Ты хочешь меня или таблетку

      Щека неприятно проезжается по жесткому ворсу ковра, когда Нам-гю снова ощущает резкий толчок сзади. Кожа на щеке настолько натертая и раздраженная, что уже начинает жечь, и эта мелочь, казалось бы, сама по себе его не волнующая, сливается в остальной калейдоскоп всех обострившихся чувств, делая ситуацию едва выносимой.       В комнате пахнет травой и спертым воздухом, таким, как будто в помещении не проветривали несколько дней и постоянно курили, что, собственно, было недалеко от правды. Трава, примешанный к ней запах секса и вспотевших тел заставлял с трудом соображать в такой обстановке.       Стон вырывается из груди сам собой, а рука тянется к истекающему члену, чтобы почувствовать долгожданную разрядку, пока её не останавливает низкий голос.       — You forgot rules, my friend?       Рука Нам-гю останавливается от звука чужого голоса, так и не прикоснувшись к ноющему члену. Бархатистые нотки расплываются по телу горячими мурашками и его заставляют рвано выдохнуть. Эти дурацкие английские вставки почему-то безумно заводили в сексе, но ужасно раздражали все остальное время. Однако рука замирает в нескольких сантиметрах от члена не поэтому. Нет. Низкий пробирающий голос в его черепной коробке повторяет снова и снова: "Прикоснешься к себе или оторвешь голову от пола — ничего не получишь."       Сказанные слова копошатся в голове, словно назойливый рой пчел, без конца повторяя одно и то же раз за разом, заставляя концентрироваться на смысле, хотя сделать сейчас под экстази это крайне сложно. Нам-гю убирает руку, так и не коснувшись своего ноющего от перевозбуждения члена, и подносит ко рту, кусая ноготь на большом пальце от досады.       Сверху раздается довольный звук, нечто между хмыканьем и фырканьем. Перед глазами мелькает знакомая рука с узловатыми пальцами, усеянная парой позерских блестящих колец, держащая полуистлевшую самокрутку. Взгляд цепляется за разноцветные ногти, и Нам-гю замечает, что на некоторых из них лак почти облез. Затем в кружку, совсем рядом от его лица, стряхивается пепел.       "— Ублюдок," — ядовитой мыслью проносится в голове.       Это все один большой сценарий его унижения, — доказательство, на что он готов ради новой дозы, новой таблетки, которую Таносу по знакомству дали попробовать несколько дней назад на последнем концерте. Остатки гордости порой все еще дают о себе знать, потому что в голове Нам-гю разодрал это самодовольное лицо уже миллион раз только за сегодня. Но желание принять в себя столь долгожданное вещество вынуждает запихивать все эти мысли на задний план и покорно выполнять все, что от него требуют.       Когда в него глубже входит чужой член, болезненно растягивая, заполняя, Нам-гю хочется выть от этой сладостной едва выносимой пытки. Су-Бон сегодня проверяет его на выдержку, иначе уже закончил бы изводить, держа на своём члене без малого полчаса. Обычно Танос не трахался с ним дольше 15 минут, ни разу на его памяти, но сегодняшний день явно был исключением. Возможно, по причине особо хорошей травы, придававшей Су-Бону игривое настроение, а может быть ему просто хотелось в очередной раз поиздеваться, выставив на показ брюнету его же слабости.       Горячие пальцы игриво проходятся по спине Нам-гю на манер "шагов", касаясь позвоночника туда и обратно, пока снова не находят его ягодицы, сжимая левую половинку почти больно, царапая кончиками ногтей. На бледной коже потом останутся синяки, хотя кого из них это заботит меньше надо ещё поспорить.       — Какая же ты все-таки шлюха, — сверху раздается все тот же низкий насмешливый голос, а затем Танос сплевывает на место их соединения, добавляя некое подобие смазки. Новый флакончик вообще-то лежит на диване сантиметрах в сорока от них, но тому видно слишком лень тянуться. — Может мне после тебя проверяться надо?       