Cold hatred.

      — Барашкин! — прохрипел Сиякин, выплевывая мятную жвачку на лёд. Щёлканье его зубов было слышно даже на самых задних рядах. — Ты убегаешь от меня, слабак?       Лёд под коньками Сиякина звенел, как тысяча разбитых стёкол, а его взгляд, холоднее любого мороза, впился в Барашкина. Вражда двух хоккеистов давно переросла границы спортивного соперничества. Сегодня этот паркетный котёл закипел до предела.       Синяя команда забила гол. Опять.       Лёд трещал под коньками Барашкина, будто тонкая корка над бездной. Он резко развернулся, чувствуя, как горячее дыхание Сиякина обжигает шею.       — Я не бегу, — бросил он через плечо, сжимая клюшку так, что кожа перчаток затрещала. — И я не слабак.       Сиякин рассмеялся — хрипло, зло, с намёком на что-то животное. Его перчатка впилась в наплечник Барашкина, резко развернув его лицом к себе.       — Не слабак? — Сиякин дышал тяжело, губы растянулись в оскале. — Ты только клюшкой и умеешь махать – это я признаю, – да и то, будто полы моешь.       Команды замерли, когда Сиякин толкнул его в борт. Лёд, воздух, даже свет софитов — всё смешалось в бешеном вихре. Барашкин почувствовал вкус крови на губах.       Тренировку пришлось остановить. Опять. Судья дует в свисток. Но Сиякин уже рванул вперёд, чуть не сбивая его с ног. Их тела сплелись в грубой схватке, клюшки выскользнули из рук.       Барашкин забил гол. Опять. Синие, черт возьми, даже на тренировках побеждают.       — Во дают! — восторженно сказал Хитрюг. — Загрызите друг друга, бля! — он хмыкнул на последок.       Все укатили с катка под недовольное ворчанье. Даже судья. Что-то в этих драках было, но они были не настолько привлекательны, чтобы, допустим, ради них пропустить вечерний душ.       Барашкин ощутил, как его дыхание участилось, а сердце забилось так, будто пыталось вырваться из груди. Его пальцы сжали предплечье Сиякина сильнее, словно пытаясь удержать контроль над ситуацией, которая уже начала выходить из-под контроля. Сиякин, напротив, казался спокойным, но в его глазах горел огонь, который Барашкин не мог игнорировать. Они скользили по льду, ударяя другу друга кулаками, несильно, чтобы случае чего не потерять равновесие.       Наконец, Барашкин упёрся лопатками о бортик стадиона.       — Почему ты всегда так делаешь? — Барашкин приглушил голос, но напряжение в нем было очевидным. — Почему ты заставляешь меня чувствовать себя таким…       Сиякин медленно вытер кровь с носа рукавом, его дыхание стало горячим и прерывистым. Он не спешил отвечать, будто наслаждался моментом, каждой секундой, которая заставляла Барашкина терять самообладание.       — Чувствовать себя каким? — наконец прошептал он, и его губы растянулись в злобной улыбке, его лицо плохо освещённо.       Барашкин сглотнул, пытаясь собраться с мыслями, но это было невозможно, когда Сиякин был так близко. Его пальцы дрожали, он нахмурился, не собираясь казаться уязвим. О нет.       — Ты… ты знаешь, что ты делаешь, — прошептал он, и в его голосе звучала смесь страха и усталости. — Надоело проигрывать, не так ли?       Сиякин довольно фыркнул и усмехнулся, и эта усмешка была полна слов, которые он не произносил вслух.       — Я ещё отыграюсь, — его голос звучал так ядовито, что, кажется, действительно можно было отравиться.       Барашкин не ответил. Он не мог. Он почувствовал, как мир вокруг него сузился до одного человека, до одного мгновения, которое, казалось, длилось вечность.       Они снова слышат свисток. Сиякин отпустил Барашкина относительно быстро, и только тогда, когда он начал катить в сторону выхода, Барашкин действительно разозлился. Свисток прорезал воздух, резкий, как удар ножа. Лёд под коньками Барашкина скрипел, будто протестуя против его движений. Он оттолкнулся от трибуны, чувствуя, как адреналин пульсирует в висках. Его взгляд нацелился на брошенную клюшку, лежащую в нескольких метрах, но что-то в нем уже было сломано — не клюшка, а что-то глубже, внутри.       — Лечись зелёнкой, Сиякин, — бросил он, голос хриплый, словно песок на зубах. Слова вылетели, как пули, но Сиякин, стоящий на льду, словно каменный истукан, не дрогнул. Он лишь сжал кулаки так, что кости заскрипели, а взгляд его стал холодным, как лёд под их ногами.       Барашкин двинулся вперёд, коньки резали лёд, оставляя за собой следы, как шрамы. Он чувствовал, как гнев клокочет в груди, как огонь, который никак не погасить. Сиякин медленно приближался, его дыхание глубокое, ритмичное, словно он готовился к бою не на жизнь, а на смерть.       — Или банками, — добавил Барашкин, его голос дрожал, но не от страха. Нет, в этом голосе была ярость, жажда мести. — Могу поставить, если хочешь, по доброте душевной.       Сиякин остановился, взбесился. Он сжал кулак до невозможности. Слова висели в воздухе, словно ледяные кристаллы. Сиякин не мог сдержать себя. Он развернулся, двинулся вперёд, его коньки резали лёд с резким скрежетом. Дистанция между ними вновь сокращалась, и каждый шаг приближал их к неизбежной схватке. Барашкин остановился, поднял клюшку, но было ясно, что он не собирается защищаться. Его улыбка была провокацией, вызовом.       — Зелёнкой, говоришь? — Сиякин рычал, приближаясь. — Да я тебя сам вылечу, Барашкин. Думаешь, ты тут самый умный? Самый смелый?       Барашкин чувствовал, как сердце стучит в груди, как будто пытается вырваться наружу. Сиякин был всего в паре шагов, его дыхание горячее, влажное, словно пар от зверя. Их лица почти соприкасались, и Барашкин почувствовал, как его тело напряглось, готовое к удару, к схватке, к чему угодно.       — Мой отец – звезда хоккея, — говорит он грубо. — И я звезда хоккея! — он вскрикнул. — Я лучший в этом, а ты..!       — Не вижу я звезду здесь, — бросил Барашкин, тем самым подливая масло в огонь. — Отец твой ещё может, а ты - нет.       Сиякин почувствовал, как адреналин пульсирует в его венах, как виски затрещали, а всё тело бросило сначала в озноб, а затем в жар. Бомба взорвалась внутри него, его глаза сверкнули опасным светом, а кулак, без предупреждений, без церемонии, без промаха, точно вписался в лицо Барашкина. Зубы клацнули, кровь брызнула из носа, губа разбилась, Барашкин свалился на холодный твёрдый лед, ахнул от резкой боли в переносице и затылке. Первым делом потрогал нос – целый, вроде.       — Ну что? — сплюнул Сиякин, вдыхая холодный воздух носом. — Увидел звёздочки, а? Ниче, если б в глаз тебе зарядил, вообще бы звездопад был, — он жёстко оскалился. Сиякин в свете прожекторов казался монстром на коньках, но Барашкин уже и не смотрел на него.

