Je supplierai pour l'amour / Вымолю любовь

             

***

      

Все мои мечты как маяки.

Что я могу сказать себе?

Лети, Лиза, лети…

      

Выше двадцать третьих этажей,

Выше проживающих семей —

Прыгаю на метр в высоту,

В город, отделяющий от неба.

      

***

                    Громкий, срывающийся крик Лизы эхом отскочил от белых стен спящего отделения.              Не прошло и двух минут, как из ординаторской в дальнем конце коридора вылетел Алекс. На ходу передав какой-то медсестре свой планшет, он бросился к палате.              Следом за сыном, чеканя шаг, но заметно ускорившись, шел профессор Шоллер.              — Элизабет, отойди от кровати, — скомандовал Томас, едва переступив порог. Его холодный, профессиональный тон мгновенно отрезвил юную Майер, заставив её отступить на шаг и уступить место коллегам-врачам.              Алекс тут же оказался у аппаратуры, пробегаясь взглядом по скачущим зелёным линиям, в то время как Шоллер-старший склонился над Вадимом. Он достал из нагрудного кармана узкий медицинский фонарик и аккуратно приподнял веко мужчины, направляя луч света.              — Зрачки реагируют. Сужение синхронное, — напряженно, но с явным облегчением констатировал профессор.              Затем врач взял руку Вадима, которую секунду назад держала Лиза, вынул из лежащей на тумбе планшетки шариковую ручку и с силой надавил металлическим кончиком на ногтевое ложе его указательного пальца.              Девушка инстинктивно дернулась вперед, будто защищая отца, но Алекс мягко перехватил её за плечо, удерживая на месте.              Секунда. Вторая. А затем мышцы на предплечье Вадима вновь напряглись, и его кисть слабо, но абсолютно осознанно дернулась, пытаясь уйти от источника боли. Между бровей мужчины появилась едва заметная складка.              Томас убрал ручку и выпрямился. На его вечно невозмутимом, строгом лице виднелась слабая, но совершенно искренняя улыбка.              — Это не вегетатика и не спинномозговой рефлекс. Импульс идет от коры головного мозга, — произнёс профессор, поворачиваясь к сыну. — Алекс, отключай инфузоматы, полностью снимай седацию и подачу пропофола на ноль. Чудес не бывает, но такое я вижу впервые.              Пока Шоллер-младший быстро нажимал кнопки на панели капельниц, перекрывая поступление препаратов, державших Вадима в искусственном сне, Томас подошёл к дрожащей Лизе.              — Выдыхай, Элизабет. Не будем забегать слишком далеко, но то, что сегодня случилось — очень позитивный сдвиг, — мягко, но предельно серьезно сказал Шоллер-старший. — Только послушай меня внимательно — как врач врача. Ты и сама знаешь, что он не распахнёт глаза прямо сейчас, и, возможно, ближайшие пару дней. Чтобы препараты, скажем, «вымылись из крови», а мозг «перезагрузил» систему, потребуется время.              Профессор кивнул, отводя взгляд на ритмично вздымающуюся грудь Вадима, к горлу которого тянулась гофрированная трубка аппарата искусственного дыхания.              Скоро он вновь будет дышать сам — по крайней мере пытаться. Желательно оставаться с ним, пока он не начнет отвергать аппарат ИВЛ, поэтому, попроси дежурных в сестринской, чтобы они передали твоих пациентов на ближайшие пару дней нашим коллегам.              Лиза судорожно кивнула, вытирая рукавом халата мокрые щёки.              — Возможно, пробуждение будет выглядеть слегка пугающе, поэтому очень важно не пропустить то, когда это случится, чтобы мы сразу провели экстубацию, не дав ему вдоволь закашляться. Я хочу, чтобы ты была ко всему этому готова, и речь идёт сейчас не только о его возвращении в сознание, но и в привычный ритм. Самое страшное уже практически позади, но то, в чём мы все в сотый раз убедились за время работы в медицине — жизнь непредсказуема.              — Да, я готова. Мы обязательно справимся со всем этим. Самое главное, что он приходит в себя, — не обращая внимания на дрожь во всём теле, девушка намертво сцепила свои ледяные пальцы с теплой ладонью отца, готовясь к одному из самых долгих ожиданий.              

***

      

Полная луна укажет мне след,

Я тебя найду, найду хоть где.

Когда заживёт больное крыло,

Ты вновь улетишь, так далеко.

