Неисцелимое одиночество

Лучи солнца, что стремительно выходило из полосы горизонта, пробивались сквозь пыльные стекла окон, придавая зелёным облупленным стенам более яркий окрас и отражаясь от глянцевой поверхности белых плит, что окружали подтекающий умывальник. В течение минуты вода с аэратора крана собиралась в полноценную каплю, которая в скором времени под действием собственной силы тяжести разбивалась об керамику, оставляя мокрый след за собой. В полной тишине, особенно при длительном прибывании в этом помещении, подобное могло свести с ума, но конкретно ему такая обстановка как нельзя сильно напоминала родной дом, "великую" Российскую Федерацию, которую он предпочел покинуть по своему желанию, о чем в нынешних условиях выживания неоднократно жалел. В целом, остальное оборудование палаты нагоняло приятную ностальгию по русским больницам: две металлические койки, сетка которых скрипела и прогиналась настолько под тяжестью человеческого тела, что невольно казалось, будто вот-вот отправишься на пол; старые матрасы, каменные подушки, колючие одеяла, несколько прикроватных тумбочек, что сейчас пустовали, ведь все вещи конфисковали на входе, а посетителей, что могли принести немного фруктов или йогуртов, как это было принято у них, он не имел, за исключением медицинского персонала, что не так уж и часто навещал его; старая лампа, что начинала трещать сразу после щелчка выключателя и искусственным желтым цветом больно била по глазам. Представители этой американской деревушки в свое время в основном не отличались хорошим вкусом, но разве теперь это было важно в нынешних условиях? Влад затянул резинку, игнорируя то, как несколько длинных прядей светло-русых выбились из пучка, слегка щекоча подрумянившуюся кожу лица. Около десяти секунд потупив задумчивый взгляд в стену, невольно рассматривая трещины на ней, после он собрал выпавшие волосы с расчёски, скручивая их в комок, который в скором времени уже валялся в мусорном ведре санузла. Возможно, были свои плюсы в том, что соседа ему не досталось. По крайней мере, спорить из-за единственного в палате туалета, дверь которого была расположена напротив выхода в коридор, не приходилось, и он мог распоряжаться им так, как вздумается ему самому. Задерживаться долго в маленьком темном помещении, устоявшийся запах которого заставлял желать лучшего, особенно при первом посещении, он не стал, небрежно бросив расчёску на тумбочку и отправившись к окну. Крепкие руки упёрлись в белый подоконник, в то время как васильково-синие глаза бегали по улице, что скрывалась за грязным, сквозящим окном. Ничто не могло так сильно придавать чувства безопасности, как дети и подростки, что беззаботно резвились снаружи, то пиная друг к другу мячик, то выстреливая друг в друга из выдуманного оружия, что в реальности представляло собой либо палку соответствующей формы, либо вытянутый указательный и отставленный большой пальцы руки. Улыбка расплылась на его лице, но исчезла так же быстро, как появилась на нем. Между отремонтированных домов виднелась ограда, что препятствовала нападкам мертвецов, защищала покой выживших, однако лишала свободы, что первое время тревожило всех новеньких, пребывающих здесь. Тяжёлый вздох сорвался с уст мужчины, когда он наконец отошёл от окна, заваливаясь на свою кровать и замком складывая руки за головой, пока обеспокоенный взгляд упёрся в старый потолок. Лидерскими качествами Владислав никогда не обладал или, по крайней мере, не замечал их за собой, сейчас искренне не понимая, как небольшая группа людей, что собралась в заброшенном торговом центре, могла выбрать своей поддержкой и опорой именно его, особенно теперь вспоминая, какие ошибки при руководстве другими он допустил. Сердце болезненно сжималось, когда лица потенциальных жертв обстоятельств, что еще совсем недавно были одними из них, вставали перед его глазами, а их смех, что запал глубоко в душу, раздражающим писком отдавался в ушах, лишая его шанса с новыми возможностями взглянуть на окружающий мир. Он жив, здоров, разве что ещё несколько дней будет ограничен от остатков общества, но разве он имеет право на радость, когда допустил гибель других, тех, кто до последнего верил в него, живя надеждой на то, что они смогут добраться до поселения выживших и даже провести последние дни со своей любящей семьёй? Конечно, большую часть своей группы ему повезло довести живыми и местами невредимыми до деревни, жители которой сейчас держали их в изоляции в пределах старой больницы, чтобы исключить наличие заражённых, но разве он мог спать спокойно, когда среди таких же жертв могли оказаться его родные, две замечательные женщины, что родили, воспитали и вырастили его тем, кем он являлся сейчас? Мысли о матерях в считанные мгновения заполнили собой все пространство, даже мешая нормально дышать. Плотный ком, застрявший в горле, не позволял кислороду добраться до лёгких, что под тяжестью груза вины, которая особенно сильно ощущалась будто на сдавленной несколькими бетонными плитами груди, полноценно не расправлялись, сгорая в надуманной агонии, что подкреплялась осознанием неизбежной потери, препятствовать которой он совсем не мог. Если ранее кажущиеся знакомыми стены утешали, то сейчас они давили на обеспокоенное сознание, рисующее страшные картины жестокой реальности, которые увидеть ему было не суждено. Уверенности в том, что мамы останутся живы, это совсем не придавало, скорее с каждой секундной все больше приглушая веру в то, что ещё хотя бы раз в жизни он сможет увидеть их. Они не придут в палату проведать его самочувствие, не принесут вкусной еды. Более того, к нему не придет никто. В этом мире он теперь абсолютно один и ждать какого-то чуда не было особого смысла, лишь надеяться, что рано или поздно смирение наконец сможет настигнуть его. Но чудо было. И понял это гамма в тот момент, когда за дверью послышались приглушённые, выученные за две недели, еле уловимые шаги. Любые тревожные мысли отошли на второй план. За время выживания он отвык от того, чтобы делиться ими с кем-то другим, тем более с малознакомым человеком, которого воспринимать всерьез он до сих пор не мог или, по крайней мере, так казалось только ему. Набрав воздух полной грудью, мужчина приподнялся и сел на краю кровати, не замечая за собой, как уголки губ довольно быстро потянулись вверх от одного только образа азиата, что сейчас, вероятнее всего, как раз направлялся к нему. Назвать его не иначе, как смышленным, не поворачивался язык. Начиная с первой встречи, диалог их строился по одному и тому же подобию: китаец спрашивал его о самочувствии, осматривал тело на наличие каких-либо укусов и признаков заражения, в то время как он сам неоднозначно отшучивался, прикасался, притягивал его руки к себе, с нескрываемым ехидством наблюдая за тем, как черные глаза, скрытые род защитными очками, бегали по помещению в попытке спрятать смущение, что так легко читалось в них. Он был готов поклясться, что бледная кожа, выступающая из-под маски, начинала заметно краснеть, что больше всего забавляло славянина, оставляя до сих пор преследующие его вопросы без ответов. И почему же тридцатилетний парень с медицинским образованием, настоящий ученый, вел себя хуже подростка в пубертате, что таял от одного только взгляда на объект своег обожания, который лишь поздоровался с ним? Как бы там ни было, он был намерен услышать ответ на эту простенькую загадку именно из уст самого медика и отступать так просто он не планировал.