***

      В раздевалке было довольно прохладно.       — Да идут они, — Глебов вытер лицо полотенцем. Сиякин не понял о чем он. — В смысле, экзамены, — объяснял Лев, на что Сиякин качает головой. — Математику с русским сдадим и всё – считай свободны; лёд встречай наши коньки, — иногда он говорит чуть ли не поэмами. Это добавляет ему какой-то странный шарм.       Одиннадцатый класс пролетел для Сиякина как шайба, которую пасует Таранов – быстро и молниеносно. Пробивает ворота к чертовой матери. Не то, чтобы Сиякин не был рад этому, однако мысли об экзаменах всегда отбивали у него аппетит. С учёбой у него в принципе было нормально, но хоккей и математика портили всю успеваемость, но его это вообще не волновало. Они вполне законно прогуливают уроки, поэтому факт того, что они много чего пропустили из школьной программы, никого не расстраивал.       — Палкин ещё физику хочет сдавать, — Сиякин согнулся на скамейке, он держал в руках свои коньки.       — Чойта Генка решил физику сдавать? — не понял вратарь, снимая с себя фирменную форму, быстро надевая футболку. — Зачем она ему? — он закрыл свой шкафчик, когда положил туда клюшку, коньки и маску.       — Иди спроси, — пожал плечами Сиякин, а Глебов закатил глаза. — Вроде говорил, что если с хоккеем не прокатит, то в педагогический на учителя физики пойдет. Закурить есть? — неожиданно сменил тему он.       — Закурить нет, — парень начал рыться в своих карманах. — Пожевать есть, — он бросил Сиякину почти полную пачку мятной жвачки. — Дарю.       Сиякин её поймал, но жевать пока не хотел, спрятал в карман. Педагогический – это хорошо. Наверное. Сиякин как только впервые в жизни поддержал клюшку в своих руках, понял, что хоккеистом стать хочет, отчего как-то не интересовался различными учебными заведениями. Педагогический – это вполне неплохо.       — Генка – учитель физики, — с лёгкой усмешкой произнёс Глебов, просушивая свои влажные волосы полотенцем. — А че не врач, а? Ха-ха.       Медицинский – тоже нормально. Но Генке пед. больше пойдёт. Но только он и на коньках не плохо ездит, так что ни Сиякин, ни Глебов не верили, что он бросит хоккей ради физики.       Они замолчали. И в эту тишину ворвался грохот открытой двери раздевалки.       — Ребята, щас упадёте! — Хитрюг бесцеремонно врывается в раздевалку, бросает клюшку на пол, за ним и шлем. — Экзамены отменяются! — он сел на лавку и стал снимать с себя форму.       — Чойта? — поднял бровь Глебов. Сиякин тоже обострил слух. — Ну-ка объясни.       — Ну, не на всегда отменяются, — Хитрюг встал с места, взял свои клюшку и шлем и подошёл к своему шкафчику. Сиякин и Глебов как-то одновременно изменились в лице. — Я только что подслушал разговор тренеров с директором, — он все запихнул в шкафчик и закрыл дверцу. — Нас отправляют в какой-то стадион с жилым корпусом, ну, нас короче по телеку показывать будут, прикиньте!       Сиякин и Глебов переглянулись. Лев казался сдержанным, а Рома вскочил с места.       — Врёшь-то, — скептически отозвался Глебов.       — Да чтоб мне больше хот-догов не есть! — Хитрюг поднял руки вверх. За хот-доги заговорил, значит точно не врёт.       — Ну наконец-то, — облегчённо выдохнул Сиякин, слегка подтянув шорты и поправив лямки майки. — Настоящий стадион с настоящими болельщиками.       — И с настоящими призами, — невесело поддержал его Глебов.       — И настоящими хот-догами! — взмахнул руками Пётр. Капитан и вратарь посмотрели на него странно. — Ну а что? — смутился он.       — Ничего, обжора, совсем ничего, — хмыкнул Сиякин, взяв за лямки сумку с вещами.       — Анорексик будущий, — в шутку ответил Хитрюг, хихикнул с самого себя. Хотя Сиякин тоже поесть любит.       — Будущий, — вмешался в их разговор Глебов. — А ты обжора вполне настоящий, — он засмеялся вместе с Сиякиным, дали друг другу «пять». Хитрюг почему-то тоже засмеялся.       Дверь скрипнула, не как в прошлый раз – чуть с петель не слетела – тут просто тихо скрипнула, как будто ветер её потревожил.       Это был Барашкин. С разбитым носом, разорванной губой. Кровь немного осталась у него на ноздрях, засохла. Он провёл нехитрым взглядом по всем присутствующим в раздевалке и, ничего не сказав, пошел к своему шкафчику, держа в руках клюшку. Коньки он почему-то не снял, поэтому он осторожно передвигался на них, хотя это жутко неудобно. Глебов опять бровь поднимает, Хитрюг довольно хмыкает, а Сиякин хмуро фыркает, садится на скамейку, делает вид, что Барашкина здесь нет. Барашкин делает то же самое. Это у них взаимно. Капитан Синей команды согнулся, он сосредоточенно расшнуровывал коньки.       — Ванька, ты че со льдом поцеловался что-ли? — осторожно спрашивает Глебов, но Барашкин не отвечает.       Хитрюг пнул вратаря в бок и с хитрым выражением лица указал на Сиякина, усмехаясь, мол, можно и догадаться, что не целовался он со льдом. Совсем нет. Глебов закатывает глаза.       — Это кулак Сиякина его так зацеловал, — с издёвкой говорит Пётр. Сиякин медленно поднял на него сердитый взгляд. Барашкин тоже. — Хотя Сиякин и без кулака явно может, — он посмеялся.       Сиякин не стерпел. Да и терпеть он не собирался. Встал с места и, сжав кулаки, с показательным топотом, вплотную подошёл к нему.       — Ты охренел, Хитрюг?! — взбесился капитан, в его голосе отчётливо слышится злоба. — Я тебе, блять, не Таранов или Ёлкин, чтобы надо мной прикалываться!       Ситуация была неприятная, в любой момент всё может перерасти в драку, Глебов хлопает Сиякина по плечу, отговаривает Хитрюга, иногда поглядывает на Барашкина. Барашкин на них не смотрит.       — А чем они тебя хуже? — неожиданно подал голос Барашкин. Это было рискованно.       — Вот именно, — подключился к ним Хитрюг, довольно улыбаясь. Глебов не знал, что сказать. Он всё равно мало говорит.       Сиякин опешил. Гнев как-то резко отступил, когда он услышал замечание Барашкина. Но это было не на долго, он вновь вскипел, но уже не показал это. Взял сумку в охапку и вышел с раздевалки, показательно хлопнув дверью. Пусть катятся к чертям, подумал он.

***

      А Хитрюг действительно сказал правду, не подкачал. Тренера им сообщили после водных процедур, в восемь утра на вокзале с вещами, без опозданий. Сиякин терпеть не мог вставать рано, но ради настоящего стадиона, настоящих болельщиков и настоящих хот-догов он всё же завёл будильник на семь часов. Собрался довольно быстро, у него не так много вещей, которые не связаны с хоккеем, разве что его мать уделила большое внимание всем средствам гигиены, включая настоящее армейское мыло, дезодоранты, безопасную бритву и даже зубную нить. Сиякин уверял, что это лишнее, так как он даже пользоваться ей не умел, но мама была непробиваемая. А ещё он почувствовал, что идёт в армию, а не на лёд. Армейского мыла мама положила довольно много.       Закрыв дверь машины, Сиякин закинул сумку себе на плечо, из неё торчит хоккейная клюшка. Окно на водительском сиденье спустилось вниз.       — Ты точно ничего не забыл? — спросила его мама осторожно. Она всегда все переспрашивает, чтобы быть уверенной наверняка.       — Ничего не забыл, мам, — Сиякин положил руку на верх машины. — Всё взял, почти весь дом, — он показательно потряс сумкой, усмехнулся. Но мама не оценила шутку.       — А телефон взял? Зарядил его? — не унималась она. Рома недовольно посмотрел наверх, поджал губы. — Зарядку не забыл?       — Мам, — выдохнул парень, убирая волосы с лица. — Ты за кого меня держишь? — такое гиперволнение ему не очень-то нравилось. Будто она в его возрасте так чопорно относилась к зубным нитям.       — Извини, дорогой. Ты зубы почистил? — она всё равно стояла на своём. Мама, что тут поделаешь.       — Ну конечно! — несдержанно сказал парень. — И жвачку мятную пожевал, мам.       — Не забывай чистить их, — строго сказала женщина, указывая на сына пальцем.       Сиякин уже хотел что-то ей сказать, как вдруг кто-то несильно стукнул его плечо. Он и не заметил его сначала.       — Здрасте, теть Сиякина, — Хитрюг нарисовался совершенно неожиданно. Он любит это. Неожиданно появляться, он был ведь систематическим борцом с системой. По крайней мере, он так считал.       — Привет, Петя, — женщина слегка улыбнулась ему, а затем перевела взгляд на сына, он стал строже. — Не забывай чистить зубы, — повторилась она. — А то ни одна девочка тебя не поцелует.       Хитрюг пытался сдержать смех, Сиякин смутился и чуть не выронил сумку.       — Мама! — вскрикнул он, злобно посмотрел на Петю, который во всю улыбался. — Там только мужские команды! — посмотрел он на мать. Девчонок не было, но по соседству был другой стадион уже с женским корпусом, так что фактически он не солгал, и в дураках не остался. Об этом и Хитрюг подумал.       — Он с девочками и так не будет целоваться, — начал дурачится он. — Он ведь умеет только Барашкину лицо разбивать, — усмехнулся он.       — Заткнись, — сквозь зубы шикнул на него Сиякин.       — Барашкину?! — строго спросила женщина. Парни переглянулись. Чёрт. — Рома, ты снова?!       — Нет, мам, он за прошлый раз, — быстро сказал Сиякин, сглотнув. — Ведь так, Хитрюг? — он пнул друга, его голос исказился, когда он произнёс его фамилию. Хитрюг чуть не уронил сумку, быстро закачал головой.       Женщина смерила взглядом парней, поверила. Её взгляд смягчился.       — Будьте осторожнее там, — она сказала это сразу двоим, протянула руку в окно. Сиякин сразу понял, чего это она. Он неохотно склонился к окну, женщина поцеловала его в щеку, когда он выпрямился, сделал вид, что недоволен.       — Я буду присматривать за ним, — в шутку сказал Хитрюг. Сиякин опять пнул его, а он посмеялся.       После того, как машина откатила от вокзала и скрылась за ближайшим поворотом, Сиякин почувствовал, что наступает его новая жизнь. Да, всего лишь на две недели, но это лучше, чем готовится к экзаменам, а так у них ещё есть время. Новая жизнь началась, а вот о взрослой он как-то ещё не думал, да и что тут думать? И так всё ясно: хоккейные матчи, популярность, деньги, поклонницы... Из раздумий его вытащил Хитрюг. Сиякин снял с плеча сумку и поставил на пол. Сердито посмотрел на друга, а затем без предупреждений отвесил ему нехилый такой подзатыльник.       — Ты одурел?! — Хитрюг схватился за затылок, зашипел. — Больно же, бля!       — Молчи, Хитрюг, здоровее будешь, — грозно сказал Сиякин, — Лечись от бешенства, — недовольно проворчал Хитрюг, разминая шею. Почему-то после этих слов Сиякин вспомнил про Барашкина, стиснул зубы. Чёрт с ним.