      

***

                    Вечер следующего дня опустился на Мюнхен незаметно, укрыв город плотной пеленой сумерек. Аномальная жара не собиралась щадить человечество, из-за чего выходить на улицу днём казалось той ещё пыткой. Спасало лишь то, что система кондиционирования по настоянию главного врача была налажена за год до настоящих событий.              Тихий щелчок дверной ручки заставил Лизу оторвать воспалённый взгляд от чтения недавно приобретённой книги. В палату бесшумно вошел Алекс, привычно держа в руках поднос с едой и двумя шейкерами с кофе.              Элизабет аккуратно вложила внутрь закладку и, закрыв книгу, провела подушечкой указательного пальца по обложке.              «Сбрасывая оковы небытия» — та самая история, взорвавшая рейтинги одного из самых известных издательств Германии незадолго до его возвращения, написанная Вивьен Шоллер.              — Ты снова пропустила ужин, — мягко, но с легким укором произнес Шоллер-младший, придвигая второй стул и садясь рядом с ней. Он протянул ей напиток и указал на книгу, когда узнал знакомый переплет. Уголки его губ тронула тёплая, чуть грустная улыбка. — Читаешь мамины откровения?              — Она потрясающе пишет, Алекс, — Лиза с благодарностью приняла стакан любимого вишнёвого, холодного латте. Её голос звучал тихо, пропитанный усталостью и отчаянной надеждой. — Я дошла до той главы, где она описывает вечную темноту. Знаешь… — девушка перевела взгляд на неподвижное лицо отца. — Здесь есть одна невероятная фраза: «Ты можешь забыть, кто ты такой, откуда ты родом и чем занимался… Но ты никогда не забудешь чувство абсолютной безопасности рядом с человеком, …».              Она сделала паузу, сглотнув подступивший к горлу горький ком, а Алекс тем временем подался вперед и, не раздумывая, мягко закончил строку, которую, очевидно, знал наизусть:              — «…который держал твою руку, пока ты, будучи пленником небытия, черпал в возлюбленном силы, чтобы спастись».              Шоллер-младший тяжело вздохнул и накрыл её ледяную ладонь своей дрожащей тёплой рукой.              — Это правда, Schatzi. Те, кто нас любят, становятся нашими маяками, — негромко добавил молодой врач. — Прошло всего несколько часов с того момента, как отец снял седацию. Действие препаратов сходит очень медленно. Иди поспи хотя бы пару часов в ординаторской. Я посижу с ним, обещаю, что глаз не сомкну.              — Нет, — упрямо мотнула головой Элизабет, и в этом жесте проскользнула та самая непоколебимая казанцевская сталь. — Я буду здесь, когда он…              Договорить она не успела.              Темнота, в которой он находился целую вечность, перестала быть отрешённой и безопасной. Она стала вязкой, неприятной и, не колеблясь, тормошила образовавшийся кокон среди ледяной воды, из которой его медленно и безжалостно тянули на поверхность.              Несмотря на все попытки разума отречься от пробуждения, первым к мужчине вернулся слух.              Ритмичный, режущий писк ввинчивался прямо в оголенный мозг, словно заставлял забиться в угол, закрывая уши и до боли смыкать веки. В воспалённом, разорванном на части сознании Вадима этот звук сливался с тем настораживающим воем автомобильной сигнализации в тот вечер — на парковке его Ледового дворца.              Засада. Кровь. Боль.              Инстинкт самосохранения ударил по нервным окончаниям электрическим разрядом. Вадим попытался сделать судорожный вдох, но его лёгкие словно намертво залили бетоном. Что-то чужеродное, жёсткое и сковывающее раздирало горло, уходя глубоко в трахею и окончательно перекрывая кислород.              Животный, неконтролируемый ужас удушья накрыл его с головой.              В реанимационной палате оглушительно взвыла сирена кардиомонитора. Зелёный график контроля дыхания на экране превратился в хаотичный и рваный.              Грудная клетка Вадима неестественно выгнулась, сопротивляясь механическим вдохам аппарата ИВЛ. Тело, только что казавшееся безжизненной оболочкой, начало отчаянно бороться за жизнь.              — Асинхрония! — вскрикнула Элизабет, мгновенно оказываясь у изголовья. — Он дышит сам! Мой отец… Алекс, мой папа просыпается.              — Милая, помогай. Давай шприц, скорее. Сдувай манжету, — голос Шоллера-младшего не выдавал подступающей радости, ведь сейчас нужно было думать лишь о том, чтобы полностью стабилизировать самого дорогого для его возлюбленной человека. Юный врач навалился на плечи пациента, жёстко фиксируя его, чтобы в приступе паники Вадим не повредил себе связки.              Лицо Казанцева исказилось, вены на шее вздулись, он издавал глухие, булькающие звуки, тщетно пытаясь выкашлять убивающую его пластиковую трубку.              — Элизабет, держи его за руку! Фиксируй кисть, чтобы он не вырвал катетеры! — крикнул Алекс, не оставляя без внимания и свою зону ответственности.              Лиза подалась вперёд, всем телом наваливаясь на дрожащую руку отца, вновь намертво переплетая свои пальцы с его.              — Папочка, пожалуйста, потерпи, сейчас станет легче… Потерпи, родной, — рыдала она, прижимаясь лбом к его предплечью.              — Готово. Вывожу, — Алекс перехватил интубационную трубку и одним плавным, но точным движением вытянул её из горла Вадима.              Воздух наконец ворвался в освобожденные легкие, когда Вадим надрывно захрипел. Его скрутило в жестоком приступе кашля, от которого мониторы снова разрывались истеричным писком. Каждое сокращение мышц отдавалось в голове пульсирующей, взрывной болью, создавая ощущение того, будто череп раскалывается надвое.              Он дышал. Сам.              Кашель постепенно начал стихать, переходя в тяжёлое, прерывистое дыхание. Казанцев лежал неподвижно, чувствуя, как по подбородку стекают капли холодного пота. В горле стоял металлический привкус крови и медикаментов. С невероятным, колоссальным усилием он заставил свои налитые свинцом веки дрогнуть и медленно, мучительно приоткрыться.              Белый, ослепительный свет ударил по сетчатке, заставляя инстинктивно зажмуриться. Мужчина попытался сглотнуть, но пересохшее горло отозвалось режущей болью. Со второй попытки ему удалось сфокусировать взгляд.              Мутная пелена постепенно начала рассеиваться: белый потолок, уже не больно слепящие лампы, запах озона и спирта — всё казалось таким чужим и незнакомым.              Вадим Юрьевич попытался повернуть голову, но шея его не слушалась. В поле зрения появились две размытые фигуры в синих хирургических костюмах. Вероятно — врачи.              «Значит, я всё ещё жив… — эхом пронеслось в голове Казанцева. — А что, собственно произошло?»              Затем же мужчина почувствовал тепло.              Его правую руку, ту самую, которую он отчаянно пытался вырвать в приступе удушья, кто-то бережно, но невероятно крепко сжимал.              Рядом с его кроватью, прямо на полу на коленях стояла девушка. Её лицо было мокрым от слёз, собранные в пучок светлые волосы растрепались, а плечи мелко подрагивали. Она смотрела на него изумлённо-распахнутыми, полными отчаянной надежды и боли глазами, от чего внутри мужчины что-то дрогнуло.              Его воспалённый, повреждённый гипоксией мозг отказывался сопоставлять факты. В происходящем не было ни намёка на логику. Он банально не знал, какой сейчас год. Не знал, где находится. Лицо этой плачущей юной леди казалось ему смутно знакомым — эти чётко выраженные скулы, эти глаза… Но его малышка, его любимая дочка, была гораздо младше этой серьёзной, измождённой бессонными ночами девушки, переговаривающейся о чём-то с коллегой на немецком.              «Это всего лишь доктор… — пронеслось в его спутанном сознании. — Она не может быть моей дочерью. Она просто врач».              Вадим в ту же секунду разомкнул пересохшие, потрескавшиеся губы. Он хотел было что-то спросить, но вместо слов из его горла вырвался лишь глухой, едва слышный сип. Голосовые связки, травмированные трубкой ИВЛ, отказывались работать.              Заметив его мучения, Елизавета подалась вперёд. Она нежно, почти невесомо провела прохладной ладонью по его вспотевшему лбу, убирая прилипшие пряди седых волос. Этот простой, человеческий жест был наполнен такой безусловной любовью, что Вадим снова замер.              — Тш-ш… Ничего не говори. Тебе нельзя. Ты с нами, — от дрожи её голос сорвался, но она заставила себя тепло, сквозь слёзы улыбнуться. — Ты справился, ты вернулся ко мне. А теперь спи. Слышишь? Тебе нужно набираться сил.              Она осторожно сжала его пальцы, и Вадим, сам того не осознавая, едва заметно кивнул ей в ответ.              Сил больше не было. Резервы организма были исчерпаны до самого дна. Ощущая безопасность, исходящую от этой странной, незнакомой, но такой родной девушки, он позволил тяжёлым векам опуститься.              Писк монитора стал ровным и спокойным. Вадим Юрьевич Казанцев провалился в глубокий, теперь уже естественный, исцеляющий сон.              

