Пусть будет так

Старый товарный поезд, совсем не предназначенный для перевозки пассажиров, уверенно проезжал сквозь ночь, тая в недрах своих вагонов безбилетников, которым не требовалось наличие подтверждения для пребывания на нем. Для Саргаса это было в диковинку. На деле и вовсе шоком, поскольку тем самым путешественником, незаконно проезжающим через границу, был именно он, ехавшим отнюдь не во главе состава, а ютясь практически в самом хвосте вагонов. К лучшему, или худшему, он был не один: на узкой койке, предназначенной для единственной персоны, неловко уместились двое. Петер мирно сопел, прижавшись лбом к груди своего спутника. Его дыхание ровное, глубокое — впервые за долгие месяцы без кошмаров, без вздрагивания в холодном поту с отпечатком липкого ужаса на лице. Пальцы проводника бессознательно сжимали край рубашки уже бывшего начальника поезда, словно боясь, что привычное тепло исчезнет. Саргас не спал, погруженный в собственные тревоги. «Поставщик Решимости» — новейший локомотив, который был вверен ему лично в руки, и на котором он несколько месяцев колесил по всему Великому Государству, должен был принести себя в жертву, растворившись в огне ядерного взрыва, но так и не сделал этого, а теперь будет разобран инженерами другой страны или же ходить по уже совсем другим рельсам, открывая своим пассажирам совершенно иные виды. При этой мысли он испытал странную тоску. Его миссия, к которой он столь тщательно готовился, обернулась безоговорочным провалом. И все из-за кого? Какого-то проводника. Даже двух, что слились в единый дуроломный тандем, на пару порушив все его планы. Был ли он против? Теперь он сомневался, пытаясь найти ответ на этот вопрос. В конце концов, он сам был всего лишь расходным материалом в руках своих господ, безопасность которого была наименьшим из их приоритетов. Никто не давал гарантий, что он остался бы невредим. Даже вернувшись на родину его не ждет ничего, кроме тюрьмы в лучшем случае, в худшем — расстрела. Впрочем, майор бы еще поспорил, что из этого хуже. Теперь же он бесправный гражданин пока еще неизвестной ему страны, с наспех подделанными документами, на железных колесах мчался далеко от Вальверде, еще дальше от Великого Вождя, так далеко, что ни одна заправская ищейка не вынюхает след. Он знал, что будет трудно, но надеялся, что той суммы, которую он получил за сбыт продуктов с собственного же поезда (о чем ныне не забывал упоминать при каждому удобном случае, под закатывание глаз проводника), хватит хотя бы на год спокойной жизни, тогда им с Петером не придется ни о чем волноваться, они успеют обжиться на новом месте, выучить язык и местную культуру. В новом мире, где нет нелепых запретов, нет слежки, доносов и душащих директив. И все же, было тяжело оставить прошлое. Словно все те прожитые годы в тотальном контроле на поводке у тирана навеки оставили неизгладимо глубокую борозду на его шее. Хотя, собственно, что его держало в прошлом? У него не было семьи и он никогда не собирался ею обзаводиться, искреннее веруя в то, что семья — это слабость, обуза, которая потянет его за собой на дно колодца, стоит лишь одному из них оступиться, проштрафиться или тяжело заболеть, требуя для выздоровления дорогие заграничные лекарства, купленные из-под полы. Заботиться только лишь о себе было проще, удобней. Теперь же… Забавно, как фактически незнакомый ему человек за несколько месяцев стал ближе всего на свете. Он лежал на спине, уставившись в потолок, чувствуя, как каждый вдох Петера отдается в его собственном теле. Это странное, почти невыносимое ощущение — чужое тепло, доверие, с которым тот прижимался к нему, как к последнему якорю в бурю. «Черт возьми, что это вообще такое?!» — мысли путаются, но тело не двигается, не отталкивает. Этот несносный проводник первого класса, ходячая катастрофа с целой выставочной коллекцией скелетов в шкафу, пребывающий в глубокой апатии, скрываемой за маской вечного оптимизма на лице, и есть то, ради чего он укусил руку своих прошлых хозяев. Скажи ему об этом кто-то, когда он только заступил на новую должность, Саргас бы подумал, что этот некто сумасшедший. Он бросил все, потерял все, свою должность и имя, все былые регалии, чтобы пуститься в бега ради сомнительной перспективы сохранить свою жизнь. Их жизни. Должно быть, Смит сейчас счастлив, воссоединившись со своей дурацкой семейкой и проклятым котом. Он осторожно повернул голову, разглядывая профиль Петера в полумраке. Без обычной насмешливой ухмылки, без фальши — просто уставший человек, наконец нашедший покой. «Почему именно с ним? Почему именно здесь?» Майор ощущает, как что-то в груди сжимается — не злость, не раздражение, а что-то другое, более опасное. Что-то, что заставляет его медленно, почти против воли, притянуть Петера чуть ближе, чтобы тот не съехал с узкой койки. «Если он проснется, я скажу, что это ему просто приснилось», — решает Саргас, но тут же понимает абсурдность этой мысли. Они уже слишком далеко зашли, чтобы подобная неловкость могла смутить кого-либо из них, а он продолжает делать вид, будто ничего не происходит, отчего выглядит лишь нелепей, отрицая очевидное. Возможно, поэтому даже во сне проводник без всякого стеснения обвивал его словно Кракен, по-хозяйски закинув ногу на его бедро. Как ни ерзай - не выкрутишься, только падать обоим со скрипучей койки. Пожалуй, это была идеальная метафора их отношениям. И он сам не понимал, почему ему это нравится. За окном мелькали редкие огни, и на секунду в их свете Петер кажется еще моложе, еще беззащитнее. Саргас устало вздыхает. «Ты слишком дорого мне обходишься, черт тебя дери», — но рука все так же лежит на талии проводника, пальцы слегка вцепились в ткань рубахи, будто удерживая не только его, но и что-то внутри себя. А поезд мчался вперед, унося их сквозь ночь — туда, где, как он надеялся, уже не будет ни званий, ни войн, ни необходимости прятаться. Петер во сне плотнее прижимается к нему, и Саргас позволяет себе ненадолго прикрыть глаза, зарывшись носом в его непослушные волосы. "Пусть будет так."