Удовлетворение

Иви задается вопросом, каково это — заниматься любовью с идеей. Она не может перестать размышлять об этом. Иви думает, что его оскорбило бы, что, когда они читают, слушают музыку или говорят о политике, она считает его человеком из плоти и крови, наличие которого он сам отрицает. Но он никогда не был обижен. Обеспокоен. Противоречиво. Никогда не обижен. Устав от философии, заигрываний и яиц на завтрак, она однажды попросила его рассказать ей самый неприличный анекдот, который он знал. Она намеревалась сравнить его со своим собственным, но то, что он рассказал, повергло ее наповал в истерике, лишив способности говорить. Он был в восторге. Странно, как мы приспосабливаемся к языку тела, думает она, что ей удалось угадать удовольствие от мужчины в маске, одетого сплошь в черное. Она жаждет этого удовольствия. Она смотрит поверх своей книги и мечтает об этом. Правильный наклон его головы кажется ей невыносимо эротичным, эта постоянная улыбка — только один раз она видела подобную улыбку у мужчины, у настоящего мужчины, с настоящим лицом, только одно это вызывало такое удовлетворение. Но он всегда выражает свое удовлетворение под маской. Это расстраивает. Она хочет, чтобы он ценил ее по достоинству. Иви прячется за книгой, когда он поворачивается в ее сторону, и думает, не может не думать о том, как ей хочется, чтобы его руки были на ней, как она хочет, чтобы ее груди обхватили руки в толстых перчатках, как она хочет притянуть эту удовлетворенную маску к своей шее и почувствовать, как, приоткрываясь, двигаются губы, а за ними — зубы. Но нет. Его все устраивает. Иви знает, что это неправда, но маска подрывает ее авторитет. Но этот удовлетворенный, эротичный взгляд, направленный на все: от роз до завтрака, от шпаг до телевизора, на нее, на ее утреннюю рутину, на ее головную боль, на ее горечь, когда Иви знает, что он только выслушает и кивнет. Его мнения. Его проблемы. Его тесты. Его бессмысленная болтовня. Его легкомысленный смех. И все это исходит от клоунского лица, которое Иви так и хочется зажать у себя между ног. Но что, по ее мнению, оно могло бы там делать, кроме как быть металлическим, неподвижным и холодным? Кроме как с удовлетворением смотреть на то, что оно увидело? Она думает, может быть, этого было бы достаточно. Ее лицо вспыхивает. Она прячется за книгой и знает, что он смотрит на нее. Иви понимает, что он должен знать, просто обязан это знать, чувствовать. Что это за мужчина, который держит женщину в плену в своем логове и не следит за покачиванием ее бедер, не изучает ее блестящую нижнюю губу? Она представляет, как раздевается для него. Он был бы неподвижен. Он бы это одобрил. Единственный способ, которым она могла бы узнать и быть уверенной, — это забраться к нему на колени и почувствовать это. Но это было бы странно, потому что сама его реальность была странной, и ощущение чего-то подобного согревало бы его и делало по-человечески настоящим, таким, каким он не был, таким, каким он заставил себя не быть. Иви не могла, не хотела просить его пожертвовать этим, чтобы насытить свою животную сущность. Никогда, если только он сам не попросит ее насытить его. Но как, задается вопросом она. Одетой, думает она. Полностью одетой, помимо того, что было необходимо. В ночной рубашке, только что из душа, он обнял бы ее, прижав к стене, и она почувствовала бы то, чего, как она знала, никогда не почувствует, и она бы узнала. Он был весь в ожогах. Там тоже? Был бы ли он грубым? Все равно, она просто хочет, чтобы он был внутри, хочет, чтобы он разорвал ее на части. И Иви думает о том месте на нем, которое она знает, о том месте, которое она видела на нем. Линия его подбородка, где маска заканчивается перед тем, как начинаются волосы, и то место, которое время от времени обнажается — участок кожи, его настоящей кожи, достаточно большой, чтобы она могла прижаться к нему губами. Она представляет, как он содрогается. Содрогается, потому что она знает этот секрет. Он бы молчал. Он бы едва дышал. Но он был бы напорист. Он бы сжимал руками ее вздрагивающие бедра, наклонял бы ее, толкал, направлял ее туда, куда ему было нужно. И она бы подчинялась. Она бы стонала и мурлыкала, чтобы опровергнуть его молчание. Когда он бы кончал, то врывался бы в нее все сильнее и сильнее в течение этого долгого времени, но не издавал бы ни звука, ни единого вздоха. Она открыла бы ему все, в то время как он не открыл бы ничего, такова природа их отношений. Но он может удивить ее. Он часто удивляет ее. Может быть, думает она, с повязкой на глазах, мягкой, плотной повязкой, которая давит на глаза и не пропускает свет, он позволил бы ей прикоснуться к его неровной, обожженной коже и почувствовать скрытое человеческое тепло. Она могла бы обхватить ногами настоящие бедра, и когда прижимала бы его лицо к себе, губы приоткрывались и двигались. Но он бы по-прежнему молчал, без намека на низкий голос, который указывал бы на то, что он двигается с ней, в ней. Всего лишь навязчивая идея, не идея справедливости, а идея мужчины в его самом возвышенном проявлении, и она тоже, как она понимает, могла бы стать идеей, идеей женщины в ее самом гармоничном и восприимчивом состоянии, потому что это тоже было природой их отношений. Иви, настроенная и восприимчивая к его блеску, к его урокам, к его неизменному, удовлетворенному, радостному, постоянному выражению лица. Она бы прижалась к его неподвижному телу, его влажному и человеческому телу, прикоснулась бы губами к этому участку кожи, и боже... Нет, она бы никогда, никогда бы этого не сделала, но она это делает — она шепчет, что хочет его ребенка. Иви отчаянно хочет от него ребенка. Она хочет сохранить его сущность внутри себя и заботиться о ней вечно. Слова на странице ее книги расплываются. Ее глаза наполняются слезами. Она вытирает их. Но он видел. Она знает, что он видел. Он видит все. Играет музыкальный автомат, красивый напевающий голос и медленная и нежная мелодия. Она поднимает глаза от книги, а он стоит, сложив руки, довольный, и это удовольствие она научилась угадывать по силуэту мужчины, с которым живет, но которого никогда не видела. — Иви, — спрашивает он, — не хотела бы ты потанцевать? — Я бы с удовольствием, — отвечает она. Она бы с удовольствием. Она бы с удовольствием танцевала с ним вечно.