***

      

Где найти страну белых лебедей?

И где живёт любовь — непонятно.

Папа, не рисуй белый океан,

А просто забери меня обратно.

      

***

                    Сентябрь ворвался в Мюнхен холодными, затяжными дождями, безжалостно смывая с улиц остатки летнего, раздражающего тепла. Капли монотонно барабанили по широкому окну палаты, но внутри, как и прежде, царил покой.              Прошло почти три недели с того момента, как Вадим открыл глаза. Его физическое восстановление шло медленно, по-особенному тяжело, вызывая изматывающую боль, но всё равно прослеживалось стабильно.              Мужчина заново учился базовым вещам: глотать жидкую пищу, поднимать какие-либо нетяжелые предметы, поочерёдно сжимать в руках пластиковые стаканы с водой, самостоятельно сидеть на кровати, опираясь на подушки. К нему вернулся голос — пока еще тихий, срывающийся и хриплый из-за травмированных ИВЛ связок.              Но самым страшным испытанием для семьи стали не физические увечья, а последствия тяжелейшей гипоксии мозга. Ретроградная амнезия, о которой предупреждали Томас и Алекс, проявила себя в полной мере.              Мозг Вадима, спасая повреждённую психику, безжалостно отсёк целый пласт последних лет его жизни.              Последних пяти, а то и семи счастливых лет.       