***

Красные, имеющие двояковогнутую форму, красавцы стремительно передвигались по желтоватой плазме, радуя черный, словно бусина, глаз. Никаких признаков заражения в последнем образце крови одного из прибывших Цзиньлун не замечал, в голове вновь и вновь прокручивая факт того, что теперь их станет на десяток больше, что, конечно, не могло оставить его равнодушным. Переполненный положительными эмоциями, желанием поскорее поделиться такой чудесной новостью с главой деревни и своими друзьями, он слишком резко отстранился, рукой задев микроскоп, от чего предметное стекло сдвинулось, лишая его возможности вновь взглянуть на кровь здорового полноценного человека, что в нынешней ситуации доводилось увидеть далеко не всегда. Тяжёлый вздох сорвался с уст азиата, растворяясь в оглушающей тишине, пока взгляд зацепился за стойку с пробирками, часть из которых была наполнена анализами пришедших, а другая известными только ему и ещё нескольким медицинским работникам веществами. Осознание пришло до тошноты быстро: единственная на данный момент надежда человечества за создание вакцины так и не сел. Руки опустились на стол в тот же момент, пока он сам откинулся на спинку стула, устремляя полный безнадёжности взгляд в потолок. Непонимание того, почему именно на него, на самого бесхарактерного и пассивного человека в поселении, возложили такую большую ответственность, преследовало его до сих пор, совсем не предавая мотивации, чтобы совершить хоть какой-то прорыв. Конечно, никто из местных на него не наседал или, по крайней мере, не высказывал свои негодования напрямую, вот только именно это укрепляло его сомнения в том, что в вакцине была необходимость, ведь род людской им все равно не спасти, а все, кому повезло дожить до нынешних дней, либо адаптировались к новому миру, либо не пересекали пределы ограды, предпочитая и вовсе больше никогда не сталкиваться с ним. Тиканье настенных часов убаюкивало, однако именно стрелка, указывающая, что сейчас было около десяти утра, напомнила ему о том, что в ближайший час ему предстоял обход пациентов, что совсем не утешало его. Последние дни изоляции, стоило отстреляться и все, но вот однотипные вопросы, одни и те же действия все равно уже давно успели осточертеть так же, как страх и недоверие в замученных, полных боли от утраты былой жизни глазах. Конечно, этим людям действительно повезло и в конечном итоге оказались они всё-таки в хороших руках, но какой ценой это произошло? По большей части, он мог только догадываться, невольно задумываясь о каждом из них во время проведения исследований крови. С каждой секундной тело становилось все тяжелее, а веки постепенно слипались, словно уговаривая его на то, чтобы просто скинуть свои обязанности на подчинённых и никуда не идти. Работа ночью и раннее пробуждение точно не шли ему на пользу, как и кофеин, от которого теперь так сильно был зависим его организм. Полуоткрытыми глазами учёный медленно скользил по столу, остановившись на папке со сведениями о русском парне, что лежала ближе всех к нему. — Владислав... — словно смакуя такое необычное для их краев имя на языке, с характерным акцентом протянул Цзинь, беря папку в руки и внимательно осматривая ее, будто он не читал содержимое уже не менее десятка раз. От одних только воспоминаний о их прошлой, собственно, вчерашней встрече бодрость мгновенно накатила на него, заставляя кровь в жилах закипать и ощутимо бурлить, от чего в помещении заметно потеплело, пока исхудавшее лицо начало за считанные секунды краснеть. Отрицать собственные желания было бесполезно. Бета не понял, в какой момент ноги понесли его к двери, но как-либо препятствовать им он не смел, стараясь бороться с волнением, сейчас целиком и полностью окутывающим его. Наверное, всё-таки стоит посетить других пациентов, чтобы поумерить свой пыл перед походом к наиболее интересному из них, что одним своим поведением неоднократно манил его. Вся его жизнь крутилась вокруг строгих родителей и их требований, к которым сперва относились достижения на учебе, олимпиадах и спортивных соревнованиях, а после и успехи на работе, которых он, как таковых, особо не имел, как и смысла жизни, что проходила словно на автомате, каждый день вынуждая сталкиваться с сожалениями из-за того, что он не смог осуществить. Несмотря на плотный график, Цзиньлун не оставлял надежд однажды зажить как любой другой нормальный человек, обзавестись друзьями, партнёром, может даже полноценной семьёй. Но все желания не покидали пределы сладких фантазий, ведь типичный заучка, что с работы сразу шел домой, отчитываясь родителям о своем местоположении, особо никого не интересовал. Самостоятельная жизнь отдельно, в собственном доме, казалась глотком свежего воздуха после удушающей гиперопеки, от которой он так старательно пытался уйти, сведя общение с семьёй к минимуму. Вот только теперь с работы его встречали лишь оглушающая тишина и холод пустующего дома, а вместо привычной пустоши голова постоянно была заполнена роем мыслей, что даже перед сном не оставляли его в покое, каждый день напоминая о ничтожестве, которым в конечном итоге он стал. Конечно, оправдывать себя вполне благородной, ответственной работой, что спасала жизни болеющих людей, брюнет не прекращал, однако делал он не настолько много, чтобы существование его имело хоть какой-то смысл, переживания из-за чего по сей день преследовали его. Апокалипсис ощущался как гром среди ясного неба, что принес свои разрушительные изменения в его рутинную жизнь, но, что удивительно было для самого Цзиня, даже при таком раскладе он вынес некоторые плюсы, казалось бы, из такой обречённой ситуации, теперь имея хотя бы хороших друзей, что действительно ценили его минимальные старания, в очередной раз вызывая внутреннюю борьбу и стыд, и вместе с тем поддерживали многие его решения, которые выдавал он не так уж и часто, как хотел. Вместе с ними Влад, что появился в их деревне не так давно и уже успел произвести хорошее впечатление на него, ощущался как спасательный круг, за который китаец так отчаянно хватался, пусть особых надежд на лучший исход строить не хотел. Чем он вообще мог привлечь самодостаточного харизматичного мужчину? Даже если назвать себя полноценным уродом он не мог, его внешность в любом случае скрывалась под защитной одеждой, а