар моргнул. — Что? Ландо встретился с ним взглядом. — Моя вторая половинка. Я рад, что это ты. — И впервые за несколько недель Оскар позволил себе расплакаться — не от боли, а потому, что впервые в жизни он не чувствовал себя одиноким. *** Они долго сидели вместе на полу в ванной, соприкасаясь коленями, воздух был тяжелым, но уже не удушающим. Оскар прислонился головой к стене, закрыл глаза, прерывисто дыша. — Я никогда не хотел причинить тебе боль, — сказал он наконец. Его голос был хриплым. — Это-то и убивает меня больше всего. Ландо взглянул на него, все еще держа за руку. — Я знаю. Я подумал… что никто не выбирает этого. Оскар тихо и горько рассмеялся. — Нет. Я этого не выбирал. Травля началась, когда мне было одиннадцать. Я просто был… другим. Тише. К таким легче придраться. — Он с трудом сглотнул. — Сначала это были прозвища. Потом меня толкали в коридоре. А позже стало хуже. Синяки. Разбитые губы. Шрамы. Я приходил домой, и мои родители спрашивали, что я сделал, чтобы спровоцировать это. После первых нескольких попыток я перестал просить о помощи. Ландо крепче сжал его пальцы. — Я все думал… Может быть, если я изменюсь, может быть, если я просто останусь невидимым всё прекратится. Но это так и не сработало. Поэтому я уехал. Лондон был моим планом побега. Инженерный отдел дал мне надежду. Но на самом деле, я просто хотел уйти и начать все сначала. — Оскар опустил взгляд на свои колени. — Селфхарм… началось в старших классах. Я столько раз пытался остановиться. Я думал, что здесь у меня все получается лучше. Познакомившись с Максом и остальными. Встреча с тобой. — Он грустно улыбнулся. — С тобой все стало светлее. Я и не подозревал, что мне не хватает ярких красок. Голос Ландо звучал тихо. — Тебе не обязательно нести это в одиночку. Оскар пожал плечами. — Я не хотел никого обременять. Особенно того, с кем я еще даже не был знаком. — Ландо провел большим пальцем по тыльной стороне ладони Оскара. — Я всегда был ходячей катастрофой, — сказал он, и в его голосе прозвучало что-то среднее между робостью и любовью. — Синяки, порезы, ушибленные пальцы, сломанные телефоны. — Мои друзья шутили, что я лично проверял гравитацию. Оскар фыркнул. — Знаешь, они не ошибаются. — Я всегда старался быть осторожным. Потому что я знал, что кто-то из окружающих тоже это почувствует. Моя вторая половинка. Я бы упал и подумал: «Черт, надеюсь, это не испортило соулмейту день. — Он слегка приподнял руку. — Но теперь это? Это означает совсем другое. Оскар посмотрел на полосы от бинтов. — Да. Какое-то время они молчали. — Неуклюжий и тот, кому больно что-то чувствовать, — тихо сказал Ландо. — Это в некотором роде поэтично. В каком-то запутанном смысле. Оскар слабо усмехнулся. — Немного, чересчур прямолинейно, тебе не кажется. — Какая ирония судьбы. Ты всегда страдал из-за других, а я просто не мог устоять на ногах. — Может быть, нам суждено научить друг друга держать равновесие, — пробормотал Оскар. Ландо одарил его легкой искренней улыбкой. Оскар поколебался, затем осторожно повернул руку Ландо и запечатлел нежный поцелуй на внутренней стороне запястья — как раз над исчезающим следом от общего шрама. У Ландо перехватило дыхание, но он не отстранился. Позже, когда они свернулись калачиком в постели Оскара, изнеможение сковывало их конечности, это была не та усталость, которая причиняет боль. Это была та усталость, которая приходит после шторма. Тепло. Безопасность. Чьё-то Присутствие. Впервые за долгое время Оскар не испытывал желания убежать. *** Когда Макс вернулся поздно вечером, он остановился в дверях их комнаты. Оскар и Ландо спали, прижавшись друг к другу под одеялами. Мирно спали. Макс слабо улыбнулся. Он взглянул на стол, где лежал новое фото из полароида. Шарль, должно быть, в какой-то момент стащил его. На снимке была изображена вся группа, смеющаяся за одеялом для пикника, Ландо корчил смешную гримасу, Оскар стоял рядом и смеялся. Внизу, почерком Шарля, было написано: «Нашел семью». Макс отступил назад, тихо прикрыв за собой дверь.