Зелёный?

      Утро было одним из тех, когда воздух застыл в напряжении, будто сам город ждал, что что-то вот-вот произойдёт. Для Андзю Юки это «что-то» начиналось с аккуратного сообщения, написанного с лёгкой ноткой будничности.

***

Anju → Tsubasa

      «Привет! Я бы хотела заглянуть сегодня ближе к обеду. У меня идеи по поводу костюмов для осеннего праздника — листья, тепло, золото, возможно что-то с перьями… Думаю, тебе будет интересно. И, если ты не против, я бы взяла с собой одну гостью. Она кое-что по музыке хочет уточнить, вроде старый минус и темп трека. Всё очень по делу, обещаю!»       Сообщение ушло. Андзю уставилась на экран. Внутри, несмотря на внешнюю невозмутимость — вулкан. Даже не из эмоций. Скорее… ответственности. Они ведь с Маки действительно вторгались в личное пространство. Но если сейчас не зайти — Цубаса так и останется заперта внутри себя. Ответ пришёл быстро. Пугающе быстро.

Tsubasa → Anju

      «Хорошо. Приходите.»       Никаких смайликов. Никакой точной реакции. Только: «Хорошо.» Андзю вскинула глаза на небо за окном и протянула:       — Вот и всё. Врата открылись. О, духи драмы, прошу — не дайте нам облажаться.

***

      — Уверена, что хочешь это сделать? — Маки чуть поправила шарф, подходя к Андзю. — Если она… ну, совсем не готова?       — Если мы не пойдём, то она не будет готова никогда, — спокойно ответила та. — Она не дура. Она всё понимает. Просто боится.       — А Хонока? — Маки взглянула в сторону школы Отонокидзака, куда светило слабое зимнее солнце. — Она уже почти не спит. Всё зубрит биологию, пытается понять хоть что-то. Вечно испуганная, но не сдаётся. По-своему — героиня.       — Так давай спасать другую, — вздохнула Андзю и открыла чат.

***

«Prism Four»

      Anju: Операция Листопад началась.       Maki: Если через два часа мы не выйдем на связь — пришлите Нико.       Nico: Свою младшую версию с острым языком? Или прямо меня?       Erena: Если не выйдете — скажите, что я отдам Цубасе весь свой лимит на кофе на месяц. Она вас простит.       Anju: Тогда мы точно рискуем!       Maki: …ладно. Пошли.

***

      — Вот и она, — произнесла Андзю, сворачивая на улицу, которую Маки бы назвала старинной. Многие дома будто отдавали чем-то… Самурайским? Возможно. Никаких модных бутиков. Просто красивые, будто сошедшие с фресок фасады и аккуратные клумбы. Жилой район, где окна светятся жёлтым вечером, а соседи здороваются друг с другом по именам.       — Ты бывала тут раньше? — тихо спросила Маки, шагая рядом.       — Пару раз. Когда мы только начинали с A-RISE и у нас не было денег даже на аренду зала. Цубаса водила нас сюда — репетировать на старом кассетном плеере. Тогда я впервые увидела, как она живёт. Не в дворце, не в башне из стекла, а в доме с историей. — Андзю хмыкнула. — И запахом кориандра с утра.       Маки скользнула взглядом по фасаду: Небольшой, но явно крепкий дом с классической сероватой японской крышей, своеобразными рельефными деревянными деталями и садом — где явно были растения будто с разных уголков мира… Возможно, так и было. И… удивительно — но в нём чувствовалась душа.       «Так вот вы кто на самом деле, A-RISE…» — пронеслось в голове Маки. Не холодные идеальные образы с обложек. А люди, по-настоящему вложившие себя в то, что делают. И, быть может, уставшие от того, что никто этого не видит.       Дверь открылась. Цубаса стояла на пороге — в простом домашнем свитере цвета мокрого мха (что особенно выбивалось посреди относительно тёплого дня), волосы собраны небрежно, глаза… глаза усталые, словно спавшие с книгой вместо подушки.       — Заходите, — тихо сказала она. — Надеюсь, это не надолго.       Голос был ровный, но Маки… почувствовала что-то ещё. Как у тех пациентов, что говорят: «со мной всё в порядке», но взгляд умоляет: «спроси ещё раз…»       Цубаса заметила вторую фигуру за плечом Андзю — и чуть удивилась.       — Маки Нишикино?..       — Мы с вами знакомы по фестивалю. Вы говорили, что старый минус A-RISE можно оживить. Я… подумала, вы не против, если я уточню пару технических вещей. — Маки чуть поклонилась. — Только по делу.       — Ясно… — Цубаса чуть отступила в сторону, открывая проход. — Заходите.       Дом внутри — как её голос. Немного тёплый, немного тихий. Чуть пыльный, с деревянным полом, заскрипевшим от первого шага Маки. На стене — пара старых фото. Девочка с короткими светло-каштановыми волосами и большой собакой. На подоконнике — цветы. Неряшливые, но живые.       — Проходите в гостиную, я сейчас принесу чай, — прозвучало откуда-то из кухни.       — Её родители почти всегда в экспедициях. Она в этом доме, можно сказать, живёт одна. Вот тебе и «блестящая жизнь айдола». — тихо произнесла Андзю, снимая обувь.       Маки задумчиво смотрела на фотографии.       — Никто в Отонокидзаке, наверное, даже не думал, кем вы были до A-RISE. Только — «ах, эти трое с обложек». А ведь они такие же, как мы. Только, может… гораздо сильнее скрывают усталость.       — Или учились скрывать её с детства, — пробормотала Андзю.       Когда Цубаса вернулась с чаем, она поставила чашки на стол почти машинально — словно не чай предлагала, а ритуал проводила. И снова села — прямо, но не напряжённо. Плечи чуть опущены. Взгляд на кружке.       — Так. Костюмы и музыка. Спрашивайте. Я слушаю.       Но в голосе не было ожидания. Не было интереса. И Маки вдруг поняла: ей правда всё равно. И это было страшнее, чем слёзы, гнев или истерика.