***

             Миссис Майер мужчина, к счастью, узнал почти сразу.              Когда Ирина Викторовна впервые после его пробуждения переступила порог палаты, Вадим встретил её уставшим, но абсолютно осмысленным взглядом. Он слабо сжал её ладонь, едва слышно прохрипев: «Мама», и в этот момент железная выдержка женщины рухнула.              Стараясь не показывать Вадиму то, насколько сильно её изжили эти месяцы ожидания, женщина всё же позволила себе в последний раз сломаться: она опустилась на край кровати и глухо зарыдала, судорожно прижимаясь губами к руке сына. Образ матери оказался тем самым первичным, нерушимым якорем из раннего детства, который уцелел в его повреждённой памяти.              С Лизой же — всё было иначе.              Для Казанцева юная Майер была просто невероятно добрым, заботливым врачом — однофамилицей его матери. Он обращался к ней по имени и лишь изредка называл «доктор Бэтти». Его удивляло стремление девушки к познанию неизведанного, то, с каким вдохновением она рассказывала о своём прошлом и о жизни в Москве. В потаённых мечтах Вадим Юрьевич надеялся, что и его дочь добьётся желаемых высот, а пока лишь желал как можно быстрее восстановиться и увидеть своих любимых девочек.              Также во время смен Элизабет Вадим всегда вежливо благодарил её за помощь, после чего просил ненадолго оставаться и читать ему, наслаждаясь, казалось, знакомым голосом. А иногда даже пытался шутить своим фирменным, саркастичным тоном, от которого у девушки внутри всё сжималось от боли.              Лиза из раза в раз стоически глотала слёзы, кивала, поправляла ему капельницы и часами сидела у его кровати, пока он спал.              Алекс же строго-настрого запретил девушке давить на мужчину: «Никаких шоковых терапий, Schatzi. Лобные доли восстанавливаются. Если ты сейчас вывалишь на него тонну правды, его мозг просто заблокирует поступающую информацию или выдаст эпилептический припадок. Он должен дойти до этого сам», — говорил Шоллер-младший, обнимая её захлёбывающуюся слезами в ординаторской после каждой такой, тяжёлой морально смены.       

***

             Очередное дежурство Элизабет подходило к концу. В палате горел только тусклый ночник. Девушка сидела в кресле, укрывшись пледом, и читала медицинский справочник, периодически бросая взгляд на спящего отца.              В последнее время Вадим спал слишком беспокойно. Вероятно — лобные доли начали активнее формировать нейронные связи, и барьеры подсознания во сне истончались.       

***

             Ему снилась зима. Снег. Крупные, пушистые хлопья, медленно падающие за окном деревянного загородного дома.              В просторной комнате было невероятно тепло от жара, исходящего от потрескивающего камина. Запах смолистых сосновых дров мешался с нотами свежезаваренного жасминового зелёного чая и умопомрачительным, густым шлейфом винных пионов.              Он физически, до дрожи ощущал, как чьи-то тонкие, нежные руки бережно обнимают его со спины, а лопаток касается до боли родное, размеренное дыхание.              Мужчина не видел лица этой женщины — оно скрывалось в вязком тумане. Сквозь пелену он чувствовал исходящую от её присутствия абсолютную, всепоглощающую любовь, от которой одновременно сладко и невыносимо больно щемило в груди. Рядом с ней не было ни тревог, ни настороженности. Он знал только то, что готов убить любого, кто посмеет разрушить этот покой; любого, кто посмеет попытаться отобрать её.              

***

      

Сьогодні, мила, день буде прекрасним, І на морозі розцвітуть сади. І сонце нам світити буде ясно, Все буде так, як того схочем ми.

Танцюй зі мною повільно, Хай зачекає світ божевільний. Танцюй зі мною повільно, Бути щасливі ми повинні.

      