***

      Сиякин окончательно остыл, когда пожал руку Глебову, посмотрел снизу вверх на Таранова и провел взглядом по команде Вымпелов. На Барашкина он не взглянул из принципа.       Сиякин стоял, сжав кулаки, его ладонь все еще горела от крепкого рукопожатия Глебова, но внутри него бушевала ледяная пустота. Он не смотрел на Барашкина — не мог, не хотел. Это было его принципом, его щитом, его последней каплей гордости, которая не давала ему рассыпаться в прах. Взгляд его скользнул по команде Вымпелов, и он почувствовал, как в груди закипает что-то горячее, но бессильное. Они были единым организмом, сплоченным и уверенным, а он — отщепенцем, который стоял на грани, как будто его ноги уже начали медленно поддаваться в пропасть.       Таранов, высокий и непоколебимый, словно скала, смотрел на него сверху вниз. В его глазах читалось не сочувствие, а жесткая, почти безжалостная оценка. Сиякин почувствовал, как его горло сжимается, но он не опустил взгляд. Он не мог позволить себе показать слабость, даже если внутри все кричало от боли.       — Волнуешься? — спрашивает Тарас, и Сиякин сначала подумал, что вопрос был адресован не ему.       — Чего мне волноваться-то? — шёпотом произнёс он, хмуря брови. Он не хотел, чтобы его слышал ещё кто-то.       Где-то вдали послышался гул автобуса. Тренера. Сиякин почувствовал, как его сердце начинает биться быстрее, словно пытаясь вырваться из грудной клетки. Он вспомнил, как когда-то мечтал о славе, о льде, о звенящей тишине перед решающим броском. Но сейчас все это казалось таким далеким, почти чужим.       Он вдруг осознал, что стоит на краю не только льда, но и своей жизни. И если он сейчас не сделает шаг вперед, то упадет. Навсегда. Его глаза встретились со взглядом Таранова, и в них вспыхнул огонь — не надежды, а яростного, отчаянного желания доказать себе, что он еще чего-то стоит.       В этот момент автобус остановился, и дверь со скрипом открылась. Сиякин замер, его дыхание стало тяжелым, но он не отводил глаз. Это был его шанс. Последний. И он не собирался его упускать.       — Заходим по очереди, — недовольно сказал тренер Красной команды, сидя рядом с водителем.       — Все на месте? — отозвался тренер синих.       — На месте.       Сиякина аж передёрнуло. Это был Барашкин. Сиякин сжал кулаки, ногти впились в ладони. Чёртов Барашкин.       Автобус наполнился шорохом спортивных сумок, смешками игроков, но для Сиякина мир сузился до одной фигуры. Барашкин стоял в проходе, его фигура режет глаза, а голос, такой же спокойный и наглый, как тогда, резал слух.       — Все уселись на сиденья! — крикнул тренер Красных, на что водитель немного дёрнулся.       Сиякин сидел в самом конце автобуса, прижавшись к окну. Он специально выбрал это место, чтобы наблюдать. Чтобы выждать момент. Чтобы отомстить Барашкину.       Барашкин, как ни в чем не бывало, прошел по салону, приветствуя знакомых игроков. Его широкая спина, уверенная походка – все это вызывало у Сиякина приступ ярости. Как он мог быть таким спокойным? Как он мог жить дальше, как будто ничего не случилось?       Автобус тронулся. Сиякин продолжал сверлить Барашкина взглядом. Тот сидел в середине салона, окруженный товарищами по команде, и что-то оживленно рассказывал, размахивая руками. Сиякин видел, как они смеются над его шутками. Он чувствовал, как ненависть клокочет в нем, как яд, отравляя каждую клетку его тела.       Он достал из сумки бутылку воды и сделал несколько глотков. Вода не принесла облегчения. Он должен был что-то сделать. Он не мог просто сидеть и смотреть, как Барашкин наслаждается жизнью.       Внезапно автобус резко затормозил. Кто-то вскрикнул. Сиякин воспользовался моментом. Он быстро встал со своего места и, проталкиваясь сквозь толпу, направился к Барашкину.       — Барашкин! — прорычал Сиякин, оказавшись рядом с ним.       Барашкин обернулся, на его лице застыло удивление. Смех вмиг стих, и наступила напряженная тишина. Все взгляды были прикованы к Сиякину.       — Что тебе нужно, Сиякин? — спросил Барашкин, в его голосе звучала настороженность.       Сиякин сжал кулаки. Он хотел ударить его, сбить с него эту самодовольную улыбку. Но он знал, что это будет ошибкой. Здесь, в автобусе, на глазах у всей команды, это только усугубит его положение.       — Я хотел поговорить, — процедил Сиякин сквозь зубы, стараясь держать себя в руках.       — Поговорить? О чем? — Барашкин приподнял бровь, явно не веря ни единому слову.       Сиякин глубоко вздохнул, пытаясь собрать мысли в кучу. Внутри него бушевали эмоции, но он знал, что не может позволить себе сдаться. Он не мог позволить Барашкину одержать верх, как это было раньше.       Автобус подпрыгивал на ухабах, словно поддразнивая Сиякина. Каждый толчок отдавался болью в сжатых кулаках, в каждом мускуле, напряженном до предела. Барашкин сидел напротив, развалившись на сиденье с непринужденной грацией, которая бесила Сиякина до зубовного скрежета. Его самодовольная улыбка, казалось, прожигала дыру в самообладании Сиякина.       "Ударь его, - шептал внутренний голос, - Сбрось эту маску, покажи ему, кто здесь главный!"       Сиякин глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь в руках. Внутри него бушевал ураган: зависть, ненависть, унижение. Он помнил вчерашний удар. Помнил, как его кулак врезался в челюсть Барашкина, как тот пошатнулся, но не упал. Барашкин не ответил. Просто посмотрел на него с каким-то странным, изучающим выражением. Это было хуже, чем если бы он ответил ударом.       Автобус резко затормозил, и Сиякин невольно шагнул вперед, оказавшись в опасной близости от Барашкина. Их взгляды скрестились, словно клинки. В воздухе запахло потом, металлом и чем-то электрическим — напряжением, готовым разрядиться в любой момент.       — Ты хотел поговорить? — Барашкин медленно поднялся, его плечи расправились. — Тогда говори.       Сиякин почувствовал, как его собственное дыхание участилось. Губы прилипли к зубам, язык стал тяжелым, как свинец. Он видел, как капли пота скользнули по вискам Барашкина, как напряглись его предплечья под рубашкой.       — Ты знаешь, о чем, — прошипел Сиякин.       Барашкин наклонился чуть ближе, и Сиякин уловил запах его кожи — терпкий, с примесью дешевого одеколона и чего-то неуловимо личного.       — Нет, не знаю. Объясни.       Голос Барашкина был низким, почти ласковым, но в нем сквозила угроза. Сиякин почувствовал, как его собственное тело откликается на этот вызов — мускулы напряглись, сердце застучало, будто пытаясь вырваться из клетки грудной клетки.       Он сделал шаг вперед. Их груди почти соприкоснулись.       — Ты думаешь, можешь просто… — Сиякин не договорил.       Барашкин ухмыльнулся, и в этот момент автобус снова дернулся, толкнув их друг в друга. Горячее дыхание смешалось. Сиякин почувствовал, как пальцы Барашкина впиваются в его предплечье — не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержать.       — Осторожнее, — прошептал Барашкин. — А то упадёшь.       И в его глазах было что-то такое, от чего у Сиякина перехватило дыхание.       Сиякин ощутил, как по спине пробежал холодок, несмотря на духоту автобуса. Упасть? Да он скорее сквозь землю провалится, чем позволит себе потерять равновесие перед этим… этим воплощением наглости и самоуверенности! Но, чёрт возьми, хватка у Барашкина была стальной, как у грифона, вцепившегося в добычу, даже если Барашкин был ниже и меньше Сиякина.       — Сам смотри под ноги, — огрызнулся Сиякин, пытаясь высвободить руку, но пальцы Барашкина лишь сильнее сжали предплечье. Казалось, тот наслаждается моментом. И эта мысль взбесила Сиякина ещё больше.       Внезапно автобус подпрыгнул на кочке, словно норовистая лошадь, решившая сбросить седока. Сиякин инстинктивно вцепился в плечо Барашкина, чтобы не потерять равновесие. И вот они уже стоят, практически обнявшись, словно старые друзья, встретившиеся после долгой разлуки. Только в глазах ни у одного, ни у другого не было ни капли дружелюбия. Скорее, два хищника, готовые разорвать друг друга на части.       — Сядьте по местам, мальчики, — послышался голос тренера Синих.       Когда Сиякин окончательно осознал, что находится в такой близости с Барашкиным, его чуть не вывернуло наизнанку. Барашкин расхохотался — коротко, отрывисто, словно выстрел.       — Видишь? Я же говорил, упадёшь! — и, отпустив руку Сиякина, отвернулся, словно потерял к нему всякий интерес, сел на свое место.       Но Сиякин знал — это лишь игра. Игра, в которой он не собирался проигрывать. Никогда.       Сиякин готов был поклясться, что видел, как уголки губ Барашкина дрогнули в усмешке, когда тот отвернулся. "Ах ты, змееныш!" - пронеслось в голове Сиякина. Он не упустит этот вызов. Ни за что!       Автобус, словно почувствовав напряжение между двумя соперниками, решил добавить масла в огонь. Он дернулся еще раз, подбросив пассажиров, как попкорн в микроволновке. Сиякин, балансируя на грани падения, ухватился за ближайший поручень, бросив испепеляющий взгляд в спину Барашкина. Тот стоял невозмутимо, словно приклеенный к полу, излучая ауру превосходства.       "Ну, погоди!" - мысленно прорычал Сиякин. Он выпрямился, отряхнул несуществующую пыль с пиджака и, с видом полнейшего безразличия, направился к свободному месту у окна. Сделав вид, что увлечен пейзажем за окном, он краем глаза наблюдал за Барашкиным. Тот, казалось, был разочарован отсутствием дальнейшей реакции.       Сиякин ухмыльнулся. Он знал, что следующая их встреча будет неизбежна. И тогда Барашкин поймет, что связался не с мышкой, а с настоящим гремучим змеем, готовым нанести сокрушительный удар. И эта мысль заставила его предвкушающе улыбнуться. Автобус мчал их навстречу неизбежной схватке, где правила будут устанавливать только они сами. Настроение Сиякина резко изменилось. Он взял свою сумку, положил себе на ноги и обнял её, уткнувшись в неё лицом. Было душно. Кто-то ткнул его в плечо. Это снова был Хитрюг.       — Слышь, чувак, — он шептался, звук мотора слегка перебивает его. — Это че сейчас было, а?       — О чём ты? — нахмурился Сиякин.       Сиякин оторвался от сумки, словно от спасительного круга, и посмотрел на Хитрюга. Тот, как всегда, был похож на взъерошенного воробья, готового выклевать из тебя все секреты.       — Да этот ваш цирк с Барашкиным! Чуть в засос не слиплись, а потом взглядами друг друга испепеляли! Вы че, реально друг друга так ненавидите? Или это у вас такая форма любви?       Сиякин закатил глаза. Хитрюг, как всегда, все преувеличивал. Но в его словах была доля правды. Ненависть и соперничество с Барашкиным были для Сиякина как наркотик. Это подстегивало, заставляло двигаться вперед, становиться лучше. Без Барашкина жизнь была бы пресной и скучной, как овсянка без сахара.       — Просто небольшое недоразумение, — отмахнулся Сиякин, стараясь придать голосу равнодушный тон. — Ничего личного, только спорт.       Хитрюг недоверчиво хмыкнул, но не стал настаивать. Он знал, что Сиякин никогда не расскажет ему всей правды. Да и зачем? Гораздо интереснее наблюдать за этой враждой со стороны, поглощая зрелище, как попкорн в кинотеатре. Автобус тем временем продолжал свой безумный полет, унося их все дальше от дома и все ближе к неизбежной развязке. И Сиякин чувствовал, как внутри него нарастает предвкушение. Игра началась, и он был готов сыграть свою роль до конца.       Поездка была не слишком быстрая, Сиякин, да и все остальные, успели запарится. Выход из автобуса ощущался как глоток свежего воздуха, что таковым и является. Тренера построили ребят, водитель уехал. Ну и пусть. Сиякин уже видеть не мог этот автобус. А вот на большущий стадион он поглазеть был рад. Настоящий хоккейный лагерь!       — Минуточку внимания, ребята... — тренер Синих осмотрел всех хоккеистов.       — Ну что, парни, — тренер Красных, с лицом, похожим на кожуру апельсина из-за загара, развел руки, словно собирался обнять весь стадион. — Сегодня мы не просто тренируемся. Сегодня мы докажем, что наше место не на скамейке, а на льду, где из нас делают настоящих бойцов!       Сиякин стоял немного в стороне, подавляя зевок. Его взгляд упал на Барашкина, который, как всегда, был уверен в себе, словно кот, украдкой слизывающий сливки из миски. Их глаза встретились, и Сиякин почувствовал, как внутри него загорается искра — та самая, которая превращалась в пламя каждый раз, когда они оказывались рядом.       — Сиякин, ты уже готов выйти на лёд? — Хитрюг, словно назойливый комар, появился у него за спиной. — Или ты собираешься просто стоять и мечтать о том, как будешь глушить Барашкина в углу?       — Заткнись, Хитрюг, — Сиякин буркнул, но уголки его губ дрогнули. Он знал, что сегодня будет горячо. Лагерь, стадион, сотни глаз, смотрящих на них. И всё это только начало.       И даже если дела не дойдут до драк, сломанных клюшек, разбитых носов, до хруста рёбер и клацанья зубов, если, чёрт возьми, весь лёд на стадионе не растает, а недовольные зрители не обкидают всё помидорам, любой всё равно будут знать и подытоживать как факт: Сиякин яростно и жёстко точит зубы на Барашкина. И не только зубы. Так любил говорить Хитрюг.

