Под снегом цветы - они как мы

Страшное ДТП произошло на улицах Калифорнии — BMW вылетел на встречу. Звезда фигурного катания, самый амбициозный и приносящий победы своей стране в совершенно юном возрасте, попал в аварию. Срочные новости. «На некогда спокойных улицах Калифорнии теперь слишком шумно: произошло ДТП с легковыми машинами. BMW вылетел на встречу. В аварии есть пострадавшие, среди которых оказалась юная звезд вместе со своими друзьями — Ньют Кеннеди. В результате дорожно-транспортного происшествия пассажир получил травмы различной степени тяжести и был доставлен в медицинское учреждение» «…BMW тут же скрылся с места преступления»

23.03.24

…Нашумевшая авария в Калифорнии с фигуристом подняла вопросы у многих как фанатов, так и обычных людей: «Куда делась загадочная машина, натворившая весь этот хаос?». Что говорят близкие на этот счёт и какая дальнейшая судьба у бедного подростка?

25.03.24

«…Ньют Кеннеди и его близкие сообщают о том, что звезда в полном порядке, если не учитывать серьёзную травму — растяжение связок стопы. Сейчас Ньют находится под присмотром специалистов. Пока заявлений о дальнейшей карьере никто не даёт. Хотя всё и так ясно.» «…Всё и так ясно» Самый грациозный и ловкий фигурист - Ньют Кеннеди, заявил о своём решении покинуть лёд. «Я не могу сказать точно, уверен ли в своём решении. Вероятнее всего, на лёд я больше не вернусь в связи с сильной травмой, повредившей мои ноги. С таким подарком судьбы я вряд-ли смогу творить чудеса в зимней сказке» С горечью сообщает эту новость фигурист, чем разочаровывает всех своих фанатов. В интернете уже распространилась разного рода информация про аварию и суд, но о BMW и её владельце информации нет. «…С немой надеждой, но люди всё ещё верно ждут, когда Ньют объявит о своём решении вновь встать на лёд»

