В ночь на Ивана Купала

      Солнце, утомлённое долгим летним днем, клонилось к горизонту, окрашивая небо в багряные и золотые тона. Тихая деревенька, где-то на самом краю княжества, проснувшись от дневной дрёмы, закипела жизнью, готовясь к Купальской ночи. Взвились над крышами хат дымки, не от печей – от костров, разведённых для очищения дворов от всякой скверны. В воздухе витал аромат трав, дыма и предвкушения. Купальская ночь не за горами, и каждый в деревне готовился к ней по-своему, по-своему веря в ее чудеса и опасности.       Хлопцы, плечистые да крепкие, с топорами да косами в руках, спешили к реке, ладили костры повыше, чтобы искры до неба доставали. Смех их громкий разносился по всей округе, бахвальство молодецкое, удаль показная.       Девушки и юноши, раскрасневшиеся от беготни, с песнями возвращались с лугов, с охапками трав да цветов. Плетут венки из ромашек, васильков, полыни – каждый цветок со своим значением, со своим заговором. Вплетают в косы ленты яркие, бусы на шеи вешают, готовятся к хороводам да играм. Возвращался вместе с ними и Ши Цинсюань – молодой юноша, красотою своею ничем не уступающий деревенским девкам – щеки румяные, косы длинные, очи яркие. Характер у него лёгкий, нрав весёлый, словно теплый летний ветер, шумящий средь полей.       Юноша возвращался домой с охапкой цветов, собрал он много, чтобы венки самые пышные получились. Путь его лежит к дому, где на пороге его уже дожидался его старший брат. Ши Уду, хоть и молод больно, но уже прослыл богатейшим из их деревни. Заведовал он торговлей, его лодки привозили самые лучшие и дорогие товары из самой столицы да из за границы. И дом молодого купца был ему под стать – он высился над остальными хатами деревни, словно гордый богатырь, демонстрируя достаток и влиятельность хозяина. Не из тонких брёвен сложен, как у простых селян, а из бруса добротного, ладно подогнанного, срублен на совесть – на века! Два этажа, а то и три, если считать просторные сени и горницу под самой крышей.       Сам же хозяин стоял с гордо поднятой головой, в глазах и ни намека на всеобщее веселье. - Снова ты, как девица какая, вырядился? - Ши Уду окинул младшего брата недовольным взглядом.       Ши Цинсюаня действительно можно было бы с девицей перепутать – лёгкая расшитая узорами рубашка, растрёпанная длинная коса – если не приглядываться прям красна девица! - Братец, праздник всё-таки. Улыбнись, давай вместе повеселимся! - Ши Цинсюань широко и ярко улыбнулся, озаряя мрачное лицо брата своими лучами. - А тебе всё лишь бы веселиться, словно дитя малое. Ребячество то кончилось давно, - Ши Уду издал недовольный вздох – сегодня ему действительно не хотелось портить праздник своим ворчанием.       Ши Цинсюань взял ленточки, собрал цветы в охапку и направился обратно в деревню. Ши Уду остановил брата возле калитки. - Если ты собрался к Се Ляню, то не ходи – в их дом сваты прибыли, ему сейчас не до тебя будет. - Сваты? - Ши Цинсюань замер, удивлёно взирая на брата, - Неужто от князя? - Именно. И тебе тоже пора пару искать, а то засиделся ты.       Ши Цинсюань лишь вздохнул на слова брата – ну не желал он жениться без любви, хотелось ему чувство это светлое испытать. Но не до этих размышлений ему сейчас – нужно к другу торопиться. Князь этот давно уже руки Се Ляня добивался, а юноша не хотел давать надежду нелюбимому его сердцу князю, так тот решил через родителей надавить.       