***

      На стадионе им провели инструктаж. О том, что и где находится, показали трибуны и само ледяное поле, зачем-то указали на прожекторы и рекламные щиты. Сиякин в основном смотрел на других игроков из других школ. Здесь действительно были один парни. Буквально по соседству был ещё один хоккейный лагерь, но предназначенный уже для женских команд.       — Интересно, там девчонок много? — говорит Хитрюг про тот женский лагерь, неспеша следуя за группой.       — Глупый вопрос, — сказал Глебов, посмотрев на него через плечо.       Атмосфера стала более оживлённой, когда им начали показывать жилой комплекс. Желудок Сиякина заурчал, когда хоккейный инструктор провёл их мимо столовой до крыла с комнатами. Многие из них были уже заняты, игроков здесь было действительно много. Сиякина обрадовало, что комнаты одноместные, он даже весь воодушевился, сильней сжал лямки сумки. Поэтому когда через пару минут формальностей им раздали ключи от комнат, он без задних мыслей плюхнулся на кровать, провалялся там пару минут, а затем отправился со всеми в кафетерию. Голод у него был страшный. И он даже почти забыл про Барашкина.       Кафетерия была совершено обычной. Просто школьная столовая, как подумал Сиякин. Однако еда тут в принципе была неплохая – котлеты и макароны? Пойдёт. Сиякин просто ел за обе щёки, плохо прожёвывал и глотал, иногда давился.       — Смотри не лопни, — с ехидностью подметил Хитрюг, пережёвывая котлету.       Глебов сидел тихо, во время еды он редко разговаривает.       — Помолчи, — с набитым ртом сказал Сиякин, выпивая с кружки чай.       Сиякин снова опустил взгляд на тарелку, но его мысли уже были далеко. Он чувствовал, как где-то на краю сознания маячит тень Барашкина. Эта тень, которая всегда была с ним, даже когда он пытался её игнорировать. Она была, как старый шрам, который болит перед дождём. И теперь, в этой шумной, но такой одинокой столовой, он понимал, что убежать от неё не получится.       — Что-то не так? — вдруг спросил Глебов, его голос был тихим, но пронзительным, как луч света в темноте.       Сиякин вздрогнул, но не ответил. Он просто взял кружку с чаем, почувствовав, как горячая жидкость обжигает ему горло. Это было больно, но эта боль была реальной. И в этот момент он понял, что это всё, что у него есть — реальность, которую он не сможет избежать.       — Он негодует из-за Барашкина, — небрежно бросил Хитрюг, поедая макароны. — Видать давно не собачились друг с другом, — он смеётся. Гад. Умеет настроение испортить.       — Ага, целых несколько часов, — пожал плечами Глебов. И он туда же.       Сиякин сжал зубы так, что они могли бы вот-вот разбиться друг об друга. Самое отвратительное, что Барашкин сидел относительно рядом, из-за чего он мог разглядеть его во всей красе. Его затошнило, ему хотелось надеть коньки, взять клюшку и просто погонять шайбу по льду, хотя бы на день забыть о существовании Барашкина, о том, что он постоянно его побеждает и бесит лишь одним своим присутствием.       — Он заслуженно получил тогда, — неожиданно сказал Сиякин, ковыряясь вылкой в тарелке. — И во все прошлые разы тоже.       Глебов и Хитрюг переглянулись. Вряд ли они разделяли точку зрения Сиякина. Но то, что они постоянно проигрывают Вымпелам это, конечно, хреново, отчего грызня между двумя капитанами стала уже своеобразной традицией.       — Любишь ты на него зубы точить, — без капли издевательства сказал Глебов.       — И не только зубы, — опять пошутил Хитрюг.       Сиякин чувствовал, как каждая мышца в его теле напряглась, будто пружина, готовая сорваться. Барашкин сидел в двух метрах.       — Если бы не правила, я бы уже врезал ему, — прошипел Сиякин, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони.       — Правила — для трусов, — Хитрюг лениво облизал ложку, глаза блеснули азартом. — Но ты же не трус, да?       Глебов молча наблюдал, его взгляд скользнул к Барашкину, потом обратно к Сиякину. В воздухе запахло угрозой.       Барашкин, в отличие от Сиякина, насилие не придерживает ни в коем случае. Да и все уже давно поняли, что он не считает Сиякина за соперника, и вся эта вражда – это чистой воды глупость, от которой ему никуда не спрятаться. Сиякину, к слову, тоже.       Сиякин встал, ощущая, как каждое движение отзывается в его теле, словно пружина, затянутая до предела. Воздух в столовой был густым, как смог, и каждый вдох казался болезненным. Барашкин, сидящий за соседним столом, будто игнорировал его присутствие, что только подливало масла в огонь.       — Ты думаешь, ты лучше? — Сиякин прорычал, его голос низкий, словно гул подземного толчка.       Барашкин медленно поднял глаза, его взгляд был холодным, как лед.       — В смысле? — Он поднял бровь, играя с ложкой в руках. — Я.. Я просто ем.       Сиякин шагнул вперед, его кулаки сжались так, что кости затрещали. Глебов и Хитрюг обменялись взглядами, но ни один из них не сделал движения, чтобы остановить его. Воздух стал густым, словно заряженный электричеством.       — Ты заслужил это, — прошипел Сиякин, его голос дрожал от ярости.       Барашкин просто сидел на месте. Игроки его команды удивлённо поглядывали на них.       — Заслужил – что? — не понимает Иван. Он в принципе был не слишком конфликтным человеком, но когда его бьют, то он бьёт в ответ.       Глебов наклонился к Хитрягу.       — Думаешь, он сделает это?       Хитрюг усмехнулся, его глаза блестели азартом.       — Он всегда делал.       Сиякин шагнул еще ближе, его дыхание стало тяжелым, как у зверя, загнанного в угол. Барашкин не отступал, его взгляд был непреклонным.       — Почему ты всегда такой? — произнес Барашкин, его голос был тихим, но каждый слог резал, как лезвие.       Сиякин почувствовал, как что-то внутри него сорвалось. Может этот тон Барашкина?       — Правила, Сиякин, — прошептал Хитрюг. — Ты же не трус, правда?       Глебов замер, его взгляд переходил от одного к другому. Воздух был натянут, как струна.       — Давай, — Хитрюг шепнул, его губы растянулись в улыбке. — Покажи, на что ты способен.       Сиякин ощутил, как его тело наливается яростью, его мышцы напряглись, готовые к действию. Барашкин был так близко, что он мог чувствовать его дыхание.       — Я не хочу драться, — произнёс Барашкин.       Сиякин замер на мгновение, его взгляд впился в Барашкина, словно пытался пронзить его насквозь. Каждая мышца в его теле дрожала от напряжения, словно он был часовым механизмом, готовым сорваться с пружины. Воздух между ними был густ от ненависти, от невысказанных слов, которые годами копились в глубине души.       — Ты не хочешь драться? — голос Сиякина был ледяным, но в нем чувствовалась дрожь, как будто он едва сдерживал себя. — А я хочу. Ты знаешь, почему?       Барашкин не ответил. Его глаза, обычно такие спокойные, теперь сверкали, как холодные звезды. Он медленно встал, его движение было плавным, как у хищника, готовящегося к прыжку. Ложка, которую он держал в руке, упала на стол с глухим звоном, словно отбивая последний такт перед бурей.       — Потому что ты всегда… — Сиякин шагнул ближе, его голос стал глубже, тяжелее. — Ты всегда был где-то выше. Как будто ты лучше. Как будто ты знаешь, что делаешь.       Барашкин вздохнул, его лицо оставалось невозмутимым, но в глазах мелькнула тень чего-то — сожаления? Раздражения?       — Я никогда так не думал, — произнес он тихо, но каждый его слог резал, как нож. — Это ты сам так решил.       Сиякин почувствовал, как его ярость превращается в нечто большее — в бессилие, в желание сломать, разрушить, даже если это разрушит его самого.       