***

      — У тебя там рефрен не симметрично закрывается, — негромко заметила Маки, склонившись над ноутбуком. — Пальцы щёлкнули по таймлинии аудиофайла, обвели нужный отрывок. — Видишь? Первая волна — восьмёрка, вторая — шестерка. Это сбивает.       Цубаса кивнула, даже не взглянув на экран.       — Знаю. Это был эксперимент. Нам хотелось чуть сместить акценты. Чтобы не заскучали.       — Хм, — Маки прикусила губу. — Эксперимент получился. Но только ты и Андзю могли бы это вытянуть на сцене. А так… я бы подровняла.       — Делай, как считаешь нужным, — отозвалась Цубаса ровно.       Словно и не здесь была. Маки бросила на неё взгляд — и тут же вернулась к эквалайзеру. Не время.       Тем временем Андзю, вежливо отстранившись от «профессионального музыкального ковыряния», неспешно шла по коридору дома. Словно впервые смотрела на него по-настоящему. Полка с книгами. Половина — научно-популярные справочники по географии, биологии, астрономии. Одна из обложек — «Arctic Fauna & Flora, by Ingrid Kirá». Шведское имя. Всё сходится.       Пара фотографий в рамках. Их было удивительно много, но… все с одной темой. Походы. Экспедиции. Палатки на фоне гор и льда. На одной — маленькая Цубаса лет семи. В огромном болотном плаще, как будто не своего размера, и в чёрных высоких сапогах. Улыбается — не в камеру, а кому-то справа. Рядом с ней — мужчина в очках и бороде, женщина в меховой накидке с картой в руке. Все трое в одном и том же: болотно-зелёный, чёрный, тёмно-серый.       Андзю щурится. Ни одного красного. Ни синего. Ни фиолетового. Только функциональное. Только нейтральное. Даже в другой рамке, где все трое стоят у дома видимо после экспедиции — Цубаса теперь в уже знакомой светлой форме UTX. Видимо, родители приезжали посмотреть на поступление в старшую школу.

«Всё это время… может, она просто не знала, какие цвета есть кроме этих?»

«А её родители? Может… и они не знали?»

«Если ты всю жизнь смотришь на мир через один фильтр… ты ведь не знаешь, что фильтр там вообще есть.»

