Монохромные чувства

– Рука в руке, давай с тобой сбежим скорей. Туда, где звезды под луной Искрятся в мгле для нас с тобой. Пойдём со мной...

***

У Ивана только одно желание – самое эгоистичное из всех: переродиться в тысячах мирах и десяти тысячах жизней, и в каждой быть с ним. Он не отгонял непрошенные чувства, но и не подавал знаки привязанности так, как хотелось бы. Не потому, что боялся потерпеть поражение. А для того, чтобы уберечь крохотный лучик надежды, из-за которого он хоть немного смог полюбить этот жестокий мир. – Найди для себя что-нибудь особенное, – бросил Унша. Иван не задавался бессмысленными вопросами о вечном, но ответы приходили сами – в случайно брошенных костях, выигрышном лотерейном билете и перевёрнутом персте судьбы. Он не стремился, но находил. Было в картине жестокой жизни нечто удивительно прекрасное. Настолько прекрасное, чтобы мир никогда не потускнел. – Тогда на сцене будет легче выступать, – Иван лишь кротко кивнул. Любит ли животное свою прежнюю свободу, и любит ли несвободное животное, выступающее на манеже, своего укротителя? Вполне возможно, но вовсе не обязательно. Один крайне нуждается в другом. Люди-питомцы не знают другой жизни, но остаются те, кому неведом покой. Они собственноручно перечёркивают сценарии неугодной судьбы. Их венец – продолжать борьбу за себя, сколько бы мало они не стоили. Тилл смотрит на мир глазами отторжения, плюётся вскипающей кровью и не покоряется ни перед чем. Его теплоты не добиться ни лаской, ни заслугой. Его вердикт исходит из сердца. Мальчик в ошейнике, ведомый стойкими убеждениями. С возрастом он так и не смог очерстветь. Иван видел, что внутри Тилла таится необъятный мирок: в нем люди – всадники вселенной, в воздухе пахнет ароматом полевых цветов и каждому уготовано своё место под солнцем. Непримечательный мальчик молчаливо нёс столько неупокойной жизни, сколько не было ни в ком.

Потухни его мир, погаснет и этот.

Иван нашёл то «особенное», ради которого можно жить. Пусть в тягость, пусть всегда один. Но жить, значит, служить. Ему бы стать вечной эгидой в руках возведённого бога. Кровью бы въесться, чтобы не стереть. Ему бы выдохом раствориться в погребальном огне. А потом – возродиться наперекор судьбе. – Если я умру, ты будешь плакать? – С чего мне плакать по такому придурку? – в недовольном бормотании скрылась эмоция, которую Иван устремился нащупать. – А вот я буду. Если тебя не станет, я все глаза выплачу. На щеках Тилла расцвели розы. Он не знал какого это – быть любимым, спать с выключенным светом и отдаваться на встречу чувственному течению с кем-то другим. Ему не с кем было разделять улыбки. Не с кем шептаться о сокровенном перед сном. Иван вцепился в новую, открывшуюся эмоцию. Ему хотелось медленно кромсать тщедушное тело, убивая боль добротой. Слой за слоем растапливать печальное мальчишечье сердце, добираясь до сладкой сердцевины оголённой души. – Пообещай, когда меня не станет, помнить обо мне. – Что ты несёшь? И, вообще, нам не обязательно умирать, – взгляд Тилла устремился в пустоту полуденной пыли. Иван без труда ощутил, что в сказанном «нам» подразумевалась не их компания, сидящая у дерева. Зияющая щекотка в груди не утихала, но становилась утешением. Немилостивая судьба не услышит гулкие просьбы-молитвы, не сжалится над иссохшей вереницей сокращающихся дней. Но запертое сердце отзовётся трепещущей истомой в груди и забьётся громче оставшихся лет.

Иван не знал, что любовь так печальна. Так же печальна, как слепящее солнце в подвальном окне.