***

                          Неожиданно Вадим судорожно, глубоко вдохнул во сне, говоря что-то невнятное. Лимбическая система на мгновение пробила блок памяти.              — Оля… — хриплый, надрывный шепот сорвался с его губ.              Ошеломлённая происходящим, Лиза замерла. Книга выскользнула из её рук и с глухим стуком упала на пол. Девушка подскочила с кресла, забыв обо всех запретах Томаса и Алекса, и в один шаг оказалась у кровати. Её сердце билось, казалось, разрывая грудную клетку.              — Папа?! — выдохнула она, склоняясь над ним, судорожно вглядываясь в его лицо. — Папочка, ты вспомнил?! Ты позвал маму.              Вадим вздрогнул. Звонкий голос буквально вырвал его из, казалось, спасительного сна. Он испуганно распахнул глаза. Зрачки лихорадочно сузились, подстраиваясь под полумрак палаты. Туман сновидения начал стремительно рассеиваться, уступая место резкой, пульсирующей боли в висках. Защитные механизмы поврежденного мозга сработали мгновенно, возводя глухую бетонную стену перед опасными воспоминаниями.              Мужчина тяжело, прерывисто задышал, инстинктивно сжимая пальцами простыню. Он посмотрел на девушку снизу вверх взглядом, полным непонимания и раздражения от раскалывающейся головы.              — Какую… Какую маму? — прохрипел он, болезненно морщась и пытаясь приподняться на локтях. — Елизавета… Вы о чём?              Младшая Майер замерла, чувствуя, как земля уходит из-под ног. В его глазах не было ни проблеска узнавания — только холодная, настороженная пустота.              — Вы… Ты только что позвал её, — дрожащим голосом произнесла девушка, отчаянно цепляясь за последнюю надежду. По её щеке скользнула горячая слеза. — Ты сказал «Оля». Во сне. Ты вспомнил её, пап…              Вадим нахмурился еще сильнее. Боль в черепе пульсировала так сильно, что перед глазами плясали чёрные точки.              «Оля».              Это имя не отзывалось внутри ничем, кроме глухого, нарастающего чувства тревоги и физической тошноты.              — Вы бредите, доктор, — сухо отрезал он, опускаясь обратно на подушки. — Я не знаю никакой Оли. И я ничего не говорил. Будьте добры, прибавьте обезболивающее в капельнице. У меня раскалывается голова.              Лиза сделала шаг назад, словно получив физический удар под дых.              Алекс был прав. Память всё еще была наглухо заперта.              Вадим не лгал — он действительно стёр этот момент из сознания в ту же секунду, как открыл глаза.              Девушка до боли прикусила внутреннюю сторону щеки, чтобы не сорваться в истерику. Проглотив горький ком в горле, она натянула на лицо маску профессиональной сдержанности.              — Извините. Да, конечно, Вадим Юрьевич, — тихо произнесла Лиза, отворачиваясь к инфузоматам. Её руки дрожали, когда она настраивала дозировку анальгетика. — Вам, должно быть, просто приснился кошмар. Спите. Я буду здесь.              Вадим отвернулся к окну, по которому всё так же монотонно барабанил сентябрьский дождь. Боль постепенно отступала под действием препаратов, но странное, раздражающее чувство пустоты в груди, оставшееся после этого непонятного сна, почему-то не желало уходить.              Майер-младшая, вернувшись в кресло, беззвучно проплакала всё оставшееся до рассвета время, прижимая к губам кулак, чтобы не издать ни звука. Девушка понимала, что битва за его память только началась, и она явно не собиралась сдаваться.              

***

      

Нас бьют — мы летаем, от боли всё выше

Крыло расправляя над собственной крышей.

Нас бьют — мы летаем, смеёмся и плачем,

Внизу оставляя свои неудачи, неудачи.

      

***

                    Октябрь раскрасил больничный парк Мюнхена в пронзительно-золотые и багровые тона. Осеннее солнце, мягкое и уже не обжигающее, заливало палату тёплым светом.              Прошло почти два месяца с момента пробуждения Вадима.              Его физический прогресс поражал. Мужчина уже уверенно сидел в реабилитационном кресле у окна, пользуясь вспомогательным оборудованием для ходьбы, так как ногам требовалось ещё достаточное количество времени для восстановления. Мог самостоятельно держать чашку с чаем и говорил длинными, связными предложениями. Хрипота почти ушла, вернув его голосу те самые низкие, бархатные обертоны. Но стена в его памяти всё ещё стояла, впечатавшись в сознание более, чем намертво.              Казанцев помнил какую-то часть своей жизни, помнил мать, но время в его голове безжалостно остановилось, как и предполагалось — где-то пять, шесть или семь лет назад. Недавние события, война с Москвиным, собственная «смерть» и взросление дочери были заблокированы травмированной психикой.       