      — Нашла что-то? — раздался тихий голос сзади.       Андзю вздрогнула и обернулась. Цубаса стояла, скрестив руки, в том же нелепо уютном свитере, слегка приподняв бровь.       — Ты всегда ходишь по чужим домам, чтобы составить психологический портрет?       — Только если это дом гениального, но трагически закрытого композитора, — мягко усмехнулась Андзю. — И только если тот композитор — моя подруга.       — Надо будет сменить замки, — Цубаса фыркнула, но беззлобно.       И на секунду — что-то в её лице стало мягче. Как будто уставшее «всё равно» сменилось на «может, не всё потеряно». Андзю повернулась к фотографиям.       — У тебя красивые родители. Ты очень похожа на маму.       Цубаса кивнула.       — Папа всегда говорит, что рад, мол, я «не унаследовала всей этой чёрно-белой массы», которую он всегда видел в людях своего же континента. Да и я так думала… Пока кое-кто не… показал, что цвета даже здесь бывают другими.       Андзю молчала. Потому что в этот момент поняла: её подруга — не просто запуталась. Она стояла на краю совсем нового мира, где привычное оказалось иллюзией, а всё «настоящее» — непостижимым. И этот мир, вероятно… начинался с чьих-то рыжевато-каштановых волос и смущённой улыбки.

***

      В гостиной дома Киры царила мягкая, почти книжная тишина. Маки ушла на кухню — варить ещё чай, потому что «первый был слабый». А Цубаса осталась с Андзю. Лицом к лицу. Точнее — сердцем к сердцу, как бы они обе этого ни боялись.       — Знаешь, — тихо начала Андзю, присаживаясь на подлокотник кресла, — я ведь всегда думала, что ты просто… предпочитаешь холодные оттенки. Меньше красного или розового, больше тёмного зелёного, синего. Чёрный, белый, серый — всё по линии минимализма. И я… считала это стилем. Честно.       Цубаса кивнула, откинувшись спиной на диван.       — А это и был стиль. Моё зрение — это и есть мой стиль. Я не знала другого. Так что ты не ошиблась.       — Но всё равно, — Андзю провела пальцами по деревянной спинке кресла, — странно… Ты ведь всегда говорила, что «тёплые цвета тебя раздражают». Что они «слишком шумные». А я как-то раз попробовала подобрать тебе сценический образ в кораллово-розовом — ты на меня посмотрела, будто я предложила тебе надеть пижаму на похороны.       Цубаса усмехнулась — тонко, устало.       — Ну, так оно и выглядело для меня. Как пижама… но тёмная. Слишком странная. Слишком… лишняя. Я ведь не знала, что у всех остальных этот розовый — мягкий и уютный.       Молчание повисло между ними, как выдох.       — И теперь ты знаешь, — продолжила Андзю осторожно. — Что дальше?       Цубаса снова вздохнула, но теперь уже не устало, а… глубоко. Как человек, уставший держать всё в себе.       — Не знаю. Я просто не знаю, Ан. С одной стороны — да, я узнала об этом только сейчас. В восемнадцать. Когда большинство людей уже определились, кто они и куда идут. А я вот — вроде взрослая, вроде лидер, а стою тут, не зная, что такое красный, зелёный, голубой — настоящие. Не версии в моей голове.       — И с этим можно справиться. Это просто… вопрос времени.       — Время? — Цубаса усмехнулась, теперь чуть горько. — Ты знаешь, сколько времени я уже нормально в школе ничего не учу, не читаю, не живу нормально? За последние четыре недели я только и делаю, что думаю об этом. Как ребёнок, который впервые узнал, что Солнце — это не жёлтый круг, а ядерная звезда. А ещё — я же выпускница. Скоро экзамены, поступления, вступительные… И я не готова. Ни к одному из этих слов.       Андзю замерла, понимая, что сейчас не перебивать — важнее, чем утешать.       — И вдобавок… — Цубаса провела рукой по виску, — Хонока.       — А что с ней? — мягко спросила Андзю.       — Я… думаю, она теперь считает, что я её ненавижу. Я ведь даже не отвечала на её звонки. Сначала — потому что не знала, что сказать. Потом — потому что было стыдно. А потом — потому что… потому что её голос слишком тёплый, слишком мягкий, а я… я чувствую себя фальшивкой.       Голос её сорвался. Совсем чуть-чуть. Как шелест, как строчка в письме, которую забыли стереть. Андзю не двигалась. Только посмотрела — мягко и чуть грустно.       — Она не думает, что ты её ненавидишь.       — Откуда ты знаешь? — Цубаса прищурилась.       — Ну, мы немного поговорили с Маки по дороге… И по её рассказам, Хонока сейчас — как ты. Тоже молчит. Неожиданно для всех серьёзно учится. Тоже краснеет от одного взгляда. Но, в отличие от тебя, она не отступает.       — А если я ей просто… не нужна? Если она меня пожалела?       — Она не из тех, кто жалеет. Она из тех, кто чувствует. А значит, у тебя есть шанс. Но только если ты перестанешь бояться.       Цубаса смотрела в одну точку. Глубоко. Слишком долго. И только потом, чуть слышно:       — …а если я уже боюсь?       Андзю улыбнулась. С тем самым терпением, которое делает лучших дизайнеров — и лучших подруг.       — Значит, ты ещё жива. А всё остальное — можно исправить.