разговоры о личной жизни не были такими длинными, как хотелось бы ему самому, ведь инстинкт самосохранения он все ещё имел, поэтому держать расстояние между ними не прекращал, пусть и сам шел наперекор собственной осторожности, ведь чувствовать чьё-то влечение, получать такое настойчивое и вместе с тем не переходящее границы внимание ему еще не доводилось никогда. Влад словно считывал его желания и вместе с тем учитывал внутренние барьеры, с которыми ему приходилась бороться чуть ли не с самого рождения, подбираясь к его сердцу медленно, но верно, словно хищник к беззащитному травоядному зверьку. Мысли о русском русом парне, о заинтересованности в синих глазах совсем не покидали его, от чего китаец ловил себя на том, что перспектива быть съеденным казалась не такой уж и плохой. По крайней мере, он наконец сможет почувствовать себя действительно нужным и желанным просто из-за искренних чувств, а не из-за каких-то мотивов, которые преследовали его редкие ухажёры, что удачно теряли к нему интерес уже через несколько недель, если не раньше. В конце концов, что он может дать в условиях апокалипсиса, если деньги теперь не имели какого-либо значения, да и должны у него быть хоть какие-то качества, которые могли привлекать, ведь так? За глубокими рассуждениями азиат не заметил, как ноги принесли его к нужной палате, упорно игнорируя существование других. От одного только номера на деревянной двери сердце пропустило удар прежде, чем забиться с новой скоростью, пока конечности стали ватными, от чего он замедлился, остановившись в нескольких шагах от входа. Пальцы приятно покалывало в предвкушении, а щеки по новой успели воспылать, как и места на теле, к которым прикасались руки славянина, своей ненавязчивостью обжигая их. Дыхание начинало сбиваться и медик постарался взять себе в руки, делая несколько глубоких вдохов, чтобы выровнять его. Войти хотелось как можно скорей, только светить своей неопытностью он откровенно не желал, боясь ею же спугнуть. Нескольких секунд хватило, чтобы вытереть руки о халат и тем самым избавиться от выступающего пота прежде, чем потянуться к ручке и опустить ее вниз, чтобы медленно, несмотря на всю свою моральную подготовку, войти. Ноги все ещё млели под пристальным взглядом, а сердце продолжало трепетать, вот только отступать уже было поздно. Вечно стоять под дверью он тоже не мог, местные и так считают его странным, куда ещё больше ухудшать свое положение? Дверь закрылась с характерным щелчком и бета без единого движения замер около нее, боязливо заглядывая в васильково-синие глаза, что с неким ехидством, ранее неизведанным ему желанием откровенно пожирали его. Скопившуюся во рту слюну не без труда удалось протолкнуть через давящий ком в горле, после чего он всё-таки решился ступить поближе, крепко прижимая тетрадь с пометками к своей груди. — Доктор Лиан, сегодня вы рано. Но я рад, что мне не придется томиться в одиноком ожидании. — словно паук, что заманивал жертву в липкие сети, смертельную ловушку, из которой выбраться ему уже будет не суждено, Влад манил сладкими речами, и, даже если изначально Цзиньлун планировал держать расстояние, сохранять осторожность, сейчас он без задней мысли подходил к нему, остановившись в наиболее уязвимой зоне — в нескольких шагах от скрипучей кровати, что, несмотря на свой небрежный вид, будто уговаривала забраться наверх, оказаться ещё ближе к ее обладателю, что сдерживал в себе порывы накинуться на него. По крайней мере, разыгравшаяся фантазия преподносила все именно так. — Как вы себя чувствуете? — смущённо поглазев на пациента, учёный открыл тетрадь на странице, что ещё не была заполнена целиком, и достал из кармана ручку, записывая имя недавно прибывшего и дату, после которой будут следовать сведения, что впоследствии медицинский персонал перенесет в личное дело Влада. Хотя, конечно, может быть такой пустяковой работой даже займётся он сам. — С того момента, как вы открыли эту дверь и переступили через порог, замечательно, жалоб никаких нет, кроме скуки смертной... Всё-таки мы больше не имеем доступа к современным развлечениям. Особенно те, кто безвылазно сидят в своих палатах. — упрек о скуке будто был адресован лично самому Цзиню, от чего он вновь замер, шариком от ручки крепко упираясь в одну из клеток листка, из-за чего вытекающие чернила начали неторопливо ее заполнять. Рука покрылась еле заметной дрожью, пока он сам молчал, собираясь с мыслями, чтобы решить, что конкретно ему следовало ответить самому славянину, а после какие показания о его состоянии занести в тетрадь. — Мне жаль, но это вынужденная мера, чтобы обеспечить безопасность здоровых людей и людей с ограниченными возможностями. — вместо так необходимой в подобный момент строгости в голосе звучала явная неуверенность, которую он не смог бы скрыть, даже если бы очень сильно этого захотел. Брюнет боязливо взглянул на Владислава, начиная мысленно накручивать себя по поводу того, что ответ мог прозвучать слишком грубо, из-за чего дружелюбная улыбка достаточно быстро возникла на его лице, однако увидеть это сквозь маску тот в любом случае не смог бы. — По крайней мере, ближайшие десять минут я полностью в вашем распоряжении. — но голос, что смягчился только больше, говорил все за его обладателя. Очередная шутка гаммы довольно быстро разбавила обстановку, а сам китаец не стал препятствовать тому, чтобы сменить тему на более приятную, всё-таки отлынивать от работы он иногда любил, тем более в такой приятной компании перед подобной перспективой было сложно устоять. За непринуждённым диалогом и ностальгией о том, каким прекрасным и огромным был мир до апокалипсиса, он совсем не придавал значение тому, что болтали они уже четверть часа, и останавливаться он точно не желал, особенно когда слова словно зажили собственной жизнью и всё лились из его рта, что было достаточно удивительно для такого пассивного и отстраненного человека, как он. Как бы там ни было, отлынивать он любил, но какое-то чувство ответственности тоже имел. Остановиться вовремя и замолчать было чертовски сложно, хотелось говорить постоянно и больше не двигаться, никуда не уходить, но другие люди нуждались в нем не меньше, их здоровье, как физическое, так и моральное, не могло вечно его ждать. Кто он вообще такой, чтобы его ждали? — Владислав, не