endlessly waiting

Когда Иван вкушает смерть, она на вкус как Тилл — фантомные губы все ещё ощущаются на его собственных, забирая с собой последнюю частичку жизни Тилла. Он встречается с Тиллом взглядом на прощание и видит не только ожидаемые шок и замешательство. За ними — свет, и Иван умирает с уверенностью, что его увидели. Но, несмотря на всё это, он приходит в себя всего через несколько мгновений — под тихое напевание другого человека. Он сразу узнаёт голос — это Тилл, без сомнений. Песня мгновенно его пробуждает. Он никогда её не слышал, слова ускользают от него, но в ней явственно чувствуется его собственный стиль — как будто это он её написал, хотя он точно знает, что не писал. — Сотвори меня, пока я не увижу ничего, кроме тебя, — поёт Тилл. — Поцелуй мои губы и почувствуй моё сердце под собой. Пронзи меня, заглуши мою боль своим голосом! Впусти меня... и пообещай увидеть меня. Господи, песня звучит в точности как то, что Иван всегда сочиняет для Тилла. Услышать, как он её поёт, — это добрейшее посмертие, какое только можно представить: тишина, забота и утешение. Рука Тилла мягко перебирает волосы Ивана, и, словно только сейчас заметив, что тот очнулся, он замолкает. — Иван? — спрашивает он, и в его голосе столько нежности, непривычной для Ивана, что у того перехватывает дыхание. Ивану трудно ответить. — Ты в порядке? — спрашивает Тилл снова, и Иван моргает. — ...В порядке, — выдавливает он. — Пока заторможен. Доброта Тилла сменяется раздражённым выражением лица, и он щёлкает Ивана по лбу. — Не делай больше таких глупостей, ясно? — ворчит он. — Мизи до чёртиков переживала за тебя после того, как ты ударился головой. Он не говорит, что сам тоже волновался, но Иван с изумлением наблюдает, как щёки Тилла заливаются нежным румянцем — без всякой причины, кроме самого присутствия Ивана. Ивану до отчаяния хочется спросить, что происходит. Ему нужно это. Но он не хочет разрушить иллюзию, не может позволить себе потерять эту жизнь — единственную доброту, которую вселенная когда-либо ему дарила. — Тебе что-нибудь нужно? — спрашивает Тилл, вырывая Ивана из плена собственных мыслей. — Вода, еда, что угодно? Иван чувствует себя нормально. Ну, как для мертвеца. Горло немного пересохло, и, возможно, он бы не отказался поесть, но гораздо заманчивее лежать рядом с Тиллом и говорить с ним, как он всегда мечтал. Это несравнимо приятнее любого вкуса пищи и облегчения от сухости в горле. — Можешь продолжить петь? — просит он вместо этого, остро нуждаясь услышать остаток той песни, что так точно передала его чувства к Тиллу — песню, которую он никогда не писал. Эта мысль быстро возвращается: он не писал эту песню, так кто же тогда? Самый очевидный ответ — Тилл. Но ведь он никогда и взгляда в его сторону не бросал, тем более не мог понять всей глубины его чувств или той боли под кожей, которую Иван игнорировал, предпочитая наблюдать издалека с тех пор, как их садовые дни закончились. Тилл фыркает, и это движение такое по-детски наивное, что Иван смеётся. Тилл отворачивается, смущённый, и тогда Иван тянется к его лицу, мягко поворачивая его обратно и осторожно касаясь ладонью щеки. Тилл не отстраняется — наоборот, он прижимается к его руке. Иван молчит, ожидая, когда всё оборвётся, когда он проснётся истекающим кровью... но этого не происходит. Вместо этого Тилл делает вдох — и продолжает петь с того места, на котором остановился. — Наполни мою голову своей небесной историей. Тренируй мой разум, пока мысли не рассеются — пой мне, ангел света... впусти меня! И не нуждайся ни в ком, кроме меня! — сначала Тилл поёт тихо, но постепенно песня набирает силу, и его голос крепнет, слова льются с его губ, будто он пел их сотню раз. — Все твои слова — такие тяжёлые и правдивые. Зеркало судьбы, звучание отзывается мелодией. Моё сердце бьётся рядом с твоим — неужели это стук твоего сердца? Ивану хочется плакать. Впервые за много лет он почти позволяет себе это. Сейчас ему не нужно впечатлять инопланетян, не нужно угождать хозяину. Рядом нет Мизи, которой можно было бы завидовать, нет Суа, с которой можно было бы переругиваться. Сейчас есть только Иван и Тилл, затерянные в его воспоминании и сладкой фантазии. Иван пропускает последнюю строчку припева, но возвращается в себя как раз вовремя, чтобы услышать финальные слова, сорванные с губ Тилла, будто молитва: — Мой Бог, моя вселенная, мой Ангел Света, впусти меня... и никого не ставь выше меня. Это