Ши Цинсюань бегом добирался до дома старосты. Не добежав немного до избы старосты деревенского, Цинсюань завернул на поросшую травой тропинку, ведущую к берегу речки, скрытому тенями плакучих ив. Там он и нашел своего друга.       Се Лянь сидит под ивой, наблюдая, как листья ивовых лоз оставляют круги на воде. Вдали были слышны песни и смех подготовки к вечерним гуляниям. Ши Цинсюань подбежал ближе, на ходу скидывая охапку цветов в сторону. - ЛяньЛянь, брат сказал мне про сватов, это правда?       Се Лянь в ответ лишь кивнул головой, опустив взгляд.       Ши Цинсюань смолк. В груди колет, словно занозу загнали под самое сердце. Видеть, как рушится мир самого близкого человека, самого лучшего друга, ощущается как личная потеря, словно душу из груди выдрали с корнем. За оглушающим, словно удар камнем по голове, оцепенением накатил гнев. На этого самодура – князя Цзюнь У, на устаревшие традиции, на весь мир, который вдруг стал таким несправедливым! Хотелось ему кричать, рушить, бороться, но осознание собственного бессилия и беспомощности оглушает не хуже самой новости о вынужденном замужестве Се Ляня. За гневом пришла жгучая жалость. Жалость к другу, вынужденному идти на поводу у обстоятельств, хоронить свои мечты и надежды. Сама эта мысль обжигает изнутри.       Ши Цинсюань хотел столько сказать, но именно в этот момент обычно тихий юноша, чей весёлый голос способен вдребезги разбить любую тишину, не сумел подобрать нужных слов. Он не знал, что он может сказать Се Ляню, не представлял как ему помочь. Он знал, что Се Лянь не пойдет против воли родителей, не расторгнет он эту помолвку. И завтра его друг отправится в столицу княжества, прямиком в поместье князя Цзюнь У.       Ши Цинсюань так и не сумел найти нужных слов, вместо них он подтянул поближе охапку цветов. Он протянул Се Ляню красивый цветок ромашки. - ЛяньЛянь, сегодня праздник. Давай сплетем веночки, - Цинсюань улыбнулся.       Се Лянь принял цветок и натянуто постарался улыбнуться. Улыбка Ши Цинсюаня померкла всего на мгновение, но он вернул ей прежний блеск. В его глазах сверкнул огонёк надежды, он воспрял духом. - ЛяньЛянь, я вспомнил! Есть же легенда про цветок папоротника, который исполняет любые желания! - Цинсюань ярко улыбнулся, - Давай, как стемнеет, отправимся на поиски! Глядишь и повезет нам и сумеем мы отвадить женишка твоего! А коли нет, так другое счастье сыщем!       Се Лянь улыбнулся, он понимал, что цветок лишь легенда, но заразительный дух его друга поселил и в его душе искру надежды.       Солнце клонилось к лесу, плетя золотые нити сквозь ветви берез. Ярило, уставшее за день, будто лениво приглядывало за тем, как девки, да и хлопцы, к Купальской ночи готовятся. Се Лянь и Ши Цинсюань сидят в тени ивы и плетут для себя венки.       Цинсюань, пальцами ловкими, уже полвенка сплел. Ромашки, васильки, донник – все в ход идет. Се Лянь же не столь ловок, лишь треть своего венка сплел. Друзья друг другу песни пели да смеялись, всё друг другу цветы да травы подавали. Венки у них получились разные, как и они сами. У Ши Цинсюаня – пестрый, яркий, как летний луг. У Се Ляня – попроще, но крепкий да ладный, с травами, что от бед оберегают. Оба венка – с любовью сплетенные, с думками да надеждами светлыми. Когда солнце совсем за лес закатилось, поднялись они с насиженного места под деревом, надели свои венки на макушки и, держась за руки, вместе они отправились к кострам купальским, навстречу ночи волшебной, навстречу своей судьбе.