могли бы вы снять футболку? Хочу в последний раз убедиться в вашем самочувствии прежде, чем выписывать. — стирая скопившиеся под очками маленькие слезинки, что образовались там из-за продолжительного, пусть и тихого смеха, Цзиньлун с замиранием сердца наблюдал за тем, как пациент без всяких возражений скидывает футболку, оставляя ее на кровати и с некой настойчивостью подходя к нему. Черные бусины уже не скрывали какого-либо стыда, прячась в углах палаты или останавливаясь на предметах, что заполняли ее, а послушно бегали по немного загорелому телу, торопливо рассматривая его, чтобы в конечном итоге остановиться на упругой груди, что кремовыми приплюснутыми кругами будто смотрела на него в ответ. Потребовалось собрать немало сил, чтобы вспомнить о собственных обязанностях, отложить тетрадь и с некой резкостью схватить славянина за запястье, чтобы развернуть его руку ладонью к себе и осмотреть ее со всех сторон. То же самое азиат осуществил со второй рукой прежде, чем попросил новоприбывшего повернуться к нему спиной. Подушечки тонких пальцев медленно скользили по лопаткам, следуя по линиям большой татуировки, что представляла собой китайские иероглифы, окружённые цветами, наслаждаясь теплом чужого тела и мягкостью кожи, в которую хотелось вцепиться гораздо сильней и, по возможности, ещё долго не отпускать. Один из цветков ему точно был знаком — дурман, такой же манящий, как и обладатель длинных русых волос, стоящий перед ним. Однако утверждать что-то насчёт голубых лиан и розовых лепестков, что усеивали собой плечи и все, что следовало за ними, он не решался, концентрируясь больше на надписи, припоминая уроки по китайскому, чтобы ее перевести. "Пожалуйста, прости меня". Интересно, перед кем русский мог так извиняться? Несла ли эта татуировка в себе какой-то смысл? Знал ли тот ее перевод? Выступающие рельефы, неровности спины отвлекли так же быстро, свидетельствуя о том, что Владислав занимался спортом, возможно даже профессионально, уверенность в чем все больше подкрепляли сильные руки, широкие плечи и отчётливые очертания кубиков пресса на его животе, чем сам Цзинь похвастаться не мог. Всю свою жизнь он был худощавым, а на фоне постоянного стресса, передвижений, а после и нескончаемой работы умудрился похудеть ещё больше, ведь его самочувствие, правильное питание и прочие факторы здоровой жизни волновали мало кого: двух лучших друзей, главу деревни, да и, пожалуй, на этом все. И даже от них в полной мере получить желанного внимания он не мог: в отличие от него, личная жизнь, семья у каждого из них была, а нагружать и без того занятых людей собственными проблемами и переживаниями совесть не позволяла, в который раз оставляя наедине с внутренней борьбой, что сокрушала его каждый день бренного существования. Погрузившись в свои мысли, учёный игнорировал то, как его ладонь продолжала гулять по чужой спине, пока прозвучавший голос Влада, словно ток, которым прошибло все тело до кончиков пальцев, вновь оставляя слабое покалывание на них, не вернул его в реальность, ещё несколько секунд продолжая звучать эхом в резко опустевшей голове: — Доктор, могу я задать вопрос личного характера? — гамма повернулся к китайцу лицом, пока тот медленно кивнул, потянувшись за тетрадью и вновь открыв ее. — Сколько вам на самом деле лет? — Двадцать восемь. — без задней мысли ответил азиат, без каких-либо раздумий помечая, что состояние пациента было удовлетворительным. Ручка настойчиво вжималась в бумагу в тот момент, когда славянин усмехнулся, обходя медика и начиная неторопливо бродить из стороны в сторону позади него. — И вы когда-нибудь состояли в отношениях? Вопрос настиг его врасплох, вынуждая остановиться. Рука все ещё лежала на гладкой поверхности, однако как-либо пошевелиться учёный не смел, торопливо перебирая варианты ответа в своей голове. Показаться неудачником перед тем, кто впервые настолько активно клеился к нему, он совсем не хотел, ведь уже сталкивался с тем, как факт отсутствия личной жизни, какого-либо опыта в ней отталкивал других людей. Терять внимание, в котором он нуждался столько лет, он не был намерен, но вместе с тем совесть, слишком правильное воспитание, которое уже давно следовало бы откинуть в условиях апокалипсиса, не позволяли полноценно соврать, из-за чего китаец напрягся, ведь утратить то, что он имел на данный момент, он очень боялся. — К-конечно! Может складывались они не так хорошо, как я... — собственный голос подводил его, выдавая самое настоящее враньё неесественным тоном и неуверенностью в своих же словах. Довольно быстро до него дошло, что в ответе Влад на самом деле не нуждался, будто изначально его знал, что прикосновения к длинному хвосту смольных волос подтвердили, заставляя его ощутимо взрогнуть. Рука зарывалась между прядями, некоторые из них накручивая на пальцы, пока Цзинь замолчал, собираясь с мыслями, чтобы закончить свой ответ. — ...того хотел... — пальцы уже настойчиво забирались под крепко затянутую резинку, проходясь по корням и ласково массируя кожу головы, от чего он притаил дыхание, наслаждаясь поглаживаниями, что будто распространялись по всему телу, оставляя приятное послевкусие от трепетных прикосновений. — У вас очень мягкие волосы, доктор Лиан. — резинка медленно спала, теперь красуясь на чужом запястье, пока сам славянин кончиком носа зарылся в длинные распущенные волосы, сквозь них утыкаясь в тонкую шею и принюхиваясь к сладковато-кислому запаху на ней. Как жаль, что учёный не мог ощутить то же самое, что ощущал он, когда слабый, но уловимый аромат вишни заполнял носовую полость, оседал на поверхности языка, распространялся по крови, словно захватывая весь подвластный природе организм и концентрируясь в единственном благоприятном для него месте — внизу живота, что приятно ныл в напряжении, все сильнее подталкивая к тому, чтобы наконец попробовать манящую ягоду на вкус. И пусть приторный брауни не туманил сознание, как минимум потому, что азиат просто не мог вдохнуть его нотки, позволить им пройти через себя, горячий воздух, которым гамма обдавал его шею, шепча, действовал ничуть не хуже, позволяя растаять под гнетом тепла чужого тела, что сейчас настойчиво прижималось к нему. Откинув голову назад, стремясь соприкоснуться с щекой пациента, уловить его взгляд в надежде лишний