ломает его. Услышать, как Тилл — его Тилл, тот самый, что никогда не мог отвести взгляд от своей милой, розововолосой любви, — называет своей любовью, своим Богом, своей вселенной... И при этом имеет в виду Ивана? Это выше его сил. Из его глаза скатывается одинокая слеза, и он быстро стирает её, но Тилл, с его всевидящими глазами, кладёт ладонь на щеку Ивана и нежно проводит большим пальцем, не давая новым слезам пролиться. Это слишком интимно, чтобы вынести. Впервые в жизни Иван хочет, чтобы Тилл отвернулся. — Тебе снова приснился плохой сон? — спрашивает Тилл. — Ты опять как-то странно себя ведёшь. Как будто ничего не помнишь. Такое ведь уже бывало. Ты ударился головой, но... — он обрывает фразу. Иван решается на прыжок веры и молится, чтобы это была реальность. — Где мы? Тилл только тяжело вздыхает. — Мы у себя в квартире. Alien Stage закончился. — Закончилcя? — переспросил Иван. — Ты победил Луку, да? Тилл фыркает и скрещивает руки, убирая тёплую ладонь с лица Ивана. — Как бы не так. Они успели оказать тебе медпомощь до того, как выстрелы убили тебя, но спасти нас обоих одновременно не получилось. Я вышел против Луки и проиграл — с треском. — Он не выглядит смущённым — только печальным. — Потерять Мизи было одно, но потерять тебя сразу после — это уже было слишком. Я не знал, жив ли кто-то из вас или мёртв. А выступать против Луки — это был смертельный приговор. Я старался изо всех сил, но... Иван... выжил? Всё действительно совпадает с тем, что он помнит, но, учитывая, что это может быть всего лишь плодом его воображения, это не слишком удивительно. Ему не хочется спрашивать, но он всё же решается — в духе той дружбы, что когда-то связывала его с Суа: — А Мизи? Она жива? — Хёна спасла её после её раунда против Луки. Она жива и... в целом в порядке. Всё ещё горюет по Суа каждый день, но Хёна помогает ей справляться. У Хёны умер брат, так что, наверное, она может понять, — отвечает Тилл. — А мы? — шепчет Иван, боясь услышать ответ. — Что мы теперь делаем? Тилл хотя бы выглядит смущённым, но не настолько, чтобы дать Ивану время разобраться в собственных мыслях. — Ты помнишь, что такое брак? — ...Нет. — Ну, — кивает Тилл, — это старая человеческая традиция, ещё с тех времён, когда они жили на Земле. Большая часть деталей утрачена со временем, но, по сути, это как бы согласие сделать кого-то своим Богом на всю оставшуюся жизнь. И это, эм, взаимно. Такие люди становятся друг для друга всем и партнёрами навсегда. Друг для друга — вселенной. Эта задумка звучит прекрасно, думает Иван. И подозрительно похоже на что-то, что могла бы придумать Суа — такая же сентиментальная и наивная, как всегда. — Как Мизи и Суа? — уточняет он. — Да, только официально. И с церемонией, и всяким таким — ты даришь другому кольцо, которое нельзя снимать, и носишь белое. Или красное. Это было не очень понятно, — объясняет Тилл. Он двигает руку к руке Ивана, и металл на их пальцах стукается друг о друга. Кольца...? Церемония, на которой вы обмениваетесь кольцами, да? Значит, Иван и Тилл... — Мы женаты, Иван, — перебивает Тилл. Иван резко приподнимается — впервые по-настоящему смотрит на Тилла, вместо того чтобы просто предполагать, что всё происходящее — работа его воображения. — Я вижу тебя, — говорит Тилл. Иван начинает смеяться — истерично, долго, и этот звук пугает Тилла. — Ты моя вселенная, — говорит он Тиллу, стараясь, чтобы тот понял. — Ты мой Бог, Тилл. Тилл не отталкивает его, не морщится, не высмеивает и не игнорирует. — Ты тоже моя вселенная. Мой Бог, — говорит он, лицо пылает, он кашляет в ладонь, будто пытается хоть немного прийти в себя. Это всё, о чём Иван когда-либо мечтал, и он не хочет просыпаться от этого сладкого сна. Но он ведь не знает, что такое брак. Если это сон, то как он может узнать о чём-то, чего не знает? Это не похоже на то, что его воображение могло бы придумать, даже в момент полной иллюзии. Он бы никогда не позволил себе мечтать о том, чтобы быть всем для Тилла. Слишком больно потом просыпаться. В одиночестве. — Ты не спишь, Иван. Не спит? — Это реально, — говорит Тилл. В его голосе слышна мольба. — Я не знаю, что ещё сказать. Обычно твои приступы не такие долгие, я не знаю, что делать. Брови Тилла сдвигаются, и он выглядит настолько трогательно, что Ивану снова хочется его поцеловать, снова почувствовать его губы на своих. Он с поразительной ясностью осознаёт, что может это сделать. Если они с Тиллом... женаты — если они вселенные друг друга — то, наверняка, они уже целовались прежде. Не считая того отчаянного, последнего поцелуя, когда Иван попытался дать Тиллу понять, что чувствует к нему. Почти шёпотом, голос дрожит едва заметно, он выдает одну-единственную просьбу: — Поцелуешь меня? Иван совсем не готов к той мягкой улыбке, что появляется на лице Тилла — такой, которую он всегда считал предназначенной только для Мизи. Тилл ничего не говорит, просто наклоняется ближе, глаза его закрываются, и он замирает на секунду, будто давая Ивану шанс отступить. Но Иван не отступает. Он тянется вперёд, гораздо осторожнее, чем в прошлый раз, и кладёт руку на руку Тилла, чтобы удержать равновесие. Тилл легко отвечает на его поцелуй, и сердце Ивана наполняется до краёв. В этом поцелуе нет ни капли отчаяния — только нежность, тихие выдохи, неторопливость. Иван чувствует, как Тилл на мгновение отстраняется, и впадает в панику, но тот возвращается вновь, с новым дыханием, мягко двигая губами в такт, известный только им двоим. Иван ничего не может с собой поделать. Он не успевает за ним. Но старается изо всех сил, вырывая из Тилла лёгкий вздох и тихое аханье. Его лицо так ярко покраснело, что Иван почти начинает за него волноваться. Хотя он уверен — его собственное лицо выглядит не лучше. Тилл снова отстраняется, прижимаясь лбом к лбу Ивана, всего в одном дыхании от нового поцелуя. — Всё хорошо? — Да, — выдыхает Иван и притягивает Тилла обратно, одной рукой обнимая его за шею, другой — ласково касаясь щеки, направляя возлюбленного обратно в свои объятия. Тилл отвечает сразу, без колебаний, и Иван вдруг понимает: они, должно быть, уже делали это много раз, раз Тилл настолько к этому привык. Он снова и снова целует губы Тилла, столько раз, сколько тот позволит, — и срывается с дыхания от осознания: Тилл не останавливает его. Это взаимно, — сказал Тилл. Они — боги друг для друга. Иван — Бог Тилла. — Мой Бог, — шепчет Иван, отмечая каждое слово поцелуем. — Люблю тебя, — торопливо добавляет он. Тилл отвечает с куда большей жадностью, и эти слова словно подливают огня — в них появляется что-то новое, что-то, чего раньше не было. Он чуть прикусывает нижнюю губу Ивана и усмехается, когда тот захватывает воздух с лёгким вздохом, давая Тиллу доступ к его рту. Иван старается подражать более уверенным движениям Тилла и отвечает тем же на напористый поцелуй, позволяя тому мягко прижать его к кровати, на которой они лежали. — Иван, — выдыхает Тилл, без объяснений, просто полон желания. Он нависает над ним, целуя до потери сознания, стирая все мысли, пока в голове не остаётся ничего, кроме: Тилл, Тилл, Тилл. Хотя, впрочем, эта мысль для Ивана не нова. Тилл вдруг останавливается и смеётся, перекатываясь с Ивана и ложась рядом. Он поворачивает голову и смотрит на любимого. — Ты что-нибудь уже вспомнил? А вспомнил ли он? Где-то в глубине сознания он видит Мизи — с волосами до плеч, в красивом платье, плачущую в рукав. Он видит Тилла рядом с собой — в бело-красном наряде, красивее, чем когда-либо прежде. Улыбающегося, сияющего, ослепительного. Он чувствует фантомные слёзы на своих щеках и вспоминает призрачный поцелуй, который они разделили в саду — воспоминание, будто из другой жизни. — Твоя песня была прекрасна, — говорит Мизи из памяти, и он понимает. — Жаль, что Суа не смогла это увидеть. Она бы так гордилась. Иван помнит, что тогда подумал: Суа скорее всего была бы ревнива. Ревнива к тому, что он и Тилл могли увековечить свою любовь, а она — нет. Иван вспоминает это за один вдох — и вспоминает всё. — Тилл, — снова говорит он. — Тилл! Тилл, всё ещё лежащий рядом, не подозревая о буре в голове Ивана, только довольно вздыхает: — Вот ты где. — Застрял в голове, — говорит Иван. — Помнил всё только до своей травмы. — Я так и подумал, — просто отвечает Тилл. — Ты даже нашу песню не узнал. Иван дарит ещё один поцелуй губам своего мужа и улыбается. — Даже если бы узнал — притворился бы, что нет, только чтобы ты снова спел её. — В дуэте звучит лучше, — возражает Тилл. — Да, — соглашается Иван. — Но твой голос заслуживает и сольных песен. — Ну, впереди у тебя вечность, чтобы их услышать, так что не надейся, что это случится скоро. Вечность, да? Звучит как отличная сделка, думает Иван. Украдывая ещё один поцелуй у своего мужа, больше не боясь потерять эту блаженную реальность, он закрывает глаза и погружается в сон — зная, что Тилл будет рядом, когда он проснётся.