Это замечание на удивление заставляет Нам-гю чувствовать себя неприятно униженно, особенно от снисходительного тона, которым были сказаны слова. Он, конечно, всякое делал и пробовал ради дури, отсосы в туалете не были исключением, но шлюхой себя уж точно никогда не считал и время от времени все-таки проверялся в периоды особо сильной паранойи, трахаться же вообще с кем-либо перестал, встретив Су-Бона. На удивление их связи ему вполне хватало для удовлетворения каких-никаких сексуальных потребностей, которые на самом то деле никогда не были особо высоки. О других причинах Нам-гю думать отказывался.       — Не неси чушь.       — Am I? — Су-Бон слегка двигает бедрами, толкаясь, словно в доказательство своих слов. — Ты же стелешься передо мной как сучка за таблетку, откуда мне знать, что я такой единственный? Пожалуй, все-таки проверюсь потом.       — Может стоило об этом подумать прежде, чем пихать в меня свой член пятый раз за день? — слова, несдержанно слетающие с губ Нам-гю, больше похожие на шипение змеи, чем на человеческую речь. В его голосе столько несдержанной желчи и какой-то детской обиды, что Таноса это забавляет и в то же время заводит. Он затягивается свободной рукой и кивает сам себе.       — Может и стоило. You are right.       Все это время он не двигается, просто держит Нам-гю в этом унизительном положении, насаженного на свой член, и словно маринует для чего-то. Знает же, что тот не уйдёт и не попросит остановиться, потому что тот никогда этого не делает, потому что в глубине души Танос уверен, Нам-гю нравится, когда им пользуются. Именно так жалко и порой грубо, используя, как только вздумается. Мотивации в виде получения последующей дури не хватит для того, чем они тут занимаются регулярно уже как пять месяцев.       — Не было никого, — вдруг прерывает размышления тихий запыхавшийся голос. Су-Бон молчит, только вопросительно приподнимает бровь, забывая, что Нам-гю сложно увидеть его реакцию с такого ракурса. — Уже несколько месяцев.       — Почему?       Казалось бы, простой вопрос звучит между ними как самая большая глупость, и откровенно ставит Таноса в тупик. Укуренные мозги всегда хреново соображают, но тут он наверняка удивился бы будь его сознание в самой трезвой кондиции. Слова Нам-гю звучат как-то слишком интимно, почти нежно для их связи, как будто обещание, хотя никто никому обещаний из них не давал, и, наверное, не собирался. Их мимолетная связь просто затянулась дольше чем остальные, потому что стало удобно не искать каждый раз кого-то нового, с кем можно обдолбаться, а затем потрахаться. И все же про себя Су-Бон сказать такого не мог. Регулярные халявные минеты после концертов его более чем устраивали, чтобы от них отказываться по причинам, которых, собственно, не было. Он был молод, свободен, и планировал пользоваться этим во всю, не думая когда-либо отдавать себя одному единственному человеку, добровольно заточаться в эти оковы под названием "отношения". Да и если бы решился, явно это была бы красотка с осиной талией и смазливым личиком, а никак не обдолбыш, лежащий сейчас под ним. Танос с трудом назвал бы их даже друзьями, хотя, наверное, это определение вполне можно было дать человеку, с которым бок о бок живёшь полгода и проводишь почти каждый день вместе. Их сожительство было похоже на один большой праздник непослушания за исключением того, что им обоим было под 30. Дешёвая вредная еда, дурь, секс, игра в плойку, просмотр сериалов по телеку, и так по новой. Иногда Танос занимался музыкой, что-то сводил, сочинял, Нам-гю тоже, кажется, где-то работал, хотя Су-Бон не припомнит где, даже если очень постарается.       