***

             В тот вечер Лиза сидела на краю его постели, измеряя ему давление. Она сосредоточенно смотрела на циферблат тонометра, по привычке прикусив внутреннюю сторону щеки и чуть сдвинув брови.              Вадим, сидевший напротив, молча и очень внимательно наблюдал за ней.              — Вы всегда так делаете, Елизавета, — вдруг негромко произнес он, нарушив тишину.              Лиза вздрогнула, возвращаясь в реальность, и подняла на него глаза.              — Как делаю, Вадим Юрьевич?              — Так мило хмуритесь, когда сосредоточены. И чуть-чуть прикусываете губу, — Казанцев слабо, с какой-то щемящей, светлой грустью улыбнулся и перевел взгляд на окно. — У моей дочери точно такая же привычка. Точь-в-точь. Чуть что-то требует её внимания или идёт не по её плану — сразу проявляется эта складочка между бровей.              Сердце Лизы пропустило тяжелый, болезненный удар. Она замерла, боясь даже вздохнуть, чтобы не спугнуть этот момент. Липучка на манжете тонометра в её дрогнувших руках издала резкий звук.              — У вас есть дочь? — Лиза заставила себя спросить это ровным, профессиональным тоном, хотя каждое слово резало горло изнутри.              — Да. Вы, кстати, тёзки. Мою малышку тоже зовут Лиза. Мой лисёнок, — Вадим произнес это имя с такой невероятной, обезоруживающей нежностью, что у девушки перехватило дыхание. — Ей пятнадцать. Самый трудный возраст. Ветер в голове, какие-то безумные идеи, музыка эта жуткая на всю громкость… Мне даже стало нравиться. Самовыражается девочка. Мы с её мамой — с моей женой, иногда просто с ума сходим от того, чего ещё следует ожидать. Но она… Она — моё сердце, понимаете?              Он замолчал.              Взгляд мужчины стал глубоким, устремлённым куда-то в прошлое, которого больше не существовало. Лимбическая система его мозга отчаянно тянулась к эмоциям, но поврежденная логика так и не давала ответов.              — Знаете, доктор… — Вадим тяжело вздохнул, и в его голосе прозвучала та самая уязвимость, которую он никогда не позволял себе показывать чужим людям. — Никто здесь не говорит мне, какой сейчас год, почему я в Германии и почему мне не следует связываться с семьёй. Думаете, они меня не ищут? Думаете, что им всё равно? О, Боже, я не могу вспомнить даже имени своей жены. Мама уходит от ответа. Ваши коллеги-врачи ссылаются на терапию и несчастный случай. Но я ведь не идиот. Я чувствую, что меня не было относительно долго. Я смотрю в зеркало и вижу, что постарел. Мне до одури страшно от того, сколько времени я у них украл. Я так хочу домой. К моей возлюбленной. К Лизе. Я даже не знаю, помнит ли моя девочка, как сильно я её люблю, или обижается, что меня нет рядом.              Лиза опустила голову, пряча лицо. Она до боли сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Ей хотелось закричать. Хотелось упасть перед ним на колени, обхватить его лицо руками и сказать: «Я здесь! Я ни на секунду о тебе не забывала! Я не обижаюсь, папочка, только вспомни меня и маму, пожалуйста!»              Слова Алекса набатом били в висках: «Один триггер извне — и ты буквально сломаешь ему мозг. Он должен вспомнить всё сам».              Девушка судорожно сглотнула, с трудом проталкивая ком в горле, и подняла на него блестящие от слёз глаза.              — Я уверена, она знает, как сильно Вы её любите. Такое… Такое не забывается, даже если Вас долго нет рядом. Моя связь с моим отцом этому доказательство.              Вадим пристально, невероятно цепко посмотрел в её лицо. Этот взгляд пронзил Лизу насквозь. Мужчина медленно протянул руку и кончиками пальцев слабо, почти невесомо коснулся её плеча.              — Вы знаете, Лиза… Это прозвучит глупо, — его голос стал совсем тихим, почти шепотом. — Вы же чужой мне человек. Вы — мой врач. Но когда вы заходите в палату, мне почему-то становится легче дышать. Я смотрю на вас, на ваши глаза, улавливаю ваш характер, и мне кажется, что когда моя Лиза вырастет, она будет именно такой. У вас её глаза. Или у неё ваши… Не знаю. Но рядом с вами мне не так страшно.              Плотина, воздвигнутая внутри Лизы, дала трещину. Одна единственная, обжигающая слеза всё-таки сорвалась с её ресниц и упала на тыльную сторону ладони Вадима.              Его интуиция, его душа, стертая травмой, кричала ему о правде. Он чувствовал её, он тянулся к ней, даже не осознавая этого умом.              — Ей… Вашей дочери очень повезло с отцом, — прошептала юная Майер срывающимся голосом.              Она поспешно стянула манжету с его руки, резко встала и, не поднимая глаз, бросила тонометр в медицинский лоток.              — Показания в норме. Я… Мне нужно проверить других пациентов. Отдыхайте, Вадим Юрьевич.              В ту же секунду девушка вылетела из палаты, не дав мужчине ответить.              Закрыв за собой дверь, Лиза сделала два коротких, ватных шага по коридору и, прижавшись спиной к стене, медленно сползла на линолеум. Она зажала рот обеими руками, чтобы не закричать в голос. Её трясло от беззвучных, отчаянных рыданий, которые выворачивали душу наизнанку. Это было одновременно самым большим счастьем — слышать, то, как он любит её, но, в то же время — самой изощренной, жестокой пыткой.              Идущий из соседнего отделения Алекс, увидев девушку издалека, мгновенно всё понял. Он оказался рядом за несколько секунд, опустился на пол прямо в своем стерильном костюме и, ни слова не говоря, крепко прижал Элизабет к себе.              Врач уткнулась лицом в его плечо, вцепившись в ткань халата так, словно утопающий — в спасательный круг.              — Тш-ш… Я знаю, я всё понимаю, Лиз. Я знаю, как это невыносимо, — тихо шептал Алекс, гладя её по вздрагивающей спине и зарываясь лицом в её светлые волосы. — Ты сильная. Ты справишься. Мы всё вернем, слышишь? Потерпи еще немного.              

