Дары Тиамат

***

      Ночь, с которой все началось, была летней, жаркой и влажной. Возможно, в одну из таких же ночей был сотворен мир — первозданный, хаотичный, как дитя капризный и нестойкий.       Легенды не рассказывают о таком, но он уверен — все началось именно с такой ночи.       Ли Минхо ходит по морям не один год, и не один год он с гордостью носит треуголку капитана пиратского судна «Дары Тиамат», и к таким влажно-липким ночам ему не привыкать среди зноя южных морей. Ли Минхо видел много на своем недолгом, но насыщенном веку: города, страны, людей. Он видел, как люди богатели и беднели, плакали и смеялись, рождались и умирали, и Ли Минхо знает много об этом мире. Достаточно много, потому что пират не может не знать.       Ли Минхо знает легенду о богине-прародительнице всего сущего на земле. Когда-то Тиамат была хаосом-океаном, но от ее великого начала родились суша, моря, реки и горы, и Тиамат дала жизнь всему живому на земле из своих первородных вод. Всесильная и мудрая, богиня правила долго, питала земли, баюкала моря, благоволила морякам и наказывала тех, кто ей перечил, а когда Тиамат умерла, ее гробницей стал неприступный остров южных вод, настолько запрятанный далеко в океане, что по легенде ни одному капитану не удавалось его найти, а если те и находили — то их корабли разбивались о скалы и сносились ветрами, оберегавшими остров.       Легенды говорят, что гробница Тиамат — несметная сокровищница, куда сносили дары ее последователи многие и многие сотни лет, пока последний из тех, кто чтил и поклонялся древней богине, не погиб, унеся тайну прохода к острову с собой в могилу.       Легенда Тиамат могла бы быть просто сказкой, но однажды Ли Минхо — капитану судна «Дары Тиамат» — приснился сон, в котором он добрался до сокровищницы и получил благословение богини.       Тот, кого богиня благословит, никогда не утонет в ее водах. Тот, кто получит поцелуй Тиамат, будет плавать вечно.       Сон был такой красочный, подробный и настоящий, что Ли Минхо начал искать путь к гробнице.       Он по кусочкам собирал информацию из старых архивов и сказок, слушал небылицы, ходил по морю с блокнотом, в который выписывал все, что слышал и видел, и однажды в одной из таверен капитан услышал о некоем ясновидце-отшельнике, что живет в южных водах и предсказывает судьбу, да так точно, что люди, обращавшиеся к нему за помощью, помалкивают, дабы беду не накликать.       Тогда Ли Минхо подумал, что это его шанс — ясновидящий, который увидит его судьбу и расскажет, нашел ли капитан гробницу Тиамат.       Ясновидца тоже пришлось поискать немало времени, но наконец «Дары Тиамат» высаживаются на одном из южных островов, маленьком и безлюдном, и там — в переплетении лиан и островных рек, там, где деревья вырастают прямо из воды, оплетенные цветами и змеями — Ли Минхо находит исхудавшую хижину, в которой его — незнакомца — ясновидец приветствует по имени.       — Интересно называется твой корабль, — хмыкнул тогда ясновидец, загадочный, странный, такой, что Ли Минхо сидел у него за столом напрягшийся, выжидающий. Ясновидец был не таким, каким его описывали слухи: он не был слишком юн и не был стар, не был женщиной, как уверяли некоторые, и не был уродлив. Напротив, он был молод, смугл, учтив, но все же сквозила в нем некая опасность то ли в чертах лица, то ли в движениях — потому Ли Минхо не отводил взгляда от того, кто представился ему «Джисоном». — «Дары Тиамат». Сам придумал?       — От прошлого капитана остался, — ответил Минхо нехотя. — Кэп погиб во время абордажа, треуголку, саблю и корабль передал мне. Корабль старый, кто его так назвал — уже и не вспомнить.       Ясновидец хмыкнул — то ли довольно, то ли лукаво — и сел напротив пирата за стол, пальцами гася огонек подтаявших свечей.       И сказал тихо:       — И правда на судьбу похоже.       