раз убедиться в его намерениях, бета полуоткрытыми глазами наблюдал за тем, как крепкие руки неторопливо скользили по предплечьям, оглаживая запястья и тыльные стороны ладоней, чтобы в конечном итоге добраться до тетради, которая, как казалось самому Владиславу, была небольшим препятствием, мешающим медику отвечать ему. Кончиками пальцев он пробирался между гладким листом и мягкой кожей рук, совершая недвусмысленные движения в таком ненадежном капкане, что мог иметь только одну аналогию, которую он так старательно пытался преподнести. Уперевшись губами в ухо, словно стремясь дезориентировать свою жертву, мужчина внимательно следил за тем, как пальчики китайца покорно разжимались, позволяя ему непривычно резкими на данный момент движениями выхватить тетрадь и небрежно бросить ее на полку, освобождая бедолагу от лишнего груза, который как-либо мог помешать ему. Совсем не получая какого-либо ответного сопротивления, усмехаясь с того, как Цзиньлун замер без единого движения, видимо, стараясь решить исход своей внутренней борьбы, славянин добросовестно был намерен помочь ему с этим, слегка приоткрытыми губами прижимаясь к бледной щеке, пока его руки переместились на грудь, что высоко вздымалась под их тяжестью и опускалась так же быстро, пока он большими пальцами пересчитывал ребра, ловя себя на мысли, что такое худощавое тело очень сильно хотелось откормить. Спустившись к талии, пройдясь по плоскому животу, он не планировал останавливаться, продолжая медленно скользить вниз, пока ладони наконец не достигли бедер, ненавязчиво проталкиваясь между ними, чтобы столкнуться с желанным напряжением, скорость возникновения которого откровенно позабавила его. Наивный бета был настолько прост, что совсем этим не отталкивал, а наоборот все больше манил, как и перспектива оказаться у него первым, хотя возню с девственниками он никогда не любил. Дыхание сбилось уже в тот момент, когда Влад пересчитывал ребра, нежными поцелуями, осознанием неизбежного заставляя его щеки полыхать ярким красным, тело сгорать под ласками опытных рук, а глаза закрываться в предвкушении следующего действия, которое Цзиню слишком сильно хотелось ощутить. Медлительность ужасно интриговала, узел внизу живота будто стягивало все сильнее, от чего в любой момент он мог просто порваться и высвободить расслабление, которое сейчас так было необходимо ему. Член предательски быстро затвердел и поднялся, из-за чего обреченного выдоха учёный не сдержал, в скором времени понимая, что оставаться безучастным, единственным уязвимым в этой палате он не хотел. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы собраться с мыслями и взять себя в руки прежде, чем торопливо спустить маску со своего лица и обернуться, чтобы собственными глазами узреть победный и вместе с тем непривычно взбудораженный вид новоприбывшего, что сразу понял его намерения, склонившись навстречу к нему. Руки китайца легли на щеки гаммы в тот же момент, как их губы наконец плотно соприкоснулись друг с другом, однако не прошло и нескольких секунд, как что-то скользкое, оставляющее мокрый след за собой, прошлось по ним, настойчиво проталкиваясь в его рот. Несмотря на лёгкое сопротивление по началу, его челюсти всё-таки оказались разжаты, благодаря чему юркий язык уже гулял по его ротовой полости, пока он в коротком недоумении бездействовал, вскоре вступая в ответные взаимодействия с ним. Жадно хватая воздух каждый раз, как они отстранялись друг от друга, после медик вновь с нескрываемым желаниями припадал к губам пациента, уже самостоятельно, тщательно, будто это могло помочь ему почувствовать надуманный вкус, вылизывая их, пока зубы славянина впивались в обкусанную кожу, оставляя новые болезненные следы на ней. Вишня оказалась куда более сладкой, чем сам Влад предполагал, поэтому тянуть с заветным он больше не желал. Оставляя множественные поцелуи на шее Лиана, пока тот обжигал его ухо прерывистым горячим дыханием, он начал стремительно подводить его к кровати, чтобы уже возле развернуть спиной к себе и неестественно грубо для себя толкнуть на мягкую поверхность. Уперевшись ладонью в его спину, он не позволял ему сменить положение, оставляя стоять на четвереньках, чему тот особо и не сопротивлялся, пока он не забрался на кровать сам. Халат моментально был задран вверх, пока сам азиат торопливо растегивал ширинку, ещё в полной мере не осознавая, что конкретно Влад хотел осуществить с ним, ведь для полноценного проникновения у них не было соответствующих условий, однако под давлением чужой руки как-либо сменить позу он не мог, оставаясь в недоумении и бушующем на задворках сознания страхе перед первым разом. Одним резким движением крепкой руки штаны на пару с бельем были стянуты вниз, больше не скрывая под собой вид округлых ягодиц, обладатель которых смущённо уткнулся лицом в подушку, при этом все равно отставив их. Владислав сглотнул скопившуюся слюну, чувствуя, как присущее ему в подобных ситуациях самообладание без каких-либо препятствий покидало его, уступая свое место сладкому и долгожданному напряжению, что отдавалось пульсацией в набухающем паху. Прерывисто выдохнув, всей поверхностью ладоней он упёрся в кожу манящих его половин, ласково оглаживая их будто в утешающем жесте прежде, чем в предвкушении раздвинуть, чтобы кончиком большого пальца прикоснуться к сфинктеру, что, словно водная гидра из школьных учебников по биологии, сжимался только больше под еле ощутимыми движениями, в который раз за последние полчаса вызывая на его устах усмешку. Больше так продолжаться не могло, поэтому уже через несколько секунд руки перестали согревать мягкие ткани, спускаясь к худым бёдрам и пошире расставляя их, после чего губами он прижался к ягодицам, оставляя несколько трепетных поцелуев на теплой поверхности, что довольно скоро покрылась множественными следами красных укусов и синеватых засосов, особенно хорошо виднеющихся на бледно-телесном полотне. Хоть рисовать гамма никогда не любил, но сейчас он действительно ощущал себя в некоторой степени художником, ведь именно Лиан в его глазах казался самой настоящей музой, что вдохновляла его. Такие фантазии приятно будоражили нутро, побуждая к куда более решительным действиям, чтобы не мучить ни себя, ни своего партнёра, который подозрительно затих, вызывая сомнения