***

      Ночь Купальская пала на землю, укрывая её бархатным полотном, усыпанным искрами звёзд. Но тишина в деревне лишь обманчива: на опушке леса, у реки, бушует жизнь, разгорается жарче пламени костра. В воздухе витает густой аромат дыма, трав, цветов и медовухи. Праздник в самом разгаре, и кажется, что эта ночь никогда не закончится. Огонь пылает, музыка гремит, сердца бьются в унисон с ритмом Купальской ночи. Все слилось воедино: прошлое и настоящее, вера и суеверие, любовь и страх. И в этом огненном вихре каждый надеется найти своё счастье, очиститься от грехов и почувствовать связь с древними традициями предков.       Огромный костёр, сложенный из сухих веток и брёвен, вздымался в небо, словно огненный столп, освещая всё вокруг багряным сиянием. Языки пламени жадно лизали небо, отправляя вверх искры, танцующие свой дикий танец. Вокруг костра хороводы водят девицы в белых рубахах, с распущенными косами, увитыми цветами. Их голоса льются песнями купальскими, то грустными, то залихватскими, переплетаясь с треском поленьев.       За хороводами следят парни, подтянутые, с румяными лицами, распалёнными от костра и веселья. Кто-то играет на дудке, вытягивая из нее заливистые трели, кто-то бьет в бубен, задавая ритм пляскам, а кто-то подбрасывает в костёр сухие ветки, чтобы пламя не угасало. Самые смелые и отчаянные прыгают через костёр, надеясь очиститься от скверны, привлечь удачу и закалить свою силу. Смех, крики и аплодисменты сопровождают каждый прыжок.       Се Лянь и Ши Цинсюань увлеклись всеобщим весельем, пели и танцевали вместе с остальными, оставив все свои печали и горести позади.       Река, словно чёрное зеркало, отражала мерцающие звёзды и багровое зарево купальского костра. Лёгкий туман стелился над водой, придавая ночи таинственности и волшебства. На берегу, чуть поодаль от веселья, собрались девушки да юноши, с трепетом держа в руках свои купальские венки. К ним присоединились и Се Лянь с Ши Цинсюанем.       Венки, сплетённые с любовью и надеждой, благоухали полевыми травами и цветами. Каждый венок был уникален, отражая характер и мечты своих владельцев. Аккуратные ромашки сменялись дерзкими маками, скромные васильки соседствовали с колдовской полынью. С тихими молитвами и надеждами на суженого девицы подходили к воде. Замирали на мгновение, любуясь своим творением в последний раз, и бережно опускали венки на воду.       Ши Цинсюань и Се Лянь подошли ближе к берегу и с тихими смешками переглянулись. - Сейчас выпустим веночки и бегом в лес цветок папоротника искать! - радостно улыбнулся Цинсюань.       Юноши вместе опустили свои венки на водную гладь. Разноцветные ленты заструились, словно яркие тонкие змейки, вслед за сплетением цветов и трав. Венки медленно отплыли от берега, подхваченные течением реки. Каждый из них нёсет в себе тайное желание, надежду на счастье.       Се Лянь и Ши Цинсюань с замиранием сердца наблюдали за своими веночками, плывущими вместе. Течение уносило венки дальше по реке, венки Цинсюаня и Се Ляня плыли в конце. В какой-то момент их веночки разъединились и поплыли каждый своей дорогой: венок Се Ляня поплыл дальше по реке, а венок Ши Цинсюаня... Течение унесло его в проток, ведущее в самую чащу, к Чёрному болоту. Цинсюань издал изумлёный вздох. - О боги, мой веночек с пути сбился!       Кто-то, кто так же, как и они, наблюдал за венками так же издал испуганный вздох, который подхватили остальные юноши и девушки, прокатился по толпе испуганный шёпот – то был плохой знак, ведь теперь венок Цинсюаня не найдет его судьбу, его суженого, а утонет в болоте. - Цинсюань, не расстраивайся, это же просто поверье, - мягкий голос Се Ляня и его теплая ладонь на плече, увы, не поселила надежду в голове юноши. - Я его найду! И пущу обратно по реке! - Ши Цинсюань направился по берегу реки к устью, куда течение унесло его венок. Вдогонку послышался испуганный голос Се Ляня: - Цинсюань, постой, это опасно! Не ходи один ночью, я с тобой пойду! - Се Лянь направился вслед за другом. - Нет, ЛяньЛянь, подожди меня тут! Я мигом вернусь, опомниться не успеешь! И когда вернусь отправимся в лес за цветком! - Цинсюань перешёл на бег, зелёная ленточка в его волосах заструилась вслед за ним. Силуэт юноши скрылся в тени деревьев.