Ясновидец предсказал: поход будет трудным и долгим, на пути команды будет не одно испытание, а скитания продлятся дольше года. Будут и штормы, и ведьмы, и кракены; будут отвесные скалы над парусами, будут морские черти, будут другие пираты, желающие поживиться добычей, и проклятия непознаных земель. Будут мертвецы, восставшие из могил, будут бои не на жизнь, а на смерть, будет голод, будут болезни, будут все несчастья, какие только судьба может послать человеку, преследующему свою цель…       — А гробница? — оборвал пират, и ясновидец открыл свои глаза, продолжая держать Минхо за руки. Минхо вглядывался в темные зрачки, подернутые дымкой, будто ясновидец глядел не на него, а сквозь, будто видел то, чего было и не было, но Минхо хотел знать только один ответ. — Я найду гробницу Тиамат?       Ясновидец моргнул. Его взгляд прояснился, взор стал четким, настоящим, и он улыбнулся мягко.       — Найдешь. Ни живым, ни мертвым ты найдешь сокровищницу богини. И все, о чем мечтал, получишь.       Этого пирату было достаточно. После предсказания он покинул хижину и вернулся с командой на борт.       Он отдал приказ старпому, а тот в голос разогнал матросов по местам, и паруса натянулись, канаты завязались — и «Дары Тиамат» снова вышли в открытое море.       Только позже, когда капитан вернулся в свою каюту, он увидел разлегшегося на кровати ясновидца, который подмигнул ему, подбрасывая монетку (на ней он тоже гадал), и спросил:       — Про испытания я тебе рассказывал, а как ты их обходить собираешься, капитан?       Не хотел капитан брать незнакомца-ясновидящего с собой в плаванье, но голос его — сладкий, ехидный, хитрый — был громче раздражения в душе пирата, и тот нехотя, но согласился. Сказал сидеть тихо да помалкивать, а говорить только когда спросят, но уже в первый же день ясновидец пошел наперекор наказу, начал своевольничать, лезть в дела, в которые не просят. Со штурманом сдружился, к старпому лез да все вокруг капитана ошивался надоедливой мухой, а как беда какая настигнет — в пекло бросался, лез под руку и делал все, чтобы беда стала еще пуще.       «Лево руля» — командовал Минхо во время шторма, а Джисон перекрикивал «право руля! курс на скалы!» — и отпихивал рулевого, самому беря в руки руль.       Капитан злился, ругался, велел запереть Джисона в трюме, а тот смеялся — сумасшедший — и каждый раз умудрялся из-под горячей руки ускользнуть.       А потом говорил, что так с судьбой в догонялки и играют: сумасшедше и непредсказуемо.       — Знаешь, чего судьба не любит? — говорил ему Джисон, улыбаясь и голову рукой подпирая, чуть захмелевший от эля поздней ночью, когда матросы разошлись по койкам, а Минхо остался с ним один на один обсудить их дела. — Глупостей. Судьба может сломать все: жизнь, веру, решимость. Судьба может обуздать любовь, может растоптать праведный гнев и храбрость, может обыграть стратегию, но не любит она именно глупости. Потому что глупости судьбе неподвластны. Судьба не делает глупостей. Их делают только люди.       Тогда капитан и понял: все это время ясновидец его спасал. Каждой своей выходкой, от которой мурашки бежали по коже и гнев расцветал в груди, каждым необдуманным, напрасным, глупым движением — так Джисон портил судьбе планы, не давал потопить корабль, не давал сожрать матросов кракену, не подпускал смерть к «Дарам Тиамат».       Каждый день — как только что случалось — Джисон портил судьбе ее скверные планы, защищая «Тиамат» и ее капитана.       «Дары Тиамат» продолжали свое плаванье.       Они собирали обрывки древних карт по старым храмам и гробницам, убегали от чудных аборигенов на островах, отстреливались от других пиратов, и Джисон всегда был с ним, рядом, стоял плечом к плечу и делал абсолютные глупости, например, подставлялся под пушечные удары так, что у Минхо кровь в жилах стыла и он прыгал к нему, даже не думая, что будет дальше, лишь бы не дать дураку принять ядро своим животом. Или же Джисон нырял в воды к сказочным русалкам, и Минхо с криком прыгал за ним, бросая мушкет и саблю, лишь бы дурака вытянуть из воды, а в итоге они выходили на берегу оба мокрые, смеющиеся, потому что в суматохе смогли вырвать у одной из морских чудищ чешую для обряда.       