у него. Эти узкие глаза не должны прятаться в старой подушке, уставший сорванный голос, будто громкий кашель застрял где-то далеко в трахее, не должен затихать, и он был серьезно настроен это исправить. Оставив последний ласковый поцелуй на заднице китайца перед тем, как вновь раздвинуть ее, всей поверхность языка он прошёлся снизу от мошонки вверх до сфинктера, особенно задерживаясь на нем, чтобы оставить ещё несколько влажных следов после ритмичных оглаживаний, под которыми тот все так же рефлекторно сжимался, пока сам Цзинь сильно вздрогнул от ощущения влаги там, где у него по хорошему ее быть не должно, обречённо промычав в подушку. И ведь дело было совсем не в том, что все происходило против его воли или что происходящее не нравилось ему, не нравился человек, который осуществлял подобное. Под теплом пациента, под горячей влагой, что сейчас растекалась будто по всему телу, словно обволакивая его, он был готов стать лужей, растаять окончательно, если это поможет ему целиком и полностью отдаться наиболее желанному больному, что всего за несколько недель овладел израненным сердцем, потрёпанной душой, которые ещё существовали до этих пор словно только ради их встречи. И именно осознание неизбежных чувств, неизбежного влечения, волнение показаться каким-то не таким и спугнуть того, кто был притягательнее всех за весь жизненный путь, заставляло его прятаться в подушке и слёзно мычать от удовольствия, что разбавлялось страхом перед последствиями за свое позорное поведение, которое бета никак не мог скрыть под нежным взглядом синих глаз, полностью утопая в этом океане. Несмотря на это, славянин продолжал проводить языком вверх-вниз, периодически прерываясь на круговые движения, старательно прижимаясь кончиком к каждой маленькой складочке, будто преследуя цель проникнуть и увлажнить ее, чтобы ни одна частичка милого доктора не осталась без заслуженного внимания. Стоило ему ненадолго остановиться, как губы в ту же секунду плотно прижались к чужому анусу, без какого-либо стеснения оставляя несколько чувственных поцелуев на нем. Лиан все так же судорожно вздрагивал, начиная ёрзать на месте от переполняющих его новых ощущений, что Владислав игнорировать ни при каком раскладе не мог, начиная не просто сжимать, но теперь и поглаживать бедра прежде, чем вновь уткнуться лицом между двух ягодиц, но уже с иными намерениями. Ранее лёгкое давление сменилось настойчивым, и, пусть с небольшими усилиями, но его язык всё-таки смог пробиться через преграду в виде чужих мышц, наконец вынуждая азиата сдержанно простонать и встревоженно произнести что-то на китайском. Пока тот цеплялся зубами за ткань подушки, гамма не прекращал массировать узкие стенки, кончиком языка размеренно проходясь по ним, позволяя себе окунуться в своеобразный горячий омут, в котором он особенно сильно жаждал оказаться последние пару недель. И все же гамма не был дураком, чтобы не понимать такую элементарную вещь. Обычных оральных ласк ануса будет мало для беты, для оргазма, который тот, по-хорошему, вряд ли когда-то нормально ощущал, поэтому, как бы ему не хотелось подольше изучать нутро бедолаги, оставить его в таком безвыходном положении он не мог. Вынужденный отстраниться, Владислав склонился над напряжённым Цзинем, всем своим туловищем прижимаясь к его спине. Несмотря на все желание обвить рукой тонкую талию, одной из них он для собственного удобства уперся в поверхность кровати, пальцами второй обхватывая головку вздрагивающего члена, что периодически выделял предъэякулят. Нескольких поглаживаний хватило для того, чтобы медик начал куда более активно прижиматься к нему в ответ и вновь тихо мычать на каждое движение, что совершала более набитая опытом рука славянина, что уже вскоре куда увереннее обхватила пенис, начиная без какого-либо сомнения надрачивать китайцу, который продолжал вертеться под ее обладателем. Возможно, именно участия другого человека было вполне достаточно, чтобы бета смог излиться уже через несколько минут, спуская семя в чужую руку, что до сих пор сжимала его член, однако неловкости и неразберихи, царящих сейчас в переполненной переживаниями голове, это избежать не помогло, от чего поворачиваться он не спешил, наивно полагая, что сможет скрыться от пристальных васильково-синих глаз. Нижняя одежда была окончательно стянута с азиата и теперь валялась на другом конце кровати около смятой футболки. Одним движением Влад без особого труда развернул Цзиньлуна лицом к себе, слегка сдвигая его в сторону, чтобы без особых препятствий разлечься на кровати и перетащить худощавого брюнета на свои колени, пока тот не оставлял попыток спрятать яркий румянец за ширмой смольных волос. — Так что вы там говорили про отношения, доктор Лиан? — самодовольная улыбка заиграла на слегка зардевшем лице, пока он откинул черные шелковистые пряди, чтобы кончиками пальцев прикоснуться к теплой щеке. — Н-не было ничего... — взгляд узких глаз настойчиво гулял по палате, а он не прекращал бороться с волнением, желая решиться и посмотреть на того, кто сейчас одаривал его ласковыми поглаживаниями, позволяя постепенно уйти от тревожных мыслей и сокрушающего стыда. Чего уже стесняться? Они ведь понимали, к чему постепенно идут. — Можем ли мы тогда обойтись без... проникновения? — лучше обломать сразу, чем давать пустые надежды. По крайней мере, так считал сам китаец, боязливо глядя на русского и при этом в поисках понимания и утешения щекой все сильнее прижимаясь к его чистой руке. Лишь бы не бросил, не прогнал. — Конечно, разве я похож на садиста? — бета отчётливо ощутил, как тяжёлый камень свалился с его души, уступая место сладкой лёгкости, что заставляла сердце в предвкушении трепетать. В конце концов, согласие славянина основной проблемы не решало, и оставить его без ответной, пусть и неумелой помощи было бы очень эгоистично с его стороны. Наверное, уж лучше так, чем если он покажется последним мудаком в полных нежности синих глазах. Да и, что уже скрывать, разве не он сам так долго мечтал о такой возможности? — Тогда могу я как-нибудь помочь? — сглотнув скопившуюся во рту слюну, не дожидаясь ответа, учёный прикоснулся к твердому бугорку, что скрывался за тканью шорт, легонько надавив на него. Покорное короткое шипение, что послышалось со стороны Влада, оказалось наиболее