09.05.24

***

Хрусть. Возле бортиков раздается глухой удар и слышен негромкий стук чего-то тяжелого. Звук привлекает внимание всего состава, что находился по другую сторону, заставляя помещение залиться неразборчивыми голосами, что не пойми какой смысл несли — то ли осуждающий, то ли безразличный. Ньюту было плевать. Он распластался звездочкой на льду и устремив свой взгляд на огромные лампы, расположенные над головами, его грудь тяжело вздымалась. Казалось, что тот свет был так близко — руку протяни, но для парня, что недавно был выписан из больницы, едва способного держаться на своих двух, он был слишком далёк. Его плечи то и дело подрагивали от истерики, в которую был готов впасть светловолосый юноша, совершенно устав от собственной беспомощности и безнадеги. Из раза в раз поднимаясь на эти злосчастные коньки, из раза в раза разбивая свои колени и чуть ли не расшибаясь головой об этот лёд, он твердил себе, что справится. «Справился, чёрт возьми.» — Надломлено ругает себя парень в голове. — Ньют, ты совсем уже?! — Раздается обеспокоенный голос тренера, что уже спешит к упавшему парню, — Ты мог разбить себе что-нибудь, чертов шанк, мог повредить и без того слабые конечности. Тебе и вовсе запрещено вставать на лёд, что уж смотреть на него! Под безумные нотации второго отца, Ньют не может сообразить, что ему делать дальше: Встать или продолжить глотать собственный позор вместе с бесконечной влагой из глаз? Кажется, разбилось что-то другое. Разбилось хрупкое юношеское сердце, что горело пламенем мечты. — Ньютон Кеннеди! Ты планируешь возвращаться на лёд или стараешься всеми силами лишить себя возможности? — Алби, склонившись над безвольной тушей, внимательно изучал чужое бледное лицо, а затем, покачав головой, развернулся к остальным участникам — Перерыв 10 минут. — Не нуди, старьё, — взвыл Ньют, переворачиваясь на другой бок чтобы развернуться и приподняться на руках. Из-за скользкого льда было труднее, а с ногами, которые восстановились совсем недавно и не слушались своего хозяина — еще сложнее. — Дурачье, — плюёт Алби и помогает парню встать, сразу же перекидывая его руку через плечо, а следом прилагая все усилия, чтобы дотянуть того без каких-либо происшествий в опасное место. — Врачи запретили тебе двигаться, а ты все равно здесь и отчаянно ищешь попытки что-нибудь, да сломать. — Я устал лежать и ничего не делать, шанк, понимаешь? — Он с немой надеждой смотрит на старшего, ища поддержки в лице тренера, — Я кататься хочу. Хочу жить своей мечтой и успехами, а не разучиться ходить и умереть в своем очаге безумия. — Ты идиот на своих куриных ножках. Они совсем слабые, — Он кивает на тощие ноги что были скрыты под домашними штанами, — На таких ты только танец маленьких утят станцуешь. — Я буду ходить в качалку, постепенно верну прежний образ жизни и наконец забуду про суп своей матери, — Мысленно перекрестился тот, прикрывая глаза и морщась от неприятной боли, а, может, вкус супа вспомнил. — Побойся отца своего, идиот! твоя мама прелестная женщина и суп у неё отпадный, — осаждает того тренер, а Ньют, решивший все-таки прикусить язык, так и не отвечает, закатывая глаза. Алби его пыл понимает. Сам когда-то рвался и горел настолько сильным оптимизмом, что остановить его мог разве что апокалипсис. Юношество его уже за высокими горами, он его себе испортил, слишком сильно поспешив с собственным решением. Поэтому Ньют не должен был повторить чьи-то никчемные ошибки, лишившись вообще всего. Ему повезло и очень сильно, а вот Ньюту — вряд-ли. Его карьера и без того под угрозой, а покрытая вуалью загадочности авария лишь усложняет всю ситуацию в целом — парень сенсация, как и его признание, что спустя одиннадцать лет! одиннадцать лет уверенных и плавных движений на льду, он с горечью признает, что больше не в состоянии. Они сидят в тишине, на бортиках. Алби заботливо гладит того по плечу, то ли пытаясь успокоить, то ли предотвратить скорейшее увечье, потому что чужой пыл не гаснет, а лишь сильнее окутывает. Миша не скрывает это рвение в своих глазах и Дима просто не может оставаться равнодушным к чужой мечте. Кеннеди вольная птица, он уже совершеннолетний, решительный и вполне способен делать свой выбор. Но если этот выбор не в пользу его состояния, то Алби просто обязан дать юноше подзатыльника. Не смотря на всё, Ньют разрушен, сломлен, печален. Его разочарование выдает его осанка; взгляд, направленный в пустошь и подрагивающие плечи, вместе со сжатыми до по беления пальцами, удерживающими его за бортик. — Родители надавили на меня, — Начинает Ньют, сглатывая комок и позволяя словам слететь с губ, — Поэтому моё желание уйти было выбито больше насильно, чем по обоюдному. — Они переживают. — Твердо напоминает ему Алби, хмурясь и наконец отпуская парня, следом складывая руки на груди. Единственное оправдание, которое находит Алби, действует для Ньюта, как красный платок для быка на пустой арене. — Но я хочу вернуться! — всполошился парень, не скрывая своего разочарования, — Я так только старался, так стремился к успеху, чтобы вот так всё похерить?! Я способен стоять на льду, я способен двигаться и выполнять трюки, дай мне только разогреться и я тебе бильман сделаю! — Не нужно, я вижу всё и так, — Тяжело вздыхает Алби, давая немую надежду парню на хорошее продолжение. — Но нет. Он видит, как в чужих глазах все снова рушится. — Послушай, Ньют, я был бы рад дать тебе снова ту возможность тренироваться, но сейчас, я боюсь, ты не способен на это. Я не говорю тебе, что на это твоя карьера окончена. Дай себе восстановиться и ты снова станешь звездой. Я в тебе ни капли не сомневаюсь. — Ты меня не слышишь, совершенно, — на грани слышимости шипит блондин, склоняя голову ещё ниже. — Нет, шанк, Ты меня не слышишь. Никто тебе не враг — ни родня, ни врачи, ни я. Никто из нас не желает тебе плохого. Мы хотим дать тебе лучшее, что остаётся. — Жалкая и угнетающая надежда, которая вот-вот растворится? — В мальчике просыпается что-то отдалённо напоминающее уверенность. Он поднимает глаза и смотрит в чужие. Ищет что-то, что может растворить его отчаяние. — Ты знаешь, что родители не дадут мне выйти на лёд снова. — Ты волен принимать свои решения сам… — Именно поэтому я говорю тебе чётко и ясно: «Я.