Выйдя из этой смертельной игры каким-то чудом живым ему почему-то очень захотелось держать рядом человека, который бы понимал его внутреннее искалеченное состояние, но не лез в душу с ненужной поддержкой и сентиментами, с которым не нужно было бы ничего объяснять и проговаривать, бог знает, Танос никогда не был силен в разговорах о рефлексии. Нам-гю подходил идеально, да и кажется сам был примерно такого же мнения, а может просто был рядом ради халявной наркоты. Если даже и так, Су-Бона эта цена устраивала. Редкие тихие вопросы "ты в порядке?", пальцы перед сном приятно перебирающие волосы, никогда не отказывающая с утра "рука помощи", были приятным бонусом.       — Не знаю...не было и все, - голос Нам-гю надорванный и ноющий звучит нервно, нетерпеливо, так что хочется и дальше держать его в таком подвешенном состоянии, проверяя через сколько брюнет начнет умолять. — Давай быстрее. Я не могу больше...и мне...нужно собираться на работу.       Су-Бон снисходительно фыркает, словно с ним отказываются играть в любимую игру. Окурок косяка падает все в ту же кружку на полу, скопившую в себе уже два или три подобных. Он лениво тянется рукой к своим штанам, лежащим неподалеку, модным лимитированным джинсам, купленным у перекупщика пару недель назад, и выдергивает оттуда ремень.       — Нам-су, дай сюда руки.       В ожидании вытянутых назад рук он замечает недовольное бормотание снизу, Нам-гю снова тихо поправляет его, шепчет что-то о том "когда наконец Танос запомнит". Ирония в том, что он помнит. Прекрасно на самом деле знает чужое имя, просто дразнить Нам-гю оказалось намного приятнее, видеть каждый раз дрогнувшие в раздражении брови и слушать как тот обиженно исправляет Су-Бона, совершенно, впрочем, не настаивая на правильности произношения.       Нам-гю протягивает назад худые руки все с теми же шрамами от инъекций и глупыми бабскими татуировками, кажется одна из них была бабочкой, да и остальные слишком уж изящные, по мнению Таноса, как ни странно шли Нам-гю куда больше простых партаков.       Несколько секунд голубые глаза рассматривают шрамы на чужих венах, мягко растирая большим пальцем кожу в израненном когда-то месте. Что-то в этой уродливой картине саморазрушения притягивало и удерживало взгляд, заставляло всматриваться. Ерзающие движение внизу заставляют Су-Бона оторваться от созерцания чужих рук для того, чтобы быстро обхватить тонкие запястья своим ремнем, оставляя Нам-гю совершенно беспомощным. В какой момент Су-Бон выцепил пристрастие брюнета к подчинению и грубости вспомнить будет сложно, однако отпавшая необходимость церемониться во время секса не сказать, что сильно его огорчала. Насаживать этот ядовитый рот на свой член до саднящего горла и не чувствовать за это уколы совести было приятно, дергать за чужие волосы и вставлять до мокрых дорожек на щеках тоже, брать, не церемонясь долго с подготовкой, сжимать бледную кожу как хочется, было разрешено сколько угодно. И главная прелесть была в том, что за всем этим не следовало обид, криков и ссор, как это иногда случалось с девушками, которых Танос водил домой. Нет, наградой были громкие несдержанные стоны, дрожащие ноги и закатанные глаза.       Су-Бон вынимает член из чужого тела под разочарованный вздох только для того, чтобы дёрнуть Нам-гю за связанные руки, вынуждая поднять грудь с пола.       — Стой, я ведь...       Последующие слова глохнут в сиденье дивана, куда Танос, не церемонясь, утыкает лицом брюнета. Из груди того вырывается сдавленный выдох от резкого столкновения, но никакого протеста не следует. Как обычно.       Су-Бон обхватывает правой рукой свой член, лениво надрачивая, пока наблюдает за нетерпеливым ерзаньем внизу и попыткой потереться об ткань дивана хотя бы для какой то стимуляции. Он оглядывает бледную поясницу, спину с редкой россыпью родинок, скребет ногтями вдоль чужого бока, абсолютно точно зная какую реакцию это произведет. Член упирается в ложбинку между ягодиц и скользит вверх-вниз без малейшей попытки проникнуть внутрь, только дразня чужую промежность.       — Бляяять...ты...можешь просто вставить уже?       