Шесть лет назад.
В кровь бьёт адреналин. Клинок уже весь алый — до самой рукояти ни проблеска стали. Таджима носится в вихре ударов, не чувствуя ни времени, ни усталости, ни боли — лишь весёлую ярость. Блок. Контратака. Выпад. Лезвие проходит сквозь плоть как сквозь масло. Парирование. Подсечка. Укол. Отшатнувшись в последний момент, противник не успевает восстановить равновесие. Очередной труп падает к ногам. А Учиха, тут же позабыв о нём, бросается на нового врага. Так он, без устали орудуя танто, прорывается всё дальше и даше, пока шавки Сенджу не бросаются наутёк, поджав хвосты. Это зверьё удаётся отшвырнуть аж до самой границы их логова.
После такой славной охоты все устали как собаки, но радость победы дарит крылья. Наскоро перевязанный бок горит точно перцем натёрли, только Таджима лишь ухмыляется уголком губ да сильнее прежнего выворачивает назад плечи. Какая-то жалкая царапина ни за что не лишит его удовольствия лично разработать план, как захватить вражеский оплот и навсегда покончить с остатками этой зарвавшейся дряни. О, это будет знаменательный день! Глава Учих уже видит, как лично распорет глотки каждому из щенков Буцумы, как не позволит ему ни на миг отвести взгляд, как заставит молить о смерти как о единственном избавлении… Спустя несколько часов все детали плана оговорены, все приказы отданы. Таджима объявляет об окончании совета довольный наработками и страшно гордый собой.
У палатки ждёт Сарада, подруга Изу. Стоит по стойке смирно, но Таджиме хватает секунды, чтобы заметить её беспокойные пальцы и рваное дыхание.
— Что случилось? — Без обиняков спрашивает он, взмахом руки пресекая трату времени на поклон.
Тотчас распрямившись, девчонка отрывисто рапортует:
— Изуне плохо. — И, тяжело сглотнув, уточняет. — Лихорадка. Очень сильная.
На миг всё вокруг резко чернеет, а в следующий Таджима уже стоит над бессознательным
телом дочери. Не позволяя голосу дрогнуть, он отрывисто цедит сквозь зубы:
— Ирьёнина. Быстро!
Нет нужды оборачиваться, чтобы знать: Сарада рванула исполнить приказ. А для Таджимы весь мир сужается до проклятой палатки, из которой словно вытянули весь воздух. Тяжело осев на колени перед свернувшейся клубочком прямо на полу Изу, он бережно поднимает её на руки, уложив голову на сгиб локтя, чтобы не запрокинулась
так безжизненно. "Синяки останутся", — отдаётся уколом внутри, когда Учиха судорожно сжимает хрупкое тело. Но иначе никак — Изу просто выпадет. Как тряпичная кукла. Тяжело сглотнув, Таджима осторожно опускает дочь на футон и укладывает вдоль тела разметавшиеся как придётся руки. Совершенно ледяные. Пальцы уже одубели точно на морозе, и сколько ни дыши на них и ни растирай, живее не становятся. Узоры вен стали особенно яркими, и чудится, будто от них по
мертвенно бледной коже расползается голубизна. На ещё недавно таких нежных, розоватых губах её особенно много. И грудь застыла без движения. Которую минуту? Занесённая над тонкой шеей рука беспомощно застывает на пару секунд — и похолодевшие пальцы резко прижимаются к застывшей на вид артерии. На миг собственное сердце тоже перестаёт биться, как вдруг по нервам отдаётся слабый удар. Затем ещё. И ещё. Слишком медленно, чтобы по-настоящему успокоить, но всё же...
Сзади раздаются торопливые шаги. Наконец-то. Кажется, прошла целая вечность. Таджима до крови впивается зубами в язык и заставляет себя сделать шаг назад: ни криками, ни мельтешением у Такао под ногами он дочери явно не поможет. Уже на подходе ирьёнин начинает концентрировать чакру и, едва приблизившись к Изу, приступает к сканированию. Ведёт рукой
мучительно медленно, следит сосредоточенно… И вдруг едва заметно хмурится — в сердце Тажимы вонзается ледяная игла. Такао гасит чакру. Достаёт медицинский нож. Желваки судорожно дёргаются, когда лезвие распарывает тонкую кожу на предплечье, но Таджима резким движением скрещивает руки на груди приказывает себе не молчать. Это необходимо. Тем более, для куноичи несколько капель крови — ерунда. Он знает это. А пальцы впиваются в плечи так, что, кажется, кости вот-вот раскрошатся. И всё, что может Глава Учих — не отводит взгляд, пока нити чакры Такао методично проникают в порез и расползаются по венам его девочки.