Хочу.Выйти.На.Лёд»! —… Но не сейчас. Ни в эту минуту. Никто не возьмёт на себя такую ответственность. Угнетающие секунды тишины, наполненные жалостливой и удушающей болью заставляют разрываться не только сердце Ньюта, но и самого Алби. Каждый из них видит ситуацию по-своему, каждый из них понимает, как можно и как нельзя. Ньют — вольная птица, но ей не повезло разбиться, упав в морскую пучину отчаяния. Он выбирается, пытается изо всех сил и этот огонь тренер в нём уважает, ценит. Ценит, как ни у кого прежде не ценил — Ньют его золотая медаль. И прежде всего на кону состояние подростка, которым правит обида. — Извини, Ньют. — С горечью отрывает от сердца Алби и не смеет больше смотреть в чужие глаза. Прячет свои и уходит, давая понять, что большего он от него не дождется. Ему действительно жаль. Ньютон Кеннеди был замечен возле клуба, в котором ранее значился, как ученик и медалист. Может ли это что-то значить? Неужели, звезда готовит всем неожиданный сюрприз? Напоминаем, что совершенно недавно близкие и сам парень сообщил о своем решении покинуть лёд, но неужели это был ход, чтобы дать конкурентам фору? Ньют который день чувствует себя ни в своей тарелке. Сидя в семейном кругу за столом и поедая любимый салат, приготовленный заботливой материнской рукой, он сжимается, начиная напоминать собой ёжика, свернувшегося в клубок, что вот-вот готовится выпустить колючки. Но под напором жестокого отцовского взгляда он лишь прячет их, сдаваясь. Обстановка с самого утра не особо радовала. Диалог сначала с тренером, что знатно подкосил последние надежды, а затем диалог с менеджером о возможности вернуться на лёд так вообще разбил его в пух и прах. А теперь, семейная идиллия рушится огромным наплывом статей из интернета, и если мать смотрит с сожалением, то отец готовится обходиться с ним по всей строгости. — Ньютон, — мужской голос разрезает тишину сталью, жестоким взглядом прямо впритык, — Зачем ты себя так подставляешь? Мы же всё это обсуждали: Ты не можешь выйти на лёд. Не сейчас. Ньютон все слышит, Ньютон всё прекрасно понимает. У Ньюта нет никаких проблем, кроме огромного количества гематом по всему телу и травмы ног, а ещё, кажется, отношения с родителями знатно так рушатся из-за активной самодеятельности парня. Ньют прекрасно понимает как чужое беспокойство, так и чужую злость. Он сам преодолел эти стадии, принял всё как есть и взял себя в руки, но сейчас, сидя здесь за столом и не разрешая себе прикоснуться к еде, он постепенно сдувается. Чужой напор понемногу остужает его пыл. Слова так и напрашиваются сорваться с кончика языка, мол, да, пап, я все понимаю. Я не могу вернуться на лёд сейчас, но вернусь ли я туда позже? Вот в чём заключается вопрос и неоднократная попытка решить всё самостоятельно. Он не доверяет никому, кроме себя. Берёт всё в свои руки и плюет на чужие слова утешения — знает, что все будет иначе. Всё будет против него. — Мы не желаем тебе зла, сынок, — наконец вступается мать нежным, трепетным голосом, — Мы гордимся тобой и твоим талантом. Но пойми… Сейчас тебе нужно восстановиться, пройти нужную терапию, а уже потом возвращаться. — Ты позволил себе такую вольность, как просто взять и заявиться на своих двух на каток, всполошив чуть ли не всех журналистов в округе. Ты хоть понимаешь… — Мне нужно было приехать туда на инвалидной коляске и показать, что я весь такой несчастный, ничего из себя не представляю и вряд-ли что-либо смогу? Нервы начинают сдавать. Ньют себя не собирается жалеть или утешать. Ему хватило шести месяцев, что он провёл в отчужденной больничной палате с медсестрами, таблетками, кучей обезболивающих и кучей омерзительных шрамов на собственных ногах, которые едва ли мог чувствовать. Последнее, что ему нужно — жалеть себя, чтобы окончательно погрязнуть в безысходности. Родители едва ли могут его понять — ни им, ни их карьере не угрожает никакой кризис. Они полноценные, имеющие при себе то, что им нравится. А у Ньюта будто бы сердце вырвали, кислород перекрыли и смысла жизни лишили, заставляя забыть о своём красочном будущем. И никто не способствует скорейшему восстановлению. Это парадокс и никто друг друга не понимает. — Я не агнец Божий, отец, — выплевывает Ньют и ловит себя на мысли, что придется обо всем этом пожалеть. Он сжимает вилку в руках и не позволяет себе ее отпустить. — И чего ты этим добиваешься? — хмыкает он, смотря на сына с надменностью. — Я хочу, чтобы меня поняли. — И дали карт-бланш? Что потом? Ещё несколько лет пролежать в больнице? — Отец искусно владеет столовыми приборами ровно так же, как и режущими словами. — Я не пойму, тебе там мёдом намазано или что? Хочется в упор выкрикнуть, что «Пап, это моё будущее!», но пытаться что-либо ему доказать равно говорить со стеной и жевать гудрон. Его состояние при этом никак не изменится, только затратишь усилия и с какой стороны не посмотри: это бесполезная война с совершенно разными взглядами. Отношение отца впервые кажется ему настолько предвзятым и на секунду даже проскакивает, что не в волнении дело, а отцу это просто безразлично. Тогда какое ему вообще дело до того, почему он ошивался рядом со местом, где провел лучшие годы своей жизни? Сжатая в руках вилка не ломается, не трескается и не рассыпается меж чужих пальцев. Он всё ещё крепко держит её, сжимает до по беления костяшек и чувствует только глубокое разочарование в своем окружении, которое в эту минуту кажется совершенно чужим. Взгляды семьи направлены на него, но поддерживать зрительный контакт он не в силах. Он с треском провалился, отпуская себя и запихивая все колкие слова глубоко в глотку. Там они встанут ему невысказанным комом, зато меньше проблем и разрушенных надежд. Самое главное, что он выжил и дышит, верно? Единственное что осталось ему сделать — проглотить остатки еды и исчезнуть в своей комнате, больше не желая ни слушать, ни спорить. Провести обездвиженный полный день означало сойти с ума и погрязнуть в скуке. Этого ему не хотелось, как ни крути, даже если телефон в руках и ничего не остаётся.