Опять это раздраженное кошачье шипение, каким-то образом смешанное с хныкающим голосом, заставляющее член Су-Бона стать ещё тверже, если только это возможно.       — You know, Нам-су, тебе следует набить татуировку. Вот здесь, — Танос вдруг вырисовывает пальцами подобие прямоугольника над самым копчиком брюнета. — С моим именем. Чтобы каждый, кто тебя трахает, смотрел на неё и знал, кому ты принадлежишь, перед кем с радостью раздвигаешь ноги. Every good boy needs a collar.       Он продолжает водить ладонями по бокам Нам-гю, оглаживая поясницу, спину, бока, выступающие ребра, а затем наклоняется над самым ухом, обжигая дыханием тонкую кожу на шее, на загривке.       — You will love it, won't you?       — Да пошел ты, — едва слышные слова тонут в обивке дивана. Нам-гю закусывает кожу на сухих губах, и в эту секунду всего на мгновение он позволяет этой дурацкой фантазии пустить корни в своём воображении. Сама мысль о том, чтобы носить чью-то метку кажется ему отвратительной и возбуждающей одновременно, скажи кто угодно ему подобное, наверняка был бы послан далеко и надолго, все кто угодно, кроме этого самодовольного придурка сзади. Мысль о том, что именно Су-Бон хочет его пометить как свою собственность заставляет кожу сильнее гореть, несчастный забытый член течь как у подростка, а слюну во рту собираться слишком обильно.       — Какой же ты все-таки извращенец, — большой палец Таноса обводит края припухшей дырочки, слегка надавливая, но не давая долгожданного проникновения, не смотря на попытку брюнета насадиться хотя бы на пальцы.       До встречи с Нам-гю раз или два Су-Бон пробовал секс с парнями, в основном была взаимная дрочка и отсосы под кайфом, но как-то не торкало, не вставляло, ощущения были не те, а может люди. Физически вроде приятно, но не настолько, чтобы появлялось желание повторить.       Потом случилось его попадание на этот проклятый остров, и в его жизни совершенно нежданно появился Нам-гю с его бабской привычкой вечно поправлять волосы, чрезмерной тактильностью и неловкими попытками обратить на себя внимание. Первый поцелуй под дозой сбил к черту все ориентиры, глупое подростковое лобызание до саднящих губ и фраза "хочу тебе отсосать", сорвавшаяся с губ брюнета с таким нетерпением, заставила Су-Бона дать второй шанс однополому сексу. За последние несколько месяцев этот риск окупился сполна, ни разу не заставив Таноса пожалеть о своем решении.       — Кто бы говорил. Это ты сказал про ошейник и тату с твоим именем, — резкий удар по правой ягодице заставляет Нам-гю издать такой постыдный высокий звук, который он и сам от себя не ожидает. Нежная кожа горит от грубого прикосновения, но в то же время доставляет тёмное грязное удовольствие, прямиком устремляющееся к члену. Еще немного и он кончит позорно так и не дождавшись проникновения, лишь от этих разговоров и касаний.       Несколько секунд мозолистые пальцы растирают место удара, массируя раненую кожу, а затем следует ещё один такой же громкий шлепок ровно по тому же месту, заставляя Нам-гю снова вскрикнуть, заглушая звуки тканью дивана. Удар по уже горящей коже ощущается обжигающим, колющим и, к огромному стыду, возбуждающим. Почти без перерыва на израненую кожу наносятся сразу 3 удара, каждый такой сильный, что у Нам-гю выступают на глазах слезы, а дыхание перехватывает. Слева от его головы кровать прогибается под весом чужой руки, заставляя диван жалобно скрипнуть, другая обхватывает его истекающий смазкой член, а следующие слова он скорее чувствует кожей нежели слышит.       — И ты хочешь сказать, ты не извращенец? Течешь тут как маленькая сучка.       Нам-гю чувствует, как ему в лопатки упирается горячий лоб, взъерошенные волосы щекочут кожу.       — Что ты хочешь больше сейчас, мой член или таблетку? М?       