говорящей, долгожданной реакцией, что заставила сердце замереть прежде, чем оно начало биться с удвоенной скоростью. Бездействовать больше нельзя, слишком несправедливо это будет по отношению к русому гамме, что теперь сам нетерпеливо ёрзал под ним. Стоило ему устроить голову на подушке, как резинка неприятно упёрлась в затылок, вызывая соответствующий дискомфорт, что безнадежно мерк на фоне удовольствия, которое Владислав испытал в тот момент, как китаец приспустил шорты и находящиеся под ними черные боксеры, собственными силами высвобождая налившийся возбуждением половой орган, по ощущениям словно пульсирующий в холодных руках, которые все равно не имели возможности потушить пламя, что разожглось внизу живота и распространялось по всему телу. Облегченный выдох сорвался с его уст сразу, стоило кончику большого пальца пройтись по головке, а затем начать массировать уздечку, на которой особенно сильно был сосредоточен Цзинь, еле ощутимыми прикосновениями потирая гладкую кожу, что порождала желание ее облизнуть. Пальцы медленно бродили по выступающим венам, словно преследуя цель почувствовать ток крови, которая непрерывно текла по ним. Спустившись к самому основанию, в попытке перейти на мошонку, чтобы одарить определенной порцией ласк и ее, он был вынужден остановиться, в некотором удивлении наблюдая за тем, как Влад резко ухватил и сжимал его запястье, не давая сделать ещё что-нибудь. — Давайте на первый раз лучше я? — напряжённые губы подрагивали, как и сам гамма, в чем винить его азиат не мог, прекрасно зная, как тяжело справляться после длительного воздержания. — Садитесь поближе. Озвученное он осуществил, позволяя славянину обхватить вновь затвердевший член и прижать его к своему, от вида чего бета затаил дыхание, будто ещё до начала позволяя сбиться ему. Пусть никакого проникновения у них не было, но сложившийся момент казался не менее интимным, словно даже так они имели шанс слиться воедино и ещё долго друг друга не отпускать, словно именно к этой судьбоносной встрече в больнице их вела жизнь, или, по крайней мере, именно так он хотел видеть взаимодействия с человеком, с которым проходил его первый сексуальный опыт, чего китаец уже не надеялся повидать на своем веку, стараясь смириться с изводящим одиночеством, что преследовало его весь жизненный путь, лишая возможности найти защиту и поддержку в сильных руках. Но вот Влад принимал его целиком и полностью, со всей его неопытностью, бессмысленным враньём и прочими нюансами, которые в нем находили остальные. Да и разве теперь это имело значение? Только бы желанный русский парень не ушел, не оставил использованным, вновь ненужным никому. Активные движения рукой, что была обильно смазана чем-то влажным, видимо, его же спермой, выбивали из забитой тревогами головы все мысли, оставляя так необходимую пустоту после себя. Только самому Владиславу было точно известно, что так просто это не кончится, ведь чем-то почти тридцатилетний девственник всё-таки цеплял, да и разве был смысл противиться в сложившихся условиях? Уж он то точно не искал лёгких путей, в чем убеждался каждый раз, стоило скромному, нерешительному доктору проявить инициативу. Смольные волосы раздражающе щекотали щеки и нос, заставляя его недовольно нахмкрится, но все это однозначно стоило того, чтобы вновь слиться с Цзиньлуном в поцелуе, к которому тот пришел самостоятельно, склонившись над ним и больше не отстраняясь, даже после всего произошедшего между ними смущённо пряча свое лицо в его груди. С момента приближения разрядки рваных частых выдохов гамма не скрывал, откинув голову на подушку и прикрыв глаза, полностью погружаясь в звучащее хлюпанье и еле слышные стоны беты, что отчаянно впивался ногтями в его плечи, оставляя красные разводы на них перед тем, как он смог ощутить нечто влажное и горячее, теперь растекрющееся по животу. Несколько секунд его взгляд отчаянно пытался разглядеть белое семя, а слух был сосредоточен на сбившемся дыхании Лиана, от чего его член он торопливо отпустил, теперь концентрируясь только на своем, что в скором времени помогло ему с протяжным сдержанным стоном излиться и окончательно обмякнуть на кровати, пока он наслаждался осознанием, что свое всё-таки получил. Хватило пары минут, чтобы славянин смог перевести дыхание, после безжалостно опрокидывая медика на кровать и прижимая его к себе, оставляя короткий поцелуй на горящей скуле и потираясь о его щеку своей, что, конечно, не могло не оставить согревающий след на израненной, жаждущей внимания и любви душе. Им двоим, очевидно, долгое время не хватало человеческого тепла, и прерывать такой чувственный момент никто не спешил, пусть в скором времени тихий голос Влада всё-таки разрушил сложившуюся в палате тишину: — Доктор Лиан, у вас, случаем, сигареты не найдется? — без раздумий Цзинь начал рыться в карманах халата, к своему удивлению обнаружив, что пачка сигарет и зажигалка во время их сближения не выпали из него, а значит тратить отсутствующие силы на их поиск не придется. Одна из сигарет была вставлена прямиком между губ гаммы, после чего он поджёг ее конец слабым огнем зажигалки, доставая вторую и так же захватывая ее губами, чтобы прикурить с помощью той, дым из которой Владислав уже активно вдыхал, заполняя характерным запахом помещение. — Вас ведь и не Лиан зовут? Я слышал, как какой-то рыжий парень называл вас "Цзинь". — серый дым скользил по смольной макушке, от чего складывалось впечатление, будто голову ученого он всё-таки подпалил, при любом раскладе явно делая это намеренно. — От русских вообще хоть что-то можно утаить? — наигранное презрение звучало в голосе в тот момент, когда азиат небрежно стряхивал пепел на пол, совсем не заботясь о последствиях и затем устраивая голову на плече Владислава, словно давая разрешение на то, чтобы дым полностью окутал его. — Так какое ваше настоящее имя? — накручивая длинные пряди на палец, гамма не забывал периодически массировать кожу головы. — Меня зовут Цзиньлун. — после короткого молчания, что сопровождалось не особо замысловатыми раздумьями, все же озвучил ответ бета. — Цзиньлун значит? Приятно познакомиться поближе, Цзинь. — насмешка славянина была практически мгновенно прервана лёгким ударом ладони по лбу, однако даже это не могло стереть улыбку с нахального русского лица.