Барашкин посмотрел на него, и в его взгляде было что-то, чего Сиякин не мог понять. Что-то, что заставляло его сердце сжиматься сильнее.       — Ты уверен, что хочешь ударить меня? — спросил Барашкин, его голос был тихим, но в нем чувствовалась сталь.       Сиякин не ответил. Он уже сделал шаг вперед, его кулаки сжались так, что кости затрещали. Но в этот момент что-то изменилось — его рука замерла в воздухе, как будто невидимая сила остановила его.       Глебов и Хитрюг замерли, их глаза были прикованы к происходящему. Воздух в столовой стал таким плотным, что каждый вдох казался последним.       — Давай, — шепнул Хитрюг, его голос был как искра, которая могла разжечь пламя. — Давай, Сиякин.       Но Сиякин уже не слышал его. Его взгляд был прикован к Барашкину, который стоял перед ним, такой же непоколебимый, как скала.       — Почему? — прошептал Сиякин, его голос был полон боли. — Почему ты всегда так делаешь?       Барашкин ничего не ответил. Его взгляд был все таким же холодным, но в нем появилось что-то новое — что-то, что заставляло Сиякина чувствовать себя еще более потерянным.       И в этот момент что-то внутри него сломалось.       — Потому что ты всегда меня провоцируешь, Барашкин! — выкрикнул Сиякин, его голос сорвался на хрип. — Ты думаешь, я не вижу, как ты смотришь на меня? Как ты смеешься за моей спиной? Ты думаешь, я не знаю, что ты считаешь меня слабаком?       Барашкин молчал, но его взгляд говорил больше слов. В нем не было ни страха, ни вызова, только какая-то странная, почти печальная усталость. Он не отступал, но и не наступал. Он просто стоял, как скала, которую не могли сдвинуть ни волны, ни ветер.       — Ты не понимаешь, Сиякин, — наконец произнес Барашкин, его голос был тихим, но пронзительным. — Я не смеюсь над тобой. Я просто… не вижу смысла в этой вражде. Она бессмысленна.       — Бессмысленна? — Сиякин рассмеялся, но смех его был горьким и надрывным. — Ты говоришь мне, что это бессмысленно? Ты, который постоянно выставляешь меня дураком на льду? Который подлизался к учителям, стал любимчиков для всех...!       — Я ничего не делаю, Сиякин, — перебил его Барашкин, и в его голосе появилась сталь. — Я просто играю в хоккей. А ты… ты сам себя загоняешь в угол. Ты сам создаешь эту вражду.       Сиякин почувствовал, как его тело наливается жаром. Слова Барашкина, такие спокойные и уверенные, ранили его сильнее, чем любой удар. Он видел, как Глебов и Хитрюг наблюдают за ними, как будто за представлением. Он чувствовал на себе взгляды других игроков. И это было невыносимо.       — Ты лжешь! — выкрикнул Сиякин, его кулаки снова сжались. — Ты всегда лжешь!       Барашкин медленно покачал головой.       — Нет, Сиякин. Я говорю правду. И ты это знаешь. Ты просто не хочешь признавать.       Сиякин шагнул вперед, его лицо исказилось от ярости. Он был готов ударить. Он чувствовал, как адреналин бурлит в его крови, как мышцы напрягаются, готовые к действию. Но в последний момент он остановился.       Он посмотрел на Барашкина, на его спокойное лицо, на его глаза, в которых не было ни злобы, ни страха.       И тут Сиякин не выдержал. Просто взорвался. Он схватил Барашкина за грудки его футболку. Ему показалось, что вся столовая стихла.       — Не хочу признавать, да? — шипит он сквозь зубы. — А ты сам не хочешь понять меня? — Барашкин слегка заморгал, пот прошёлся по его щеке. — Ты думаешь, мне приятно? Что я получаю удовольствие, когда проигрываю каждый чёртов раз?! — его голос задрожал, руки тоже. — Ты припёрся в эту школу и отнял у меня всё! Ты все забрал, Барашкин!       Сиякин вцепился в Барашкина с такой силой, что костяшки пальцев побелели, а ткань футболки натянулась, готовая порваться. Его дыхание было горячим, как печь, и Барашкин чувствовал его на своей коже, словно обжигающий ветер. В глазах Сиякина бушевала буря — смесь ярости, боли и чего-то ещё, что Барашкин не мог распознать. Что-то глубокое, тёмное, что давно копилось в его душе. Он стиснул зубы и опустил голову. Пот прошёлся по его лицу. Ему хотелось кричать, ему хотелось плакать, ему хотелось...       — Дай мне хоть раз побыть чемпионом, Иван!       Сиякин наконец поднял глаза. Они встретились с взглядом Барашкиным, и в тот миг что-то изменилось. Что-то глубокое, невысказанное, что висело между ними, словно туман.       — Ты хочешь, чтобы я проиграл? — тихо спросил Барашкин, его голос — как шёпот ветра в пустыне.       Сиякин замер. Его дыхание стало глубже, медленнее, но глаза всё ещё горели. Он не отвечал, лишь смотрел на Барашкина, словно пытаясь прочитать его мысли, разгадать тайну, которую тот хранил в себе.       — Я хочу хоть раз выиграть, — прошептал Сиякин, его голос — как эхо в пустом зале.       Барашкин слегка наклонил голову, его губы дрогнули, но он не сказал ни слова. Сиякин почувствовал, как натяжение между ними стало почти осязаемым, словно нить, готовая порваться в любой момент.       Хоккеисты в столовой молчали.       Сиякин почувствовал, как натяжение между ними стало почти осязаемым, словно нить, готовая порваться в любой момент. Эта нить была соткана из их общей страсти к хоккею, из их взаимного уважения, которое они так редко выражали словами. Это была нить, которая связывала их в этой команде, в этой игре, которая была для них всем.       — Ты знаешь, что я не могу просто так проиграть, Ром, — наконец произнес Барашкин, его голос стал чуть тверже, но в нем все еще слышалась та же тихая печаль. — Это не только моя игра. Это игра всей команды.       Сиякин кивнул, понимая. Он знал, что Барашкин прав. Но в этот момент, глядя в глаза капитана Синей команды, он видел не просто соперника, а человека, который, как и он сам, мечтал о моменте триумфа. Моменте, когда все усилия, вся боль, все жертвы будут вознаграждены.       — Я знаю, — тихо ответил Сиякин. — Но… если бы ты мог… хоть раз…       Он не закончил. Ему не нужно было. Барашкин смотрел на него, и в его взгляде было больше, чем просто согласие или отказ. Было.       Вдруг Хитрюг решил взять инициативу в свои руки.       — Да поцелуйтесь уже, че вы как не родные?! — он встал с места и замахал руками. Глебов хихикнул в кулак.       И остальные хоккеисты в столовой тоже. Блять.       Тишина, которая повисла в воздухе, стала ещё более неловкой. Сиякин почувствовал, как краска заливает его лицо. Он бросил взгляд на Барашкина, ожидая увидеть гнев или раздражение. Но капитан лишь медленно моргнул, его взгляд скользнул по лицам товарищей по команде, а затем вернулся к Сиякину. В его глазах мелькнула тень улыбки, едва заметная, но от этого ещё более значимая.       — Хитрюг, ты как всегда, — пробормотал Барашкин, его голос снова стал тише, но теперь в нем звучала нотка усталости, смешанной с чем-то вроде смирения. Он отвернулся от Сиякина, его взгляд устремился куда-то вдаль, словно он снова погрузился в свои мысли.       Сиякин почувствовал укол разочарования. Он не знал, чего именно ожидал. Может быть, какого-то знака, подтверждения того, что его слова были услышаны, что его желание не было напрасным. Но вместо этого он получил лишь ещё одну порцию невысказанных эмоций и намёков.       — Да ладно, Ром, — вмешался Глебов, его голос был чуть более приглушенным, чем обычно. — Мы же все понимаем. Это просто игра.       Сиякин кивнул, но слова Глебова не поддержали его.       Хитрюг, наблюдавший за ними с довольной ухмылкой, хлопнул в ладоши.       — Вот это я понимаю! Настоящие мужики! А теперь давайте, кто последний доест, тот и проиграл!       Хоккеисты в столовой рассмеялись. Но вот Сиякин смеяться не хотел. Да и Барашкин тоже.