Нам-гю тяжело дышит, все еще не придя в себя после серии ударов, и быстро облизывает пересохшие губы. Вопрос неожиданно ставит в тупик, потому что, конечно, хочется все вместе и сразу, но Танос так любит, когда подкармливают его нарциссическое раздутое эго, а значит определённо ждет, что выберут его. Нам-гю готов ему это дать.       — Поцеловать тебя. Твой член, а потом таблетку. Тихий смех обжигает кожу в районе лопаток.       — Ты жадина, Нам-гю, знаешь это?       Собственное правильно произнесенное имя этим низким бархатным голосом заставляет уши и щеки гореть как у школьницы. Впервые за долгое время Нам-гю чувствует что-то похожее на смущение? Удовольствие? Радость? Он не уверен, что это за эмоция, потому что организм все еще находится под действием экстази, но ощущает, как теплое чувство растекается в районе солнечного сплетения. Чужие пальцы зарываются в его пряди и, не церемонясь, вынуждают подняться с дивана для того, чтобы повернуть голову. Танос почти затыкает его своим ртом, не мягко и совершенно не нежно, скорее пожирает, нежели целует, но Нам-гю это вставляет больше любых телячьих нежностей. Поцелуи Су-Бона всегда ощущаются словно борьба, животная грызня, в которой тебя проверяют на выносливость, стойкость. Нам-гю чувствует, как прикусывают его язык, и думает, что будь возможность, он бы просто остался здесь лобызаться до закончившегося в лёгких кислорода и потери сознания, обхватив лицо Су-Бона, чувствуя под пальцами дико бьющуюся на шее вену. Но...через полчаса ему на работу, руки у него в данный момент связаны, а Танос не из тех, кто любит просто целоваться несколько часов к ряду.       Поцелуй обрывается поспешно, Су-Бон в торопях случайно мажет влажными губами по щеке Нам-гю, оставляя мокрый след от слюны, прежде чем снова уткнуть лицом в диван и наконец выровнять свой член с жаждающей дыркой.       Входит он тоже быстро, подтягивая брюнета ближе к себе за бедра одним сильным рывком. Нам-гю едва успевает хватать ртом воздух, когда в него начинают вбиваться с какой-то сумасшедшей скоростью, словно Танос не траву курил пять минут назад, а снюхал дорожку кокаина за его спиной (и не поделился). Комната наполняется пошлыми шлепками столкновения их тел, его собственными стонами, звучащими как-то особенно отчаянно жалко, тяжёлым дыханием, и низким рычанием за спиной.       Су-Бон дерет его как заправскую шлюху, прижав одной рукой голову к поверхности дивана, а второй удерживая за связанные запястья на спине. Возможно, он был прав называя Нам-гю извращенцем, потому что должно быть неправильно испытывать такое всепоглощающее удовольствие, когда тобой пользуются словно живой секс-куклой. Все это волновало бы Нам-гю, воспринимай он свое тело как священный храм, вот только в его голове это было все лишь тело, кусок его плоти уже и без того запятнанный наркотиками, шрамами и грязью через которую он себя протащил. Пока это доставляет ему удовольствие и не угрожает жизни, какая разница что Су-Бон решит делать с ним. Иногда Нам-гю сам удивлялся, как много позволял этому человеку и сколько ещё позволил бы, попроси Танос его.       — Блять, блять, блять, блять, — голос срывается на жалкое хныканье от каждого резкого толчка, задевающего простату. Все его тело пылает жаром то ли от действия наркотика, то ли от перевозбуждения, а может от всего сразу. Все чувства смешиваются в плотный, тягучий вихрь, в котором трудно дышать и не хочется думать. Мысли расползаются, словно расплавленный воск, стекает по краям, оставляя только рваное дыхание и нескончаемое дрожание внутри. Из глаз текут слёзы — от напряжения, от переполненности, от предела. Слюна с губ медленно стекая, впитывается в диван, а поврежденная кожа на ягодице горит при каждом столкновении с чужим тазом. Ему так хорошо, что кажется он вырубится прямо здесь и сейчас.       