— Морник. — Констатирует наконец ирьёнин, плавно втягивая чакру обратно в ладонь. — Несколько часов промедления — и химе умрёт.
Эти сухие слова отдаются ударом под дых. Плевать, что Таджима и сам понимал.
— Уторм Изуна была абсолютно здорова… — Голос Сарады звучит блёкло.
Такао методично осматривает вены на руках, ноздри. Затем кладёт одну руку Изу на лоб, мягко запрокидывая голову назад, а другую помещает по подбородок, плавно выдвигает его вверх и вперёд. Создав слабую вспышку чакры, всматривается в ротовую полость.
— Язык синий, зубы густо испачканы соком. Химе
ела морник. Но вот сама или нет — не знаю: на пальцах ни следа сока… — Он поднимает взгляд на Таджиму. — Глава, вы стирали с лица химе синие пятна, разводы?
— Нет. — Голос хрипит словно в горле торчит кунай, но остаётся твёрдым. — Лицо было читстым.
— Я тоже нет. — Предупреждает следующий вопрос Сарада, её плечи расправляются, голос твердеет. — Но Изуна ни за что не перепутала бы морник с черникой.
Такао в ответ дёргает уголком губ в хлёсткой усмешке:
— А у меня как раз закончились цветы иллютика — противоядие не приготовить. Остаётся либо срочно возвращаться в долину, либо пожертвовать жизнью химе.
— Все своиз запасы немедленно перенесёшь ко мне. — Приказывает глава пугающе ровным тоном. — И собираться. Быстро!
Такао мгновенно исчезает за пологом палатки.
— Сарада. Оповестишь всех караульных. Смотреть в оба, никого не выпускать. Обыскать всех. Быстро!
Перед глазами стоит алая пелена. Но это не мешает вспыхнувшим в глазах шаринганам вгрызаться в каждый жест, в каждое мимолётное выражение на лицах приближённых, когда глава объявляет о покушении на химе и отмене грядущей битвы, чтобы отправиться за противоядием. Он словно со стороны слышит идеально поставленный голос без единой эмоции. Из этого состояния выдёргивают слова помощницы Ивао:
— Глава, неужели мы упустим такой шанс ради какой-то дев… — Закончить ей не даёт вонзившийся в глотку танто.
— Ещё возражения? — Холоно интересуется Таджима, небрежным движением вытирая лезвие от крови.
И уходит в робовом молчании, больше взглядом никого не удостоив. Перед ним как наяву стоит тело Изу: ледяное, недвижимое, белоснежная кожа окончательно стала голубовато-серой…
***
Настоящее время.
… щёки ввалились так, что тронь скулу — порежешься, пушистые ресницы бросают на них неясные тени, вот только те больше не трепещут как во сне, лицо феи застыло выточенной из камня маской: ни улыбки, ни вздоха —
ничего. От вида застывшей снежным изваянием мононоке грудь жжёт изнутри слишком знакомо. Она просто валяется между сном и беспамятством. Как всегда. Учиха прекрасно знает это. И всё равно не выдерживает: мягко приподнимает её руку — та повисает безвольно как у тряпичной куклы — и обхватывает пальцами тонкое запястье, придавливая артерию. Удар. Ещё один. Сердце девчонки бьётся тяжело и немного медленно, но… Таджима судорожно сглатывает, запрещая себе думать об этом дальше. Как живое бьётся сердце Йору. А вместе с ним и его собственное. Ну прям идиллия. И нарушает её только тяжёлый взгляд Буцумы. Вот блядь. В такие моменты Учиха жалеет, что этот травленый пёс понимает так много. Здесь он разборки устраивать, конечно, не станет, зато…
— Нужно вернуться в убежище. — Произносит Сенджу тихо, но в голосе слышится металл. — Сам её раз…
Учиха резко прижимает палец к губам. Ёкаи, как они раньше не заметили! Ещё шиноби называются. Осторожно задрав гетру чуть выше запястья мононоке, он делает Буцуме знак провести по изящным линиям татуировок. Тот сощуриваятся с явным подозрением, но просьбу выполняет. Вот только едва его пальцы касаются искусно замаскированных витиеватыми рисунками шрамов, Йору распахивает глаза и, яростно вырвав руку, натягивает гетру чуть ли не до ногтей.