***

Сердцебиение болезненно било по ушам, пока он неотрывно рассматривал маленькие капельки крови, что выступали из ран, представляющих собой отметины зубов, и стекали по коже предплечья, окрашивая его в бордово-красный цвет. Место укуса неприятно пульсировало, вены начинали просвечиваться все сильнее, отходя от пораженной части словно ветви от основания кустарника, покрывая собой все тело и стремительно поднимаясь вверх, достигая шеи и переходя на голову, чтобы уже показаться на бледных, отдающих еле заметной синевой щеках. Времени с момента контакта с заражённым прошло слишком много, ампутация руки никак не поможет и Влад мог поклясться, что отчётливо чувствовал, как инфекция распространяется изнутри, превращая органы в гнилую кашу и ускоряя работу сердца, чтобы как можно скорее оно позволило добраться до мозга и окончательно захватить его, умертвить сознание и взять верх над ещё одним телом, которое будет покорно кидаться на других живых. Живот в страхе перед неизбежным скрутило, ком подступил к горлу и конечности успели сильно онеметь, лишая возможности нормально двинуться или, по-хорошему, уйти, чтобы не подвергать опасности остальных. Слишком много мыслей крутилось в его голове и ни на одной из них он не мог полноценно сосредоточиться, стараясь ухватиться за все, отчаянно пытаясь найти выход и вместе с тем думая о том, как осуществить все то, что должен осуществить каждый человек перед своим концом. Все рассуждения были в момент прерваны щелчком, что мог значить только одно — кто-то снял пистолет с предохранителя. Гамма медленно поднял голову, взглядом сталкиваясь с дулом пистолета, что словно смотрело именно на него, завораживая осознанием об окончании жизни, что теперь при любых обстоятельствах грозило ему. Сразу после этого васильково-синие глаза упёрлись в лицо обладателя оружия, пожирая его отчаянием. Какая ирония, что этим человеком, в конечном итоге, оказался Джеймс, тот самый, который принял его в деревню и помог освоиться в ней, в последствии становясь его лучшим другом. Владислав даже представить не мог, что вообще в этом мире могло довести этого крепкого альфу, прошедшего через огонь и воду, до слез, но именно он сейчас стоял перед ним, пока жидкость крупными каплями сочилась из его глаз, а он где-то внутри сдерживал всхлипы, пальцем дрожащей руки слегка сжимая курок. Проскользнувшая мимо главы деревни черная макушка мгновенно отвлекла. Еле ощутимый запах вишни, так гармонично сочетающийся с брауни, который источал уже давно заживший укус, славянин смог уловить мгновенно, стоило его обладателю пробиться через присутствующих. Цзинь протиснулся вперёд, в непонимании осматривая товарищей прежде, чем перевести озадаченный взгляд на Влада, сразу подчёркивая нездоровый цвет кожных покровов и их потливость прежде, чем зацепиться за высыхающую кровь на предплечье, что вместе с покрасневшим и опухшим следом от укуса особенно сильно бросалась в глаза, а выступающие, налившиеся кровью, потемневшие вены словно подтверждали любые подозрения о произошедшем, которые так сильно хотелось опровергнуть. Практически сразу пелена слез возникла перед черными безднами, что судорожно бегали по зараженному телу перед тем, как наконец перейти на лицо, в дрожащих губах и слегка опущенных веках которого читалось смирение, что казалось самым худшим для него. Шум в ушах походил на хруст, что будто звучал где-то глубоко внутри него, сопровождаясь тяжестью и болью, словно разрывающих сдавленную грудь и в целом все покрытое крупной дрожью тело на куски. Осознание пришло невероятно быстро, не давая возможности зародиться надежде, которая когда-то спасла его от вечного одиночестве и тоски, что вновь наступали на ноги, словно стремясь окончательно сломить китайца. Горячие дорожки уже через несколько секунд образовались на щеках и первый всхлип слетел с его уст, когда он сорвался со своего места словно с намерением разделить с Владом его участь, пойти на любую жертву, лишь бы никогда не расставаться с ним и не потерять его, но любые движения в сторону славянина были прерваны практически сразу. Преграда в виде крепкой руки Джеймса образовалась перед ним, упираясь в грудь и мешая кинуться вперёд, пока маленькие руки омег цеплялись за откормленное тело беты, пытаясь оттянуть его назад. — Нет, Цзинь, ты уже ничем не сможешь ему помочь! — хриплый голос Эндрю, полный не меньшей скорби, разносился по помещению, эхом отражаясь от стен и пролетая мимо ушей азиата, что умело игнорировал все крики и убеждения, адресованные ему. И все же стоило синим глазам утратить былой жизненный блеск, словно остекленеть, и приобрести безумие, обычно свойственное бешенным зверям, как Лиан обессиленно осел на пол окончательно, с громким плачем вслушиваясь в болезненные стоны, что доносились от его любимого, пока тот хватался за покрытую выступающими сосудами голову, отвернувшись от него. Несмотря на попытки друзей прижать его к себе, заключить в утешающие объятия, он все равно неосознанно продолжал тянуться к заражённому, ухватить последний луч стремительно гаснущей, ранее яркой звёзды, принадлежавшей только ему, и облегчить ее страдания, даже если ради этого придется отдать свою ничего не значащую, резко опустевшую бесполезную жизнь. — Влад! — успел протянуть Цзиньлун, срываясь на крик, прежде, чем его прервал хриплый рык, несущий в себе только вечный голод и бренность бессмысленного существова ния.