***

      Ночь Купальская густая, хоть глаз выколи. Луна за тучами спряталась, только звезды мерцают робко. Ши Цинсюань крадётся по берегу реки, сквозь густой лес, то и дело оглядываясь по сторонам опасливо. Каждый шорох, каждый треск под ногами отдается эхом пугающим. Тропка еле видна, то и дело пропадает в траве высокой. Уходя дальше от берега, где слышны были песни да смех, тонущие в треске костра, лес встретил юношу тишиной загробной. Река рядом черная да тихая, словно уснула. Только рябь мелкая по воде бежит, да круги расходятся. Идти вдоль берега – еще страшнее. Под ногами хлюпает, корни деревьев, словно змеи, из земли вылезают, заплетают ноги. А из воды то и дело слышится вздох, да плеск непонятный. Ши Цинсюань передёрнул плечами, стараясь жуть от себя отогнать. Чем дальше в лес да по берегу, тем темнее становится, тем сильнее запах гнили да тины бьет в нос. Деревья реже, трава жиже, появляется кочкарник да осока. Чёрное болото близко.       Чёрное болото – место гиблое, проклятое. Сказывают, здесь всякая нечисть живет, души грешные мучает. Местные болото это дорогой десятой обходят, поверья да историями темными оно полнится. Рассказывали, что тут юноша утопился, и с тех самых пор всякого, кто ступит в эти воды, он за собой под тину затягивал. Кто-то рассказывал, что болотом этим водяной правит, бог болотный, Черноводом того прозвали. И ходить сюда никто не решался, да детей маленьких отгоняли – мол ступишь в владения Черновода, и утянет он тебя на дно, да слугой своим сделает.       Ши Цинсюань не боялся этих сказок да рассказов, но тени болота Черного всё же до дрожи пугали юношу. Воздух здесь спертый, тяжелый, пахнет серой да гнилью. Земля под ногами трясется, хлюпает, того и гляди провалишься в трясину. Вокруг – кочки да кочки, заросшие мхом да багульником. И над всем этим – мертвая тишина, нарушаемая лишь карканьем ворона, что сидит на сухом дереве посреди болота.       Ши Цинсюань идёт дальше, проток речной в болото ручьем тоненьким впадает, да только венка его всё не было видно. Всю поляну, залитую лунным светом, осмотрел юноша, да венка своего не нашел. Туман вокруг сгущается, жути нагоняя, стих вокруг весь шум. И лишь голос из глубин прониз ужасом до самого сердца: - Кто смел потревожить мой покой?       Цинсюань вздрогнул всем телом и обернулся – из тумана поднимается столб белесый, холодный, туман тот густеет, расплывается, и видна фигура – прямо посреди тины болотной, словно соткался из ночи, стоит молодой мужчина. Высокий, статный, с лицом бледным, словно лунным светом выбеленным. Взгляд его хищный, как у волка перед прыжком, глаза его во тьме золотом горят. Волосы длинные, черные, как вороново крыло, волной спадают на плечи. Кожа его светлая, как утренний туман над озером, словно никогда не касалось ее палящее солнце. На плечах накинута накидка темная, из ткани диковинной, с узорами таинственными, что волнами да завитушками переплетаются. Весь облик незнакомца дышит мощью неземной, загадочностью древней, да опасностью скрытой. Рука мужчины держит венок Цинсюаня, пальцы длинные да костлявые, с когтями черными, словно из обсидиана выточенными, вцепились в цветки нежные.       Цинсюань замер, словно зачарованный он глядит в золотые очи мужчины, не в силах произнести ни слова. Шелест ленты зелёной, что его венок обвязала, привела его в чувство, юноша робко произнес: - Прошу простить моё невежество, я не желал тревожить ваш покой... Я за венком своим шёл, - юноша робко протянул руку, - Позвольте мне забрать венок... Голос нечеловеческий, словно отовсюду послышался: - Ты явился в мои владения и смеешь что-то требовать?       