***

Оставшиеся дни Ньют проводит в попытках собрать себя по кусочкам. Этакая терапия, где на неопределенное время мальчик ищет себя в чем-то другом, позволяя себе такую вольность, как очень сложное ничегонеделанье. — Итак, пока я свободен, нужно найти для себя то, что поможет мне отдохнуть… — Причитает юноша задумчиво, сгорбившись на кровати, — Значит, нужно что-то менее травмоопасное, более спокойное и усидчивое… Вот только что? — Да не могу я так! — рычит в воздух Ньют и падает на кровать всем телом, раскинув руки в стороны — это ведь невыносимо, нужно срочно что-то искать, пока не свихнулся. Рисование отпало сразу же — «палка, палка человечек…», почему эта линия похожа на мою спину и какого хера краски растеклись по всеми рисунку?! Возмущение бьет через край и Ньют понимает — если бы ему дали выбор рисовать или прочитать «Война и мир», он бы лучше просто повесился. Выбор невелик, но приятен. Следующая жертва — цветы. С ними у Ньюта отношения слишком напряженные и даже в какой-то степени ненавистные. Что ж, пришло время тропа «от ненависти до любви» и бесконечное количество книг для изучения цветов, строения, как ухаживать за ними. Проще было бы завести себе кактус, поставить на подоконник и просто читать ему Библию, поливая святой водой. На большее он не рассчитывал, поэтому взял на заметку и пообещал завтра купить два горшка и всё нужное. Ещё в детстве им двигало желание держать музыкальный инструмент в руках. Сначала ему позарез захотелось изливать мелодию душу через клавиши фортепиано, выдавая самые нежные ноты из под пальцев. Хотелось очаровывать своей музыкой всех и каждого, чтобы раз и навсегда; чтобы воздух из лёгких выбивало одной нотой; чтобы мелодия проникала не только в мозг, но и в сердце. Было неважно, какое оно: разбитое или целое - он все желал собрать по кусочкам, пропитать тёплой кровью, пуская по венам солнечные лучи мелодии. Хотелось высказаться не только эмоциями, но и музыкой. Хотелось взывать к чужому вниманию, к восхищенным крикам и тихому отцовскому «Горжусь». Хотелось доказать, что он может. Желание было настолько сильным, что родители действительно записали его на занятия к репетитору, но не срослось. Фигурное катание требовало к себе слишком много внимания и отдачи, поэтому пришлось оставить это и забыть. Пару раз он даже держал в руках скрипку. Лёгкую, красивую, приятно холодящую нежные юношеские руки. Ньют ловко мог управлять и держать в руках смычок, плавно и оточенным движением проходя по струнам. Это было трудно, но лучше и приятнее гитары, хотя сложнее всего было держать осанку, не позволяя себе опустить плечи. Зато пальцы были в порядке и никакие мозоли им не вредили. И что теперь? Теперь можно вернуться к былому? Взять в руки гитару, или, может, попробовать барабаны? Парень скован и упрятан в душевной глубине боли, задыхаясь. Осталось только слёзы на щеках почувствовать и смело провозгласить себя сломанным. У Ньюта был свой путь, которого он придерживался, который он лелеял и не собирался поворачивать куда-то, но став эпицентром боли, он позволил ей пройтись по нему, как камазом, переломав все кости и заставив выплюнуть сердце. Внутри все нещадно жгло, разрывало и болело. Неужели кто-то займет его место, покроет его славу своей собственной и испепелит всю память о Ньюте, а ему придется смириться, не предприняв не единой попытки? Начиная бежать с восьми лет, он так и не смог добежать до финиша, потеряв свою гордость где-то по пути. Остается только проглотить её, признать себя проигравшим. Стало совершенно плевать сбой системы ли это, магнитные бури или разрушающие штормы — Ньюту ничего не остается, кроме как признаться себе, что он слишком слаб перед всеми этими людьми и их идеями. Признать свою беспомощность и сломиться под натиском? Или сделать выбор?