***

      

Что ты видишь в своих снах?

Там наверное весна

И плывут облака?

В твоих миленьких глазах.

      

И, надеюсь, в твоих снах

Где-то рядом есть я,

И я одна из причин, по которой ты улыбаешься.

      

***

                    Ноябрь принес городу первые безжалостные заморозки. Небо затянуло плотной серой пеленой, а ветер срывал с деревьев последние сухие листья.              Для Лизы этот день всегда был особенным.              17 число. Сегодня ей исполнился двадцать один год.              Утро началось не с привычного сюрприза и поздравлений от родителей; не с привычного обхода тяжёлых пациентов, а с тихого стука в дверь ординаторской.              На пороге стояла Ирина Викторовна. Она выглядела безупречно, как и всегда, но в её строгих, небесно-голубых глазах плескалась затаенная нежность. Ирэн подошла к внучке и молча протянула ей небольшую бархатную коробочку.              — Что это, бабушка? — Лиза растерянно приняла подарок, не успев и поздороваться со старшей.              — Это просила передать твоя мама, лисёнок, — тихо ответила Ирэн, присаживаясь рядом. — На самом деле… Это подарок от твоего отца. Он заказал этот гарнитур у ювелира еще до того страшного дня. Вадим хотел подарить его тебе сам на твоё двадцатилетие, но не смог, поэтому Оля хранила его всё это время. Мой основной подарок ты получишь чуть позже, принцесса. Я заказала серьги и кольцо, что идеально подойдут к твоему украшению. И, чтобы тебе не пришлось тащить кучу пакетов, цветов и сладостей домой — мы с твоей мамой, Арсением и Алексом решили, что будет уместно отправить их прямиком к тебе домой.              У Лизы задрожали руки. Она медленно открыла крышку. На тёмном бархате лежал изящный кулон с переливающимся на солнце нежно-розовым камнем.              — Если поднести его очень близко к глазу и посмотреть на свет, внутри можно увидеть что-то очень близкое твоему сердцу, — сглотнув подступивший ком, добавила Ирэн. — Надень его, Элизабет. Пусть частичка его любви будет с тобой сегодня. Он ведь рядом.              Лиза, не сдерживая слез, дрожащими пальцами застегнула тонкую цепочку на шее. Фото, находящееся внутри, пробудило самые тёплые из всевозможных воспоминаний девушки. Секундная прохлада, исходящая от белого золота, что легло на кожу прямо у ключиц, на мгновение создала невидимый щит.              Девушка стала чувствовать себя уверенней.       

***

             Ближе к вечеру Лиза привычно сидела в палате отца.              Вадим полулежал на кровати. За последние недели к нему вернулась немалая часть его физической мощи: плечи расправились, ушла больничная бледность. Сейчас он читал какую-то книгу на немецком, вспоминая полюбившийся ему когда-то язык, изредка хмурясь и по привычке потирая переносицу.              Элизабет молча наблюдала за мужчиной, чувствуя, как розовый камень кулона тяжело и, в то же время, тепло лежит на её груди, спрятанный под вырезом хирургической рубашки.              Рядом с ней на журнальном столике в вазе стоял огромный букет таких же, как и его подарок нежно-розовых лизиантусов — Вадим заранее договорился о доставке с Алексом, не желая упустить возможность поздравить ту, которая за эти месяцы слишком много для него сделала.              Тишину палаты разорвал звонок телефона.              Элизабет вздрогнула и вытащила мобильный из кармана. На экране высветилось: «Мамочка».              Девушка бросила извиняющийся взгляд на Вадима, но, на удивление, мужчина коротко, вежливо ей кивнул, показывая, что младшая может остаться, а сам постарался сконцентрироваться на чтении, чтобы не мешать её разговору.              Лиза нажала кнопку ответа, случайно или подсознательно задев иконку громкой связи, после чего поднесла устройство ближе к уху.              — Привет, мам, — мягко сказала она.              В палате раздался голос Ольги. Из-за динамика он звучал чуть искаженно, но его глубокий, бархатный тембр, пропитанный невероятной, всепоглощающей любовью и непроходящей тоской, заполнил собой каждый сантиметр стерильного пространства.              — С днём рождения, наш взрослый лисёнок… Прости, что я так поздно, весь день в городе не было интернета из-за осенних ураганов. Вот, только собираюсь домой. Во Дворце куча работы, новый сезон… — голос Ольги дрогнул, в нём послышалась легкая, печальная улыбка. — Двадцать один год, принцесса. Господи, как же быстро летит время. Я так сильно тебя люблю, родная моя. Так скучаю. Мы с ним скучаем и гордимся тобой, наша девочка.              На кровати напротив резко оборвался шелест страниц.              Вадим замер. Его пальцы, только что державшие книгу, заметно побелели.              Этот голос. Этот невероятный, проникающий под самую кожу голос. Он ударил по его оголенным нервам хлестче любого разряда дефибриллятора.              Лимбическая система, хранившая эмоции за семью печатями, взорвалась тысячами флешбэков.       