***

Лука – любимец публики. Его улыбка – спящий поцелуй. О нём слышно задолго до начала песен. Его знают по умолчанию и любят тысячей непрошенных слов. Став грандмейстером сцены, он споткнулся о точку невозврата. До неё – ты никто и ничто, после – излюбленный фаворит, костями улёгшийся на блистающем кратере смерти. Его заперли в заколоченной клетке, усыпанной бездушной дороговизной, а прогулка из неё – плаха восторженных зрительских лиц. – Как подготовка? – Прощупываешь почву? – Иван смотрел если не с пренебрежением, то с явным отторжением. Первое впечатление от Луки можно уложить в одно слово – пустышка. Просто пустая оболочка когда-то израненной души. Красивая обёртка, поблескивающая в лучах искусственного солнца. Тонкая бумажка, изысканно уложенная в лапах других. Таким нечего терять и не за что держаться. Их боль – несмываемый страх увядшей любви. Ему не вспомнить, где начинался он настоящий и где заканчивался.

Границы эти – были возведены не им.

Такие – живут извращённым чувством наслаждения от своего превосходства. В минуты неподдельной игры он не жив, но свободен. Единственное утешение в жизни рождённых, чтобы ползать. В нём не осталось ничего кроме выстланной дорожки в свой собственный кипящий ад. Как долго можно прожить в беспощадной карусели, безостановочно вращающейся непонятно зачем – ни выйти, ни пересесть. Без тепла закатного солнца, с одиночеством сотен разъединяющих лет. Но он был – этот смысл. Он питал его каждый день.

Удовольствие – обезболивающее Луки.

– Искренне беспокоюсь, как бы у тебя остались силы до финала, – улыбка спящий-поцелуй готова вот-вот сорваться в насмешке. – Неизвестно, кто будет в финале, – Иван говорит, а потом себя корит. С такими не то, что разговаривать, дышать рядом опасно. Цепкий взгляд напротив расплылся в лукавой усмешке. – Вот как? – Когда дело касается выступлений, гений не я. – Но талант Тилла ничего не стоит в сравнении с тобой, всем очевидно. – Мне нет, – слова слетают не голосом, а налётной изморозью, корочкой застывшей у мёрзлого дна. Лука негласное предупреждение прочёл, но удержаться не смог. – Помочь хотят многие, но никто этого не делает, – в глазах печальное воспоминание, а на лице нежный рассвет. – Может, ты знал эту девочку, Суа? Как думаешь, она помогла? Суа – не тема разговора. Она теперь – переработанный материал, безжалостно выброшенный с её же руки. Мусор. Вот, кем она стала. В прошлом – самый бесценный, дороже которого ничего не сыскать. Глаза-аметисты искрились непрекращающимся звездопадом при огранке чужих, неусыпно следящих за своей драгоценностью. Она жила, она смеялась и она любила.

Не это ли делает её победителем в «ничьей» на карусели.

–  Как думаешь, лучше жить питомцем или умереть человеком? Их первая и последняя совместная фотосъёмка закончилась...

А выбор неумолимо приближался ко всем.

***

Глаза Ивана – алый блеск, фаталистически предсказавший их конец. Последняя остановка перед отправкой в неминуемое, на которой не осталось горечи последнего пути. Дыхание ровное, сердцебиение спокойное, решение непоколебимое. Его жизнь – осознанное подношение клеймённому богу.

Жалко, не им.

– Пойдём? Иван почти счастлив, а Тилла, кажется, ещё чуть чуть и стошнит. Осколки того, что под грудью у всех бьётся, поднялись к гортани – ни выдохнуть, ни сглотнуть. – Я не смогу. – Сможешь. Просто держи меня за руку. Тёплое прикосновение успокаивало, и это было непозволительной роскошью. Иван то покачивал кистью, словно проверяя, сбежит ли рука Тилла, то лёгкой удавкой сжимал, убаюкивая всех демонов разом. Они замерли в этом мгновении, и кто за кого цеплялся уже не понять.

Иван скорее руку с костями вырвет, чем пальцы разомкнёт.