Они праздновали победы элем, они ловили друг друга на трескающихся мачтах, и когда Минхо сам впервые сделал глупость — поцеловал ясновидца, мокрого, прилизанного, уставшего от погони прямо посреди его крика о том, что «вот сейчас, кэп, пора бежа.!», Минхо даже не думал о том, что ломает судьбе планы.       Он думал о том, что Джисон — мокрый, запыханный, сияющий от соленой воды и пота, посреди грохота мачт и звона сабель — самая большая в его жизни глупость.       Но самая приятная.       Их плаванье продолжилось, и капитан больше не злился на то, что ясновидец сует нос не в свои дела. Он тихо улыбался, когда видел, что Джисон снова пристает к старпому со странными вопросами, а тот лениво и нехотя отвечает — но отвечает — и тихо наблюдал, как по вечерам Джисон садится к штурману, подсказывая ему пути на карте, потому что он снова что-то увидел.       Их плаванье продолжилось так, будто все встало на свои места, и даже беды будто бы сами стали обходить их стороной.       Только Джисон как-то похмурнел.       Он улыбался и шутил, ехидно отсмеивался и ерничал, как и раньше, часто говорил уклончивыми дразнящими загадками, но Минхо видел — только он отворачивается, как его взгляд устремляется вдаль, за пределы палубы, не на воду, а будто сквозь, и видел эту складку меж его бровей, напряженную и тихую.       По ночам он прижимал ясновидца к себе, пальцами очерчивал рунические письмена на его плечах, спине, шее, шептал, что все будет хорошо, что вдвоем они со всем справятся, и что что бы то ни было, что бы он ни видел — Джисон может об этом сказать.       Джисон отсмеивался тихо, целовал Минхо в грудь и жался ближе, говоря, что все уже хорошо. А о большем он и думать не хочет.       В день, когда они наконец находят остров Тиамат, Джисон тих и странен, как никогда раньше.       Они пережили страшный шторм, пока добирались до берегов, их корабль швыряло о скалы, и Минхо изо всех сил делал глупости, вытворял сумасшествия, только бы оставить взбеленившуюся злодейку-судьбу в дураках. «Дары Тиамат» смогли войти в узкий коридор между скал, и как только каменная гряда осталась за спиной, шторм затих — и впереди раскинулся пологий, безлюдный заросший остров.       Команда ликовала и кричала, прославляла своего капитана, и Минхо не сразу заметил, что Джисона рядом нет.       На корабле его не было.       Он прочесал остров, команда дважды обошла все пляжи, Джисона искали и выкрикивали по джунглям — он будто сквозь землю провалился, и больше всего Минхо не хотел думать о том, что шторм забрал Джисона в свои темные воды как плату за их проход.       В сумерках выбора не осталось, старпом сказал, что надо идти дальше, иначе они все сгинут на этом проклятом острове.       Команда двинулась в джунгли на поиски гробницы Тиамат во главе их капитана Ли Минхо.       Который достиг своей цели, но потерял в ней всякий смысл.       Путь к гробнице лежал через вековые заросшие джунгли, и за это время их команда потеряла несколько матросов; ловушки, заложенные много лет назад последователями Тиамат, по-прежнему работали, и одному из матросов пробило череп тонкой стрелой, другой — угодил в яму с ядовитыми змеями.       Ли Минхо шел дальше, подгоняемый гневом, отчаянием и оставшимся в ушах криком.       Он не сомневался, что судьба нагнала его здесь, на острове. После того, как забрала у него Джисона.       В сокровищницу проход был один, и как только он вошел в нее, двери за его спиной сомкнулись, отрезая капитана от команды, и старпом молотил руками с той стороны, звал Минхо, просил дождаться, но Минхо не слушал: он, как зачарованный, прошел вперед по усыпанному драгоценностями коридору, освещенному светом факелов, куда его вела какая-то сила.       