***

             Запах винного цвета пионов. Смех в заснеженном загородном доме. Горячие ладони на его груди и щеках.              «Вадим, ты сумасшедший!» — её счастливый крик.              «Милый, отпусти меня, мы оба свалимся с лестницы и полетим кувырком вниз…», — затем её губы.              «Казанцев, если ты ещё раз попытаешься провернуть какую-нибудь сомнительную схемку у меня под носом, я сама лично тебя придушу», — её глаза.              Это была она — его голубоглазая девочка. Его Оля. Его любимая Карамелька.       

***

             Тем временем вещающая прямиком из динамика Ольга продолжала говорить с дочерью, не подозревая, что каждое её слово сейчас рушит бетонную стену в голове человека, которого она любила больше собственной жизни.              — Я сегодня весь день думаю о папе, Лиз, — тихо, со слезами в голосе произнесла Ильницкая-старшая. — Он так ждал твоего взросления, милая. Он бы так тобой гордился сегодня. Скажи… Ирина Викторовна передала тебе его подарок?              — Да, мам, — Лиза всхлипнула, машинально касаясь пальцами камня на шее. — Я надела его сразу же. Он прекрасен.              В ту же секунду их взгляды встретились.              — Я попросила Ирину Викторовну оставить остальные дома, чтобы ты после смены не тянула пакеты одна. Придумала, как будете отмечать, или Арсений уже обо всём позаботился? Милая, ты здесь? Я тебя не отвлекаю?              Вадим судорожно попытался втянуть в себя воздух. Ему показалось, что череп сейчас просто расколется надвое от колоссального потока данных, хлынувшего прямиком в лобные доли. В ушах стоял оглушительный звон, точно такой же, как и в день его пробуждения.              Его взгляд — дикий, лихорадочный, пронзительно-осознанный метнулся от девичьих заплаканных глаз вниз, к ключицам. Туда, где в тусклом свете палаты мягко поблескивал показавшийся из-под ткани розовый топаз.              Пазл с оглушительным, сокрушительным грохотом сошелся в одну картину.       

***

             «Слушай, Мишаня, а давай сделаем ещё один. Оле понравится, нужно и доченьку порадовать. Ей через год уже двадцать. Я хочу, чтобы она всегда носила частичку моего сердца рядом со своим».       

***

             Этот кулон.              Ювелирная мастерская на Арбате. Их микроскопическое фото внутри.              «Двадцать. А сегодня ей двадцать один. Неужели меня не было два с половиной года», — эхом отозвалось в мыслях.              Вадим смотрел на своего «доктора Элизабет Майер». На эти глаза. На эту взрослую, измученную бессонными ночами девушку в синем костюме, которая сутками держала его за руку, вытаскивая с того света.              Это была не чужая ему юная леди.              Это было его сердце. Его жизнь. Его маленькая девочка.              — Мам, я перезвоню тебе, ладно? Меня тут… Зовут, — Лиза сбросила вызов не дожидаясь ответа, заметив, что с Вадимом происходит что-то странное.              Мужчина побледнел. Его грудь тяжело вздымалась, словно ему не хватало кислорода, а по щекам — впервые за всё время, что она его знала — катились безмолвные, горячие слезы. Он смотрел на неё так, будто видел впервые. И в то же время так, как мог смотреть только один человек в мире.              Элизабет медленно, на ватных от страха и волнения ногах поднялась с кресла. Сердце пропустило несколько ударов и на мгновение остановилось.              Вадим с трудом подался вперед, отрывая от одеяла дрожащую руку, которую следом протянул девушке. Его пересохшие губы бесконтрольно, жалко дрогнули. Казанцев попытался сделать глубокий, судорожный вдох, отчаянно борясь с душащим спазмом в горле, чтобы голос не сорвался от осознания этих украденных лет и собственного бессилия, но железная выдержка, спасавшая его всю жизнь, в этот момент разлетелась на тысячи мелких частиц.              Грудь сдавило до физической боли, словно ребра трещали от переполняющей их нежности и тоски, когда долгожданные для младшей слова надрывно, отчаянно, почти навзрыд сорвались с родных, отцовских губ:              — Лисёнок… — его голос надломился, переходя в глухой, сдавленный рыд. — Моя взрослая малышка… Мой лисёнок…              

***

      

Tu resteras le premier homme de ma vie,

Qui m'a montré ma voix, et je chante aujourd'hui.

Tu m'as appris à voir vraiment qui je suis,

Et pour tout ça, merci, papa.