Его хватает на минуту от силы — особенно сильный толчок подводит Нам-гю к самому краю, а ладонь, сжимающая горло сзади, хлёстко и бесповоротно сталкивает в пропасть. Он вскрикивает, срываясь голосом на вдохе, вцепившись зубами в губу до крови, изливаясь на пол и частично обивку дивана. Тело выгибает судорогой — ноги сводит, пальцы сжимаются в пустоте, дыхание сбивается. Оргазм не отпускает — он будто растянут на всю длину позвоночника, пульсирует где-то под кожей, в животе, в горле. Волна идёт за волной — жадная, нескончаемая, почти мучительная в своей продолжительности. Су-Бон продолжает двигаться внутри резко, сбито, выбивая из Нам-гю остатки сил, пока мышцы не обмякают, дрожа под каждым толчком.       — Я кончу внутрь, okay? — спешно бормочет Танос в перерывах между тяжелым дыханием.       Нам-гю знает, что это больше утверждение, чем вопрос. Он слышит чужой голос сквозь пелену, сквозь заложенные уши, и в нынешнем состоянии отвечать становится ужасно лень, поэтому он лишь тихо бормочет:       — Плевать. Как хочешь.       Несколько секунд и пальцы на его бёдрах судорожно сжимаются, оставляя горячие следы, которые совсем скоро расцветут багровыми отметинами на коже. Су-Бон толкается в него еще несколько раз хаотично, глубоко, будто выталкивает из себя остатки скопившейся энергии и застывает, глухо простонав, пока бедра продолжают непроизвольно двигаться, догоняя оргазм. Он изливается глубоко внутри чужого тела и прижимается лбом к спине Нам-гю, обжигая вспотевшую кожу частым дыханием.       Грудь Су-Бона тяжело вздымается, дыхание горячее, частое, бьёт по влажной коже, как пламя. Всё вокруг замирает, будто подвешенное в полумраке комнаты, в этом влажном, сбитом ритме двух тел, которые уже не двигаются, но ещё не могут отпустить произошедшее.       Молчание длится, наверное, тридцать секунд — может больше, никто не считает. Нам-гю не двигается. Не хочет. Он отмечает, как приятно давит на него чужой вес — не слишком тяжёлый, но достаточный, чтобы не дать выскользнуть обратно в одиночество. Дыхание за спиной становится медленнее, мягче, оно будто бы обнимает, качает, успокаивает. Можно было бы пролежать так долго — полчаса, час, Нам-гю не против опоздать на работу или даже вовсе на нее не прийти, если это позволит сохранить то недолгое тепло между ними, когда он чувствует себя не одиноким, живым, возможно даже счастливым.       Танос начинает шевелится первым, медленно поднимается, словно очнувшись от короткого забытия. Его дыхание все еще не до конца восстановившееся отчетливо слышится в тишине комнаты, пока он развязывает Нам-гю руки. Пальцы мимолетно проходятся по участкам покрасневшей кожи, массируя ту коротким секундным движением, отдаленно напоминающим тень заботы. Опавший член выскальзывает из чужого тела, оставляя внутри Нам-гю неприятное ощущение пустоты, а затем Су-Бон встает на ноги. Нам-гю не видит, что происходит за его спиной, поскольку сил подняться все еще нет, а тело испытывает приятную истощенность, которую не хочется нарушать резкими движениями. Он садится на пол, опуская голову на сложенные руки, краем глаза замечая, как Танос роется в карманах своих джинс, все тех же, откуда совсем недавно вытащил ремень, которым связал его.       Спустя пару мгновений у Нам-гю перед самым носом опускается пакетик с розовой круглой таблеткой. Именно сейчас от этого зрелища ему становится отвратительно тошно. Он и забыл про нее, а теперь, лежа здесь на виду, она просто является доказательством очевидного и для него, и для Таноса.       — Скажи потом как тебе. По мне, так слабоватая херня.       За спиной слышится сухой, уже привычный звук электронки, и затяжка, наполняющая комнату терпковато-сладким ароматом пара со вкусом цитруса. Су-Бон громко прочищает горло, сухо откашливаясь, затем распахивает окно, пропуская наконец в комнату свежий воздух.       — Я отлить, — слова сопровождают негромкие удаляющиеся шаги.       — Ага.       