***

      Маки поставила чашку с чаем перед Цубасой аккуратно, как будто боялась вспугнуть хрупкую, невидимую тишину, которая воцарилась между ними. Андзю уже хотела вставить реплику, но замерла, услышав, как Цубаса… наконец заговорила:       — Маки, — осторожно, как будто пробуя слово на вкус, — ты ведь из семьи врачей, да?       Маки кивнула, чуть нахмурившись.       — Ну, да. И мама, и папа — практикующие. Что-то случилось?       Цубаса отвела взгляд и уставилась в пар, поднимающийся из чашки.       — Я просто… задумалась. Если у человека… есть… ну, скажем, некоторые проблемы с восприятием цветов. Это вообще как-то лечится? Или корректируется? Или… всё?       Маки медленно, почти театрально, посмотрела на Андзю. Та сидела совершенно невозмутимо, но глаза её говорили: «Вот оно». За милой внешностью «принцессы UTX» кажется скрывался настоящий манипулятор. Ну или хотя бы неплохой психолог. Нишикино даже захотелось узнать — как именно за каких-то десять минут Юки перевернула постановку вопроса с ног на голову. План сработал. Цубаса сама подошла к краю, теперь её нужно только поддержать.       — Это зависит от различных факторов.., — наконец ответила Маки. — Даже сама цветовая слепота бывает разной: полная, частичная, врождённая или приобретённая. У кого-то проблема с красно-зелёным, у кого-то с сине-жёлтым, у кого-то — вообще с восприятием яркости.       Цубаса медленно кивнула.       — А… если это с рождения? И человек узнаёт об этом только… ну, почти случайно?       — Такое бывает, — подтвердила Маки, на этот раз уже мягче. — Особенно, если никто не проверял в детстве. Иногда кажется, что всё нормально, просто «у всех разное восприятие»… Но на деле — это не просто разница вкуса, а особенности восприятия света и длины волн.       — А если… — голос Цубасы почти срывался, но она справлялась, — если этот человек не хочет, чтобы окружающие узнали?       Маки вздохнула, впервые чуть отводя взгляд.       — Тогда всё зависит от самого человека. Да, существуют специальные линзы и очки, дающие эффект частичной коррекции. Но они не для всех. Не универсальны. Чтобы понять, подойдут ли — надо сначала… хотя бы обратиться. Провериться. Диагноз — это не клеймо. Это первый шаг к пониманию, что дальше.       Цубаса снова замолчала. Долго. В доме Кира царила странная атмосфера тепла и мыслей, чай остывал, а воздух был полон вопросов, которые никто не осмеливался задать вслух.       — А если, — прошептала она, почти теряя голос, — этот человек боится? Что его воспримут иначе? Что… он станет чужим?       Маки посмотрела ей прямо в глаза. Без нажима. Без жалости. Только с честностью.       — Тогда ему стоит понять, что настоящий страх — остаться в этой неизвестности навсегда. Ты не становишься другой, когда узнаёшь о себе правду. Ты просто становишься собой — без догадок, без путаницы. А уже потом решаешь: делиться этим или нет.       Цубаса опустила глаза. Тонкие пальцы сжали чашку чуть крепче. Андзю наконец вмешалась, почти шепча:       — В любом случае… ты не одна. И не станешь чужой. Ни для нас, ни…       Но не договорила. Просто сделала паузу. Имени, что вертелось у неё на языке, не прозвучало. Но все трое его подумали.

Хонока.

***

      А в это время Хонока, в белом халате кружка по биологии, с сосредоточенным лицом подписывала картонный макет глаза:       «Колбочки — различают цвета.»       И, вздохнув, добавила под нос:       — А если… они не различают?       Но в этот момент её отвлекли, а надпись осталась. Маленький вопрос в углу мира, где цвета значат чуть больше, чем кажется.