***

Завтрашний день обещает быть жарким – настоящий матч, как-никак. Поэтому всех гоняли лечь спать пораньше, но перед этим обязательные водные процедуры. Сиякин вспомнил про чистку зубов и армейское мыло в своей сумке. Бежать самый первый в душ он не хотел. Он провалялся на кровати целый час, обдумывая всё то, что произошло в столовой, а когда время уже было просто неприлично игнорировать, он взял вещи и пошёл в душевую комнату. К его удивлению (а может даже разочарованию) Глебов и Хитрюг ждали его.       — Армейское мыло? — Петя крутит в своих руках кусок мыла, нюхает его.       — А что? — поинтересовался Сиякин. — Настоящее мыло для солдат. Против бактерий, лучше любого хозяйственного, — говорил он наигранно, хотя его интонация заставляет желать лучшего.       — Когда создадут мыло для хоккеистов, Сиякин? — несерьёзно спросил Глебов, натирая голову шампунем. — С запахам льда и потных носков, — посмеялся он. Хитрюг тоже. Но не Сиякин.       В его голове всё еще был Барашкин. Ситуация в столовой стала для него чем-то очень странным, как-будто этого не должно было произойти. Лёгкий румянец всё ещё был на его лице, капли воды смывают с него пену.       Вода барабанила по кафельному полу, сливаясь в единый гул, заглушающий мысли Сиякина, но не стирающий образ Барашкина из памяти. Его слова, брошенные как камень в тихий омут, продолжали эхом отдаваться в голове. Сиякин ощущал, как кровь приливает к щекам, и старался скрыть смущение за маской безразличия.       — Может, и создадут, — буркнул он, стараясь перекричать шум воды. — Только тебе оно вряд ли понадобится, Глебов. Ты и так воняешь как старая амуниция.       Глебов расхохотался, откидывая назад мокрые волосы.       — Полегче, Сиякин. Для хоккеиста это даже комплимент.       Петя Хитрюг, молча наблюдавший за перепалкой, вдруг подал голос:       — А мне вот интересно, Сиякин, что ты так на Барашкина взъелся? Он же тебе ничего не сделал.       Сиякин замер, чувствуя, как внутри все сжалось. Этот вопрос был как удар под дых, выбивающий из колеи. Он не знал, что ответить. Как объяснить то странное, необъяснимое чувство, которое возникло в столовой? Как признаться, что взгляд Барашкина прожег его насквозь, оставив после себя странный, тревожный след?       — Да ничего я не взъелся, — пробормотал он, избегая смотреть в глаза Хитрюгу. — Просто он… бесит меня. И всё.       Вода продолжала литься, смывая с тела грязь и усталость, но не очищая разум от навязчивых мыслей. Сиякин знал, что эта ночь будет долгой. Он знал, что образ Барашкина будет преследовать его во сне, дразня и маня своей загадочной сущностью. И он знал, что завтрашний матч будет не единственным испытанием, которое ему предстоит выдержать.       Душ, казалось, не мог смыть с Сиякина липкое ощущение от взгляда Барашкина. Его пальцы, скользнув по телу, невольно задержались на животе, где, казалось, еще чувствовалось тепло чужого прикосновения. "Бесит он меня," - прозвучало в голове Сиякина, но даже для него самого это звучало неубедительно.       Хитрюг, закончив с шампунем, окатил Сиякина брызгами.       — Эй, полегче! — возмутился Сиякин, но в голосе не было злости.       — Расслабься, Сиякин. Завтра игра, нужно быть в форме, — Хитрюг подмигнул. — А то Барашкин тебя в порошок сотрёт.       Имя Барашкина снова прозвучало как вызов. Сиякин сжал кулаки. Он не позволит этому зазнайке унизить его на льду. Но почему-то его мысли были заняты не столько игрой, сколько тем, как Барашкин смотрел на него в столовой. Этот взгляд был полон чего-то темного и манящего, словно приглашение в опасную игру.       Глебов, как всегда, был наблюдателем. Его глаза, казалось, видели Сиякина насквозь.       — Знаешь, Сиякин, — тихо произнес он, — я думаю, тебе стоит разобраться в себе. Иначе этот Барашкин не только на льду, но и в жизни тебе покоя не даст.       Сиякин промолчал. Он знал, что Глебов прав. Барашкин уже проник в его мысли, в его сны. И завтрашний матч был лишь началом их противостояния.       В комнату он пришёл совершенно никакой. Вода не смогла полностью унести с собой усталость, мозг прокручивал все события, что произошли за день. И не только. Сиякин ударил Барашкина, когда он проиграл ему на тренировке. В тот день он не чувствовал ни капли сожаления, сомнений по поводу того, что он поступает неправильно. Он и сейчас не задумывается над этим.       Работающий вентилятор разгонял холодный воздух, Сиякин, словно мёртвый, лежал на кровати, повернув голову в сторону, слегка утопая в подушке. Ситуация в столовой всегда же мучает его. Почему Барашкин не захотел с ним драться? Почему он не ударил его? Почему это всё вообще произошло? Сиякин хотел разбить об свою голову клюшку. Ему стало до боли тошно от себя, а лицо Барашкина всё ещё крутится в его голове, затмевая собой все остальные мысли.       Он вспомнил, как после той тренировки, когда он ударил Барашкина, тот просто встал, вытер кровь с губы и молча ушел. Ни слова упрека, ни взгляда ненависти. Только какая-то странная, непонятная ему печаль. Сиякин тогда воспринял это как слабость, как подтверждение своего превосходства. Но сейчас, в этой тишине комнаты, эта "слабость" казалась ему чем-то большим. Чем-то, чего он не мог понять и, тем более, достичь.       Он снова закрыл глаза, пытаясь отогнать навязчивые мысли. Но они возвращались, как приливы, накатывая волнами. Лицо Барашкина, его спокойствие, его молчание – все это стало для Сиякина невыносимым. Он чувствовал себя загнанным в угол, без возможности выбраться. Ему хотелось кричать, биться головой о стену, сделать хоть что-то, чтобы заглушить этот внутренний шум. Но он лежал, словно парализованный, и только холодный воздух вентилятора напоминал ему о том, что он еще жив. И что ему предстоит жить с этим осколком в памяти, который ранил его глубже, чем любой удар.       Его бросило в жар. Он поднялся с кровати и свесил ноги. По лбу прошёлся пот, а глаза слипались. Ему хотелось спать. Сглатывая накопившуюся слюну, Сиякин словно ощутил кулаки Барашкина на своём теле. Он вспомнил про тот неловкий случай в автобусе и ему стало не по себе.. Щёки немного покраснели, а сердце забилось так, будто вот-вот выпрыгнет. Голос Барашкина эхом отдаётся в его ушах, Сиякин протёр лицо рукой.       — Что ты делаешь со мной, Ваня, — прошептал он, поворачивая голову набок. Он дышал носом, в груди образовалось какое-то странное тепло, что спускалось всё ниже.       Сиякин не мог понять, что происходит. Это было не просто воспоминание о неприятном инциденте. Это было что-то новое, что-то, что заставляло его тело реагировать совершенно иначе. Он чувствовал, как кровь приливает к щекам, как дыхание становится прерывистым. Образ Барашкина, его спокойное лицо, его взгляд, который, казалось, проникал сквозь него, теперь вызывали не только страх, но и что-то другое, что-то, что он боялся даже назвать.       Он снова опустился на кровать, пытаясь унять дрожь. В голове проносились обрывки фраз, смех Барашкина, его тихий голос. Сиякин сжал кулаки, ногти впились в ладони. Он чувствовал себя потерянным, словно оказался на незнакомой территории, где правила игры были ему неизвестны.       Вспомнился тот день в автобусе. Давка, случайное прикосновение, неловкий взгляд. Сиякин тогда хотел провалиться сквозь землю. Но сейчас, вспоминая это, он чувствовал не только смущение, но и какое-то странное волнение. Он не мог объяснить, почему. Может быть, это было связано с тем, как Барашкин тогда посмотрел на него. В этом взгляде было что-то большее, чем просто удивление или раздражение. Было что-то, что заставило Сиякина почувствовать себя увиденным, замеченным.       Он снова протёр лицо рукой, пытаясь смыть с себя эти мысли. Но они лишь усиливалось. Тепло в груди разливалось по всему телу, заставляя его чувствовать себя живым, но в то же время уязвимым. Сиякин закрыл глаза, но перед ним снова возникло лицо Барашкина. И на этот раз оно было не просто спокойным. Оно было… манящим.       — Ваня… — снова прошептал Сиякин, и на этот раз в его голосе звучало не только недоумение, но и что-то похожее на мольбу. Он не знал, чего он хочет, но чувствовал, что это связано с Барашкиным. И это пугает его.       Ему было до невозможности страшно, он не знал, что с ним происходит, но он явно не спешил это прекращать. Он закрывает одной рукой лицо, словно хотел разрыдаться, но слезы не шли с его глаз. Его тело предательски не справлялось с потом мыслей, что крутились в его голове, он не мог сдерживать себя. Он почувствовал, как в его штанах стало тесно, отчего он вздрогнул и просто возненавидел себя в этот момент. Блять.       — Сука, — Сиякин ругнулся сквозь зубы, когда осознал, в каком дерьме он сейчас находится. Слезы всё же пошли с его глаз.       Просунуть руку в штаны ему мешает только самообладание, он он понимал, что и оно в скором времени пошлёт его на все четыре стороны. Сиякин не мог этого вынести, он сгорал от стыда и чувства возбуждения, что так неожиданно накрыло его тело. Он не хотел осознавать этого. Не здесь, не сейчас, не на него. Сиякин вытирает свои слёзы, шмыгая носом и хныча от безысходности. Его рука сжимает ткань штанов на пахе, в грудной клетке что-то щёлкнуло, словно какой-то механизм начал свою работу. Он должен был унять это. Он непроизвольно просунул руку под ткань спортивных штанов.       Холодный воздух коснулся разгоряченной кожи, заставляя Сиякина вздрогнуть. Он прикрыл глаза, позволяя себе на мгновение отдаться этому ощущению. Стыд и возбуждение боролись внутри него, разрывая на части. Он чувствовал себя грязным, неправильным, но в то же время… живым.       Пальцы неуверенно коснулись плоти, и Сиякин застонал сквозь зубы. Он не знал, что делает, но не мог остановиться. Тело требовало своего, а разум, казалось, отключился, оставив его наедине с этими новыми, пугающими ощущениями.       Он двигал рукой, сначала медленно и неуверенно, а затем все быстрее и быстрее. Дыхание участилось, сердце колотилось в груди, словно бешеное. В голове мелькали обрывки воспоминаний: автобус, давка, взгляд Барашкина.       — Нет… — прошептал Сиякин, пытаясь остановить себя. Но было уже поздно.       Тело не слушалось его. Оно требовало разрядки, требовало избавления от этого мучительного напряжения. Сиякин закрыл глаза и отдался во власть ощущений.       В голове вспыхнул образ Барашкина. Его глаза, его улыбка, его… близость. Сиякин застонал громче, и в этот момент его накрыла волна наслаждения.       Он закрыл глаза и стиснул зубы, другая его рука крепко сжимает простынь. Его дыхание сбивается, словно он бежит марафон.       — Ваня! — он слышит свой голос, он дрожит и ломается.       По телу проходит дрожь, ноги задрожали, а приятная пульсация всё скапливалась между ног.       Сиякин кончил, судорожно сжимая руку. Тело обмякло, а в голове была пустота. Он лежал, тяжело дыша, и смотрел в потолок. Жадно вдыхая воздух ртом. В его глазах виднелся бешенный страх. Без раздумий, он вытер руку об простынь, подтянув штаны. Его тело дёргается от волнения, по его лицу прошёлся холодный пот.       Стыд накатил с новой силой. Он чувствовал себя отвратительно. Как он мог допустить это? Как он мог думать о Барашкине в таком ключе?       Сиякин сел на кровати и обхватил голову руками, уткнулся в свои колени. Он не знал, что делать. Он не понимал, что с ним происходит. Он просто хотел, чтобы все это закончилось.       — Я ненавижу тебя! — приглушённо звучит его наполненный ненавистью голос. Такой холодной, черной ненавистью. — Я ненавижу тебя, Иван!       Он зарыдал. Так, как раньше никогда не рыдал. Как же он презирал тогда Барашкина. И себя.