Цинсюань тот час одернул руку, сердце его сжалось от ужаса и осознания – существо перед ним человеком не был. - Вы... Черновод? Хозяин Черного болота? - голос юноши тих, он старается отступить, но ноги словно приросли к месту.       Сила нечистая, в облике мужчины красивого, подошла ближе к юноше – его палец когтистый кожи нежной и чистой коснулась, вынуждая посмотреть в глаза золотые чарующие. - Неужто брат не говорил тебе как опасны болота мои? Сам явился, сам приговор себе подписал.       Голос нечисти бархатистый да глубокий, до самого сердца достаёт, да душу наружу вытаскивает. Цинсюань в очи золотые глядит, да взгляда отвести не в силах. Голос юношеский невольно дрогнул: - Раз вы действительно Черновод, значит рассказы не врут... Только вот вы ведь души грешные мучаете да в болоте топите, а моя душа чиста, безгрешна.       Губы Черновода в злой ухмылке изогнулись, взгляд ещё ярче зажёгся. - Чиста твоя душа, говоришь? Верно. Только не по твою душу я явился, а по душу твоего братца старшего. А он непременно явится сюда за тобой, тогда то я и заберу его душу, тогда то он мне за всё и заплатит. - Нет... Зачем вам брат мой? Он ни в чём не повинен!       Цинсюань осекса – взгляд глаз золотых заставил его умолкнуть. Взгляд Черновода от гнева зажёгся. - Ах, ни в чём не повинен, говоришь? Неужто братец твой не рассказал, как он всего добился? Не рассказал Ши Уду, как он мою семью погубил ради власти и положения своего? А меня самого в болоте утопил, чтобы умолк я навек.       Цинсюань замер, не веря услышанному. Когда ребёнком он был, с братом старшим они едва сводили концы с концами – Ши Уду много работал, чтобы прокормить себя и брата. А потом, словно из неоткуда, на Ши Уду удача упала, он быстро и стремительно разбогател и обзавелся положением и уважением. Не рассказывал тогда брат, как он заработал положение купеческое, а Цинсюань и не стремился разузнать.       Чувства юноши переплелись в клубок, который с каждым мгновением душил его сильнее и сильнее, лишая возможности дышать. Цинсюань смотрел в золотые глаза нечисти перед собой и из памяти всплыл давно забытый образ деревенского юноши – красивого да ладного, с улыбкой ласковой, который всегда добр был к нему да помогал всячески. Который потом бесследно исчез. Вспомнил он и про трагедию, как семья купеческая много лет назад в огне сгинула... Семья Хэ. Ши Цинсюань тихо прошептал ослабшим голосом: - Хэ Сюань... - Больше нет. Ши Уду отнял у меня всё, отнял жизнь моих близких и мою собственную. А теперь я отниму у него его жизнь.       Гнев и обида на брата душили юношу, но при этом любовь к единственному родному человеку никуда не исчезла. Ши Цинсюань посмотрел в некогда живые глаза Хэ Сюаня, навеки угасшие по вине его старшего брата. - Если... Если это правда... Мой брат действительно совершил это... - по румяным щекам потекли горькие слезы, Цинсюань поднял глаза на мертвенно бледное лицо Черновода, - Молю тебя, не губи его. Брат сделал это из-за меня, это моя вина, мне за его грехи и расплачиваться. Возьми мою душу.       Черновод посмотрел в ясные очи Ши Цинсюаня. В его глазах исчез весь страх, осталась лишь решимость принять свою участь. Хэ Сюань опустил на мгновение глаза вниз, к венку, который сжимал он в своей руке. Венок Цинсюаня действительно привёл его к его судьбе. - Пусть будет так.

***

      Утро встретило деревню ужаснейшими вестями – в лесу пропало двое юношей – сын старосты деревни Се Лянь и младший брат купца Ши Цинсюань.       Ши Уду отправился на поиски вместе со всеми деревенскими мужиками, чтобы найти своего брата. Каждый куст, каждое дерево были осмотрены, но даже следа от юноши не осталось – лишь тонкая зелёная ленточка, наполовину утонувшая в трясине Черного болота.