Она тянула его, как канат тянет шлюпку на воде, и он плелся за этой тягой, не думая и не соображая.       Когда он вошел в круглый зал, то увидел стул.       Напротив него сидел Джисон.       Минхо застыл, как вкопанный; дымка развеялась, и его отпустило, и он неверяще позвал его, радостный и неверящий, будто в момент умерший и переродившийся, потому что вот он — его Джисон, его глупый ясновидец, его любовь, его спасение, его смысл и…       Как он выжил?       Как он попал в сокровищницу раньше него?       Минхо не знал.       Джисон же грустно улыбнулся, жестом приглашая его сесть напротив, и, когда Минхо занял свое место — ошарашенный, потерянный, со слишком многими вопросами в голове — тот заговорил, подняв глаза.       — Вот так все вышло, кэп, — улыбнулся Джисон так, будто ему больно, и Минхо от этого сперло воздух в груди. Комок застрял у него под ребрами, недвижимый ни туда, ни сюда, распирал его, жалил, пока Джисон улыбался ему и говорил: — Игры с судьбой никого до добра не доводят. Даже меня.       Джисон сказал, что видел это. Видел шторм, видел сокровищницу; видел тайную тропу к ней и то, как матросы погибнут по пути к гробнице Тиамат. Видел, как Минхо зайдет в этот зал, как Джисон будет ждать его здесь, на стуле.       Как Минхо выстрелит ему в грудь, потому как — вот оно: последнее испытание капитана Ли Минхо.       — Что ты знаешь о Тиамат, Минхо? — спросил Джисон, и Минхо сглотнул перед ответом, потому что не знал, не понимал, какая, к черту, Тиамат, какая, к дьяволу морскому, гробница, какая…       Какое убийство?       При чем тут Джисон?       — Тиамат — богиня хаоса-океана. Мать, породившая землю и моря. Та, с кого началась жизнь.       — Верно, — хмыкнул Джисон. Встал со стула, подошел, не спеша, к Минхо. Протянул ему руку. Потянул его на ноги. — Знаешь, что еще породила Тиамат?       Минхо не ответил, потому что не знал. Джисон шепнул сам. Грустно. С улыбкой.       Он сжал руку в своей — и ответил за них двоих.       — Она породила все, Минхо. Тиамат есть мир. Тиамат — судьба.       Минхо вздрогнул, когда Джисон достал из-за его пояса мушкет. Повертел в руках, разглядывая, провел пальцем по рукояти.       Вложил его в руку Минхо.       Приставил дуло к своей груди.       И взглянул в глаза.       Ладонь пирата — дрожащая, холодная — сжалась на древесине так отчаянно, будто это могло его спасти.       Их спасти.       Но что-то ему подсказывало, что в этот раз им не повезет.       В этот раз Джисон не сможет его спасти.       В этот раз не будет глупости, которая переиграет эту партию.       Взгляд Минхо размывается. Он не сразу понимает, от чего.       — Ты видел этот разговор? — спрашивает он тихо, сглатывая, и Джисон кивает, сжимая его руку в своей.       Говорит — видел.       — Почему?       Джисон молчит.       Минхо всхлипывает.       — Ты же видел это, — он шмыгает, смаргивая влагу, и говорит снова. — Ты все это видел. Почему не сказал, не остановил? Почему промолчал? Почему не спас себя, Джисон? Почему ты…       — Не видел смысла, — Джисон жмет плечом. Слабо, смирившись. Смотрит то ли виновато, то ли прося понять. — Нам и так простили слишком многое, а теперь… Нам — мне — поставили выбор: кто-то один из нас. И я решил, что это точно не будешь ты.       Не ты — думает Минхо — означает Я.       Подумать только: столько лет скитаться по морям, слыть грозой пиратов, обманывать саму смерть раз за разом только для того, чтобы в конце встретить ее вот так. В лице любимого человека, который падет от твоей же руки.       Если у судьбы есть чувство юмора, то крайне извращенное.       — Что я тебе сказал? — говорит Минхо тихо, сжимая дрожащую руку в ответ. Он видит, что Джисону страшно, но тот стоит, храбрец, и Минхо не вовремя думает, что ему довелось любить самого доброго, самого храброго и красивого человека в жизни.       Пусть он будет жить вечно — второго такого он никогда не встретит.       