***

      Наступил день икс. Сиякин в ту ночь ужасно плохо спал, однако он всё равно не поленился и почистил зубы. С самого утра по всему стадиону была какая-то возня, толпы людей занимали свои места на трибунах, приехали репортёры, Сиякин даже увидел спортивного комментатора. Команды его школы играют первыми, отчего волнение было такое, от которого действительно совершенно не спрячешься. Серьёзно, Сиякин так не волновался с того времени, как он в первый раз надел коньки.       Под трибунами было до жути прохладно. Сиякин сидел на скамейке.       — Я не волнуюсь, мам, — говорил Сиякин по телефону, пытаясь нормально завязать шнурки на коньках. Его мама сидела где-то на трибунах. — Всё в порядке.       — Будь осторожен, милый, — ласково сказала женщина, хотя она была уверена в своем сыне.       — Обязательно, — парень встал с места. Игра начинается. Всех хоккеистов просят выйти на лёд. — Всё, отключаюсь. Целую, — Сиякин бросил трубку, а затем положил телефон в сумку, а сумку спрятал под скамейку для запасных. Времени нести её в раздевалку уже не было.       Хоккеисты вышли на лёд. Трибуны встретили их громкими криками и визгами. Сиякин не особо вслушивался в шум толпы, уши улавливали только громкий голос комментатора. А его взгляд... Впился в Барашкина. Он вспомнил, что произошло прошлой ночью. Его щёки порозовели из-за холода и гнева, его глаза блестели злобой. Как же он ненавидел сейчас . Такой холодной ненавистью.       Игра началась. Шайба вброшена, и лед ожил под скользящими коньками. Сиякин чувствовал, как адреналин бурлит в крови, смешиваясь с остатками ночного кошмара. Каждый раз, когда его взгляд случайно падал на Барашкина, по телу пробегала дрожь. Это была не просто спортивная злость, это было что-то более глубокое, более темное.       Он играл на автомате, его тело двигалось по привычным траекториям, но разум был где-то далеко. Он видел не соперника на льду, а образ, который преследовал его всю ночь. Он слышал не свист коньков и крики товарищей, а собственный приглушенный голос, полный ненависти.       — Шайба у Таранова! — оживлённо комментировал диктор. — Вы только посмотрите какая игра! Он передаёт шайбу Сиякину! Сиякин перехватывает шайбу и..! О нет, шайба оказывается прямо в руках у противников. Точнее, в клюшке!       Сиякин рычит. Бьёт клюшкой об лёд. Он никак не мог сосредоточиться на игре.       — Не спи, Сиякин! — бросил ему проезжающий мимо Тарас.       В его голове всё смешалось: страх, ненависть, желание победить и избавиться от этого гнетущего чувства. Он не мог позволить себе думать о Барашкине, о том, что произошло, о том, как он себя чувствует. В этот момент на льду существовал только он и шайба.       Сиякин обошёл защитника, его сердце колотилось в унисон с ударами коньков о лед. Он чувствовал, как адреналин наполняет его тело, как будто это единственное, что может отвлечь его от мыслей о том, что произошло. Он сосредоточился на воротах, на том, чтобы забить гол. Это было его единственное желание. Его взгляд снова упал на Барашкина. И шайба буквально исчезла.       — Палкин! — закричал комментатор, когда он приблизился к воротам. — Удар!       Палкин выстрелил, шайба пронеслась мимо вратаря и влетела в сетку. Толпа взорвалась криками.       Он повернулся к своим товарищам, которые окружили его с поздравлениями.       Взгляд Сиякина снова упал на Барашкина. Тот стоял в стороне, его лицо было непроницаемым, но в глазах Сиякин увидел что-то, что заставило его сердце сжаться. Это было нечто большее, чем просто соперничество. Это было понимание, которое они оба пытались скрыть.       — Ты молодец, Генка! — крикнул один из товарищей, хлопая его по спине.       Чёрт, чёрт, чёрт!       Игра продолжалась, но для Сиякина она превратилась в борьбу с самим собой. Каждый раз, когда он получал шайбу, он чувствовал, как его тело реагирует на адреналин, но в то же время его разум возвращался к той ночи. Он не мог избавиться от образа Барашкина, от того, что он чувствовал к нему. Это было нечто большее, чем просто ненависть. Это было желание, которое он не мог признать.       Сиякин продолжал кататься на льду. Он сам понимал, что его игра сегодня просто ужасная.       — Шайба у Барашкина! — говорит комментатор и это быстро выбесило Сиякина.       Не просто выбесило. Это было как удар под дых. Барашкин. Снова Барашкин. Он видел его на другом конце площадки, как тот уверенно вел шайбу, как его противники отступали, словно перед хищником. И в этот момент Сиякин почувствовал, как внутри него что-то надломилось.       Он бросился вперед, игнорируя все тактические схемы, все указания. Его единственной целью было добраться до Барашкина, отобрать у него эту проклятую шайбу. Он чувствовал, как его сердце колотится в груди, как кровь приливает к лицу. Адреналин бурлил, но теперь он был смешан с чем-то другим – с отчаянием и с той самой, запретной страстью.       Барашкин водил шайбу, а Сиякина разрывало от ненависти. Он не хотел отобрать шайбу. Он хотел навредить. Он хотел ломать. Он хотел ненавидеть.       «Не дай ему забить в ворота» — проносилось в голове Сиякина. Холодный воздух режет лицо. — «Не дай ему опозорить тебя, Сиякин!» Рома стиснул зубы.       — Шайба всё еще у Барашкина! Сиякин приближается, кажется он сейчас..! Стойте! — комментатор замолчал. Сиякин со всей силы бросился на Барашкина, свалил его с ног. Капитан Смней команды откатился прямо к бортикам. Наступило странное молчание. — Сиякин атаковал Барашкина! — наконец прозвучал голос комментатора, полный изумления и, возможно, осуждения.       Послышался свиток. Разгневанный гул болельщиков. Сиякин сжал в руках клюшку, осознавая, что он натворил. Хоккеисты все за одним подъехали к Барашкину, тренера тоже. Сиякин весь жался. Страх одолел его. Он начал задыхаться, когда смотрел на Барашкина, который стискивает зубы от боли, когда тренер осматривает его руки. Сиякин ловит на себе осуждающие взгляды. Все камеры были на него, но уже в плохом смысле.       Судья снова свистит и.. Показывает красную карточку.       — Сиякин получает красную карточку! — кричал комментатор под рев трибун. Сиякин тяжело дышит. — Капитан команды Метеоры был дисквалифицирован! — Сиякин панически оглядывается. — Роман Сиякин исключён из игры!       И Сиякина как будто ударило током. Он сжимал клюшку так сильно, что костяшки пальцев побелели. Под дикий звон в ушах, он медленно поехал к скамейке для запасных. Грудная клетка предательски заболела. Сиякин был сломан. Он с силой бросил клюшку и шлем на лёд, быстро направился к трибунам. Сердце колотилось как бешеное, он упал на колени перед скамейкой и, положив на твердую поверхность голову, закрывая руками, стал истерически плакать, глотая слезы.       Сиякин не понимал, как всё могло так быстро измениться. В один миг он был частью команды, частью игры, а в следующий — изгоем, которого все осуждали. Он чувствовал, как его сердце разрывается на части, как будто каждая капля адреналина, что бурлила в его венах, теперь обернулась против него.       — Рома! — раздался голос вратаря. Он подошел к нему, но Сиякин лишь отмахнулся, не желая видеть никого. — Ты не должен был так поступать! Это не ты!       — Не я? — прорычал Сиякин, поднимая голову и встречая взгляд Глебова. Его глаза были красные от слёз. — Ты плохо меня знаешь, Глебов! — огрызнулся он.       — Но ты же знаешь, что это не выход! — Глебов попытался успокоить его, но в голосе его звучала лишь растерянность. — Ты подставил команду!       Сиякин снова опустил голову, чувствуя, как слёзы наворачиваются на глазах. Он не хотел подводить команду, но ненависть к Барашкину и к самому себе переполняла его. Он не мог контролировать свои эмоции, и теперь расплачивался за это.       Глебов не знает, что ему делать. Судья дует в свисток. Комментатор опять что-то говорит.       Игра должна продолжаться, но уже без Сиякина. И без Барашкина. Сиякин не может видеть того, как Барашкина уносят с поля. Он просто... Не может.