Нам-гю медленно разворачивается, чувствуя, как вспотевшее тело приятно обдает прохладным ветерком из открытого окна. Взгляд невольно скользит по дверному проему, в котором несколько секунд назад исчез Су-Бон, а на тело вдруг наваливается ощущение безграничной усталости вперемешку с остаточным головокружением от экстази.       Нервно потирая лицо, он хватает пакетик с таблеткой, его пальцы немного дрожат. Розовый кругляшок — символ временного облегчения и забвения в данную минуту выглядит совершенно непривлекательно, хотя Нам-гю знает, что пройдет несколько часов и он снова потянется за заветной таблеткой. Внутри его головы начинают медленно рассеиваться остатки эффекта экстази, и вместе с ним приходят навязчивые, отвратительные мысли — те самые, которые стоит только пустить внутрь — придется разбираться с ними словно ты взрослый человек. Нам-гю вздыхает и усмехается краешками губ, пытаясь избавиться от внутренней тревоги. Он встает на дрожащие ноги, заправляя выбившиеся волосы за уши — привычный жест, который немного успокаивает, позволяя ощутить хоть на секунду каплю контроля в своей жизни. На неслушающихся ногах он медленно ковыляет в ванную комнату, сталкиваясь с Су-Боном в самом проходе. Тот легонько хлопает его по плечу и с улыбкой на лице выходит из ванной — спокойный и беззаботный, словно все вокруг — лишь игра. Нам-гю кивает в ответ с натянутой улыбкой. Даже если это Танос замечает, то не подает вида.       Нам-гю тщательно отмывается минут пятнадцать, растирает кожу до красноты, смывает с тела засохшую смазку и сперму, концентрируется мысленно на собственных движениях, чтобы не дай бог не зайти в подступающую рефлексию, ощущающуюся комком в горле. После экстази его конечно всегда слегка накрывало, но сегодня как-то особенно сильно и не вовремя. Он жмурится под потоком напора воды и трет глаза сквозь веки, трет нос, трет все лицо, чтобы прийти в себя.       Несколько секунд после душа он смотрит на свое отражение в запотевшем зеркале. Пальцы касаются бледной кожи на шее, затем он оглаживает ее всей ладонью и крутит головой из стороны в сторону, разминая затекшие мышцы, заставляя кровь активнее циркулировать в венах. Его шея как всегда пустая, чистая, без единого багрового пятнышка — Су-Бон никогда не ставит ему засосов, ничего, что можно принять за интимное, личное, иногда только синяки, если они экспериментируют с удушением. Сегодня нет ничего. Возможно, только возможно, в глубине души это Нам-гю расстраивает. Он очередным судорожным движением потирает кожу на шее, оглаживая горло, затем цокает языком и выходит из ванной.       Уже на пороге квартиры, прыгая на одной ноге, пока одевает второй кроссовок, он слышит из соседней комнаты:       — Ты как обычно вернешься?       — Ага. Взять что-нибудь на обратном пути? — Нам-гю перебирает в руках связку ключей с дурацким брелком ввиде перчатки «Таноса». Позерская безделушка висела там ещё до того, как Су-Бон вручил ему их полгода назад, а Нам-гю почему-то решил оставить этот показушный нелепый символ. Так и не рассказав Су-Бону, что он терпеть не может фильмы Марвел, пару месяцев назад Нам-гю был вынужден пересмотреть все начиная с первого "Железного человека" и заканчивая "Войной Бесконечности". Под травой, впрочем, они оказались куда смотрибельнее. Первые «Мстители» ему даже понравились.       — Возьми хоппан с фасолью. Только бери не в магазине, в ларьке. Хочу свежий. Okay bro?       — Он же остынет пока я приду.       — Да и ладно, зато свежий. Магазинные на вкус как резина.       — Хорошо.       Нам-гю крутит в руках злосчастную связку ключей и ждет, вдруг Су-Бон скажет что-нибудь ещё ему напоследок.       — Вечером новую демку заценишь? — голос Таноса такой спокойный и расслабленный, доверительный даже, какой вообще редко у него можно услышать. В глубине души у Нам-гю теплится надежда, что Су-Бон такой не со всеми своими фанатками после секса.       Кривая усмешка касается губ брюнета, Нам-гю кидает очередное "ага" и выходит из квартиры.