Не будет в миру другого Джисона, которого Минхо полюбит.       Ни за что и никогда.       — Ты сказал, что всегда будешь меня любить, — всхлип Джисона режет душу, тихий, почти незаметный, спрятанный; его глаза, влажные и добрые, блестят в отблесках факельных огней, и даже тысячи раскиданных вокруг драгоценностей не сравнятся с блеском его глаз. Ни один бриллиант мира, ни одно украшение со дна океана, никакая жемчужина не будет и в десятую долю настолько прекрасна, насколько его темные, глубокие глаза. — И выстрелил в упор. Давай же, Минхо. Ради нас обоих.       Минхо дрожит. Дрожь пробирает его насквозь — от макушки до пят. Его руки немеют, его горло раздирает от слов и рыдания, которые он сдерживает, его сердце рвется на куски от несправедливости, потому что — к черту эту Тиамат, к черту сокровищницу, корабль, команду, к черту все.       Дайте им уйти.       Вдвоем.       Вместе.       — Не получится, — шмыгает Джисон и смеется. — Я знаю, о чем ты думаешь, кэп. Я думаю о том же. Но не получится. Тиамат все сказала довольно четко.       Джисон смирился. Минхо видит это в его улыбке, в его взгляде — мягком, верящем. Таким же взглядом Джисон смотрел на него в его — нет, в их каюте — в первую их ночь.       В ту ночь Минхо боготворил губами каждую его родинку, каждую руну на его теле. Шептал молитвы и благодарности ему в кожу, сцеловывал стоны и слова любви с его губ.       В ту ночь Минхо не знал, что отдаст все, что у него есть, только за один шанс обмануть судьбу еще раз.       Хотя, возможно, у него есть в запасе еще одна глупость.       — Я люблю тебя, — шепчет Минхо, поднимая их руки к лицу. Он целует его кожу, прижимается к ней губами, будто хочет оставить клеймо — на них обоих. — Больше жизни. И всегда буду. На этом и том свете.       — Минхо…?       — Я знаю, что это глупость, — говорит Минхо, перехватывая мушкет пальцами. Он возводит курок, и глаза Джисона расширятся в страхе. — Но к черту это, Джисон. К черту судьбу.       Мушкет стреляет с хлопком. Тонкий завиток дыма вьется между их лицами.       Ужас на лице Джисона сменяется болью и криком.       Минхо падает на пол, перед его лицом — блеск золота и драгоценных камней.       Перед глазами смеркается.       Последнее, что он хочет увидеть — это лицо Джисона.       Рыдающее в молитвах о спасении к судьбе.

***

      Ночь, с которой все началось, была летней, жаркой и влажной. Возможно, в одну из таких же ночей был сотворен мир — первозданный, хаотичный, как дитя капризный и нестойкий.       Легенды не рассказывают о таком, но он уверен — все началось именно с такой ночи.       Джисон поднялся с кровати, разбуженный. Его разбудил не шум — в хижине и джунглях было тихо, остров защищает ясновидца от непрошенных гостей, отводит тех, кого он не приглашал и кого не хочет видеть, поэтому Джисон знал — на острове ему никогда не угрожает опасность.       Джисона разбудил вещий сон.       Обычно ему не снились вещие сны — судьба иначе давала знаки, являлась наяву, оставив его сон другим богам — но в эту ночь…       Джисон встает с кровати и одевается в рубаху.       Зажигает свечи на столе, подготавливает кости, вино и стол.       И садится ждать.       Он знает, что в эту ночь к нему придет человек — пират — и попросит заглянуть в его судьбу.       Он знает, что пирата зовут «Минхо» и он спросит его об гробнице Тиамат.       Джисон знает, что он поведет пирата в плаванье, потому как только он сможет уберечь его от тех испытаний, что обрушит судьба на его голову. Потому что сам он не справится.       Еще Джисон знает, что в конце он умрет.       Джисон это видел. Судьба ему показала.       И тем не менее — он знает — когда пират придет, Джисон заглянет в его судьбу. И попробует пройти этот путь еще раз.       Потому что ни корабль, ни остров, ни благословение на самом деле никакие не сокровища и не награда.       «Дары Тиамат» — это их судьбы.       И Джисон готов еще раз совершить эту глупость.