***

      По канонам жанра выиграли Вымпелы. Сиякин винил себя в этом, хотя и раньше в основном они и побеждали. Эта ситуация не осталась без внимания, и каждый раз, когда Сиякин ходил куда-то, все остальные шептались и тыкали на него пальцем. Он терпеть это не мог.       А ещё больше, чем взгляды, чем шепот, чем собственная вина, он терпеть не мог тот день, когда он решил заниматься хоккеем. Этот день, который должен был стать началом его мечты, превратился в начало его кошмара. Он вспоминал, как впервые встал на коньки, как почувствовал этот пьянящий вкус скорости, как мечтал о славе. Теперь все это казалось далеким, искаженным отражением в замерзшем стекле. Лед, который когда-то был его стихией, теперь казался ему ледяной клеткой, в которой он был заперт, осужденный на вечное одиночество и самобичевание. Он хотел стереть этот день из своей памяти, но он преследовал его, как призрак, напоминая о том, что он потерял, и о том, кем он стал.       Он чувствовал себя предателем, не только по отношению к команде, но и по отношению к самому себе. Он мечтал о хоккее, о победах, о признании. А теперь он стал изгоем, человеком, которого боялись и презирали.       Его товарищи по команде тоже изменились. Раньше они были его братьями, его семьей. Теперь они держались на расстоянии, их взгляды были полны жалости и осуждения. Они шептались за его спиной, обсуждали его поступок, его слабость. Сиякин чувствовал себя одиноким, как никогда раньше. Нет, конечно, от него не отсеялись, но Сиякин всё равно ощущал себя полным уродом. Да и не отвечать на звонки мамы было тоже довольно низко.       У него не было сил это терпеть.       Он решил покончить с этим раз и навсегда. Вот так просто – взял и решил. В голове был один Барашкин. Ничего страшного – просто ушиб, рука не сломана. Но легче Сиякину от этого не было. Он долго думал об этом. Его мешки под глазами говорили сами за себя.       Сиякин никогда не просил прощения. Но сейчас он был готов перешагнуть через принципы.       Тонкие пальцы дрожали. Сердце замерло. Сиякин тянет за ручку чужой двери. Незаперто. Сиякин никогда не чувствовал себя таким напуганным, как сейчас.       Он видит его. Иван Барашкин. Вряд ли он ждал кого-то. А уж тем более его. Кучерявый, с лёгкими веснушками, с персикового цвета кожей. Сжимает между зубов сигарету. Интересно.       — Я думал, ты не куришь, — хрипло произнёс Сиякин. У него не было сил удивляться.       — Я тоже так думал, — пожал плечами Барашкин через сигарету. Он с ней выглядит забавно.       Сиякин замолк. Его глаза стали бегать по лицу Барашкина, а затем задержались на руке, что была зафиксирована в согнутом положении. Его сердце вновь заболело. А затем дёрнулось, когда он заметил, что Барашкин собирает вещи в сумку.       — Ты уходишь раньше времени? — спросил он с ноткой настороженности. Барашкин посмотрел на сумку.       — Сыграли же уже, — ответил Барашкин, выдыхая дым. — Да и куда мне с такой рукой-то? И вообще... — он помолчал, словно собираясь с силами, и продолжил, его голос стал тише, — Я в принципе из хоккея ухожу...       Эти слова ударили Сиякина сильнее, чем любая шайба. Уходит? Из хоккея? Из того, что было их жизнью, их страстью, их миром? Сиякин почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он пришёл сюда, чтобы попросить прощения, чтобы вернуть всё, что они разрушили. Но теперь, когда он услышал эти слова, он понял, что просить прощения может быть недостаточно. Возможно, он пришёл слишком поздно. Эти слова были как удар под дых.       — Ты не можешь просто так взять и уйти, это же просто ушиб, рука заживает и ты будешь гонять шайбы лучше прежнего... — произнес он, стараясь скрыть дрожь в голосе.       Барашкин не ответил. Он отвёл взгляд и затушил сигарету об спинку кровати. По его взгляду было видно, что что-то не так. Что-то его тоже тревожит.        — Иван, — Сиякин вздрогнул, когда произнёс его имя. Да и Барашкин тоже. — Дело ведь не в руке, ведь так?       Эти слова вылетели из его рта, пронзили Ивана. Дело совершенно не в руке. Дело в Роме. Барашкин качнул головой, и Сиякин сразу всё понял. Он делает шаг вперёд.       — Иван, — шепнул он. — Я не хочу, чтобы ты уходил, — Сиякин скрестил свои пальцы, нервно смотря на Барашкина. — Ведь это уже будет.. Не хоккей...       Сиякин почувствовал, как к горлу подступает ком. Он знал, что Барашкин прав. Он сам был причиной всего. Его ревность, его страх потерять Ивана, его неуверенность – все это привело к тому, что он сделал. Он не мог винить Ивана за то, что тот решил уйти.       — А что тогда, Ром? — шепчет Иван. Его голос был хриплый.       Сиякин не ответил. И он не знал, что ответить. Он вздрогнул, когда Иван назвал его по имени, что-то теплое заполняло в этом момент его грудь. Он делает неуверенные шаги вперёд, смотрит прямо в глаза Ивана. Такие голубые, чистые. В них отражалось небо, летние поля, безмятежность, которую он, Сиякин, так безжалостно растоптал. Он видел в этих глазах не только боль, но и усталость. Усталость от его собственных метаний, от его неспособности быть тем, кем Иван заслуживал.       — Ваня… — выдохнул Сиякин, и это слово прозвучало как мольба. Он протянул руку, но остановился на полпути, не смея коснуться.       Иван не отступил, но и не приблизился. Он просто смотрел, и в этом взгляде было столько всего: и обида, и сожаление, и, возможно, даже остатки той любви, которую Сиякин так опрометчиво поставил под удар.       — Я не знаю, что сказать, — наконец выдавил из себя Сиякин, его голос дрожал. — Я… я не знаю, как это исправить.       Он видел, как дрогнули губы Ивана. Казалось, он вот-вот что-то скажет, но потом лишь покачал головой.       — Ты уже исправил, Ром, — тихо произнес Иван. — Ты уже исправил.       И Рома вздрогнул, когда Иван осторожно положил свою ладонь ему на щеку.       — Вань?       И Иван целует его. Первое время, Рома совершенно ничего не понимал, но затем всё же прочувствовал вкус чужих губ на своих. Это было... Что-то очень странное, но такое волнующее, что-то, что очень давно таилось в его душе.       «Ты почистил зубы, Сиякин.» — думает Рома, беря инициативу в свои руки и страстно отвечая на поцелуй. — «Ты молодец, что почистил их.» — он хмыкнул, не отстраняясь от Вани.

***

      Оставшиеся дни пролетели довольно таки быстро. Рома уже понял, что зубная нить и такое большое количество мыла ему явно не были нужны. Брился он всего один раз.       — Жду автобус, мам, — говорил Рома в телефон. — Перезвоню тебе, как доедем до остановки. Обнимаю, пока, — он отключился и положил телефон в карман. Сегодня была довольно хорошая погода, солнечная.       Ромка сжимает лямки своей сумки, вместе с остальными дожидаясь прибытия автобуса. С утра ничего не ел, поэтому слегка хотел есть. Нарисовался Хитрюг. Слегка толкнул друга в плечо.       — Ну что, Ромк, опять тесный автобус? — Петр указал на Ивана. Понятно на что он намекает.       — Жду не дождусь, — отсек Роман, улыбаясь. Ваня посмотрел на него. Тоже улыбнулся. В ответ. В их взглядах читалось что-то новое, что-то, что появилось между ними в эти дни, что-то, что не нуждалось в словах.       Автобус наконец подъезжает, его тормоза шипят, выпуская облачко пара. Рома украдкой глянул на стадион, который возвышался неподалеку, его трибуны теперь казались пустыми и молчаливыми. Даже ему, стадиону, который был свидетелем стольких событий, он улыбнулся. Явно ни о чем не жалея. Впереди была дорога, неизвестность, но в этот момент, стоя под ласковым солнцем, с легкой улыбкой на губах и с Иваном рядом, Рома чувствовал себя готовым ко всему. Автобус был лишь средством передвижения, а настоящая дорога начиналась прямо здесь, в его сердце.