– Отпусти. – Ты сам не отпускаешь. В Тилле что-то сломалось. То, что раньше тьму изгоняло, безлико сбежало, напоследок даже не попрощавшись. В нём не осталось сил, чтобы собственноручно спастись. Он смотрел на мерцание сцены и ощущал скорый конец. Но рука уверенной хваткой взывала всё живое на себя обратить. Змеями обвивалась, поочерёдно каждому демону обещая худшие из возможных смертей за побег. – Отпусти... Тилл с молящим тщедушием обратился к нему, в первый раз столкнувшись глазами с Иваном. Глядел он, будто серафим – с осознанием, что все силы прикладывает к разложению его души, но сочувственной украдкой одаривая мнимым упоением души. У Тилла сердце – вечный камнепад, недостаточный для гибели, но невыносимый для подобия своего существа. Оно сыплется и уменьшается, проваливаясь всё дальше вниз. И с этим обвалом вместо живого, трепещущего в груди, он ходит, дышит, продолжает хвататься за жизнь. Ту, в которой не позволено самых драгоценных любящими взглядами окроплять, хлёсткими ударами выбивая суть того, что на шее с детства висит. Тилл перегорел. Он просто сдался. У него внутри сплошь незажившие раны, кровавыми рубцами напоминавшие трухлявые страницы исписанной главы.

Ему бы закричать, но губы гробом прибились к земле.

– Хватит! Одним рывком он пресекнул заколоченное чувство в себе. Он не защитник и даже не жертва. Тилл – самое жалкое существо на земле, последние силы приложившее, чтобы с руками этими, своего агнеца прижизненной болью полоснувшими, с застывшим смыслом жизни окаменеть. Это ведь не он безвольной куклой повис, не ему нити-марионетки перерезали. У него же не было никогда, чтобы несуществующее болью сжималось, а бесконечный камнепад останавливался в секундном щелчке. А того сладостно-горького начала он лишился задолго до прожитых лет.

Тилл отгораживался от чувств стенами. Но не знал, что стены эти – замогильный камень.

***

Тилл не заслуживал любви Ивана. Его не за что любить. Таких, как он, только бить, ломать и осквернять. Он давно отказался воспринимать чье-либо внимание иначе и жил с наглухо запертым «ничем» в груди. Он видел, как все замечали не по годам умного мальчика, слишком сообразительного для своих лет. Мальчика, с самого начала скорбно осознававшего все звуки, запахи и образы. Мальчика, покорно отдававшегося судьбе, и лишь раз усомнившегося в её правоте. – Идём со мной. А Тилл боялся. Ему всегда было страшно до трясущихся поджилок в каждой частице писклявой души. Он лучше бьющую руку вылижет, чем обречёт их на непоправимое последствие шалости детских сердец. – Нельзя. Тиллу досадно лишь на секунду, смываемую шквалом нескончаемого обрушения камней. Он не спаситель, и он не провидец. Его не посвятят в лики святых на смертном одре. Но он вырежет непроросший росток самого красивого цветка на всём свете, чтобы сберечь.

Ему место – под ласковым солнцем, а не в оплоте ядовитых змей.

В их мире не существует шанса на любовь. Несправедливая истина открывается с вырванными от объятий телец от рук матерей, с брошенных монет на аукционе покупки вовсе не детей и с вырезанными клеймами вместо имён. Ответ Тилла кроется в яростной злобе, изодранных губах и срывающимся голосе. Он ненавидит Ивана за то, что его жизнь так много для него значила. Он ненавидит этот мир, вынуждающий умирать тех, кто больше всех достоин жить. Он ненавидит сцену, на которой слышит обволакивающий шёпот Луки: – Иван приятный на вкус? Но сильнее всего он ненавидит себя самого. Тиллу кажется, что самая страшная из всех смертей – это его жизнь. Бесполезная, обременяющая и даже никому не нужная. – Ты – мой личный рай, – укладывает в душу Иван. Но только «там», в другом мире. Где все поднебесные в круг объединились, а грешным и увидеть не дано. Смерть – исцеление Ивана. Жизнь – плата Тилла.

Легче без сердца, чем так.

***

– Твоя рука – моё молчание, Наш Эдем дремлет в тишине. Но в тайне ран, открытых раю, Моя рука навек в твоей.