Vermilion Pt.2

– Родители твои где, спрашиваю? – потрясает документами женщина, регистрирующая детей перед рассадкой в автобусы. Олег хмуро разглядывает тётку без всякого любопытства, лишь мельком замечая, что щёки у неё вислые, как у бульдога, и неприятно трясутся в такт воплям. Заезд обещает быть кошмаром. Спасибо брату, умудрился-таки сбагрить его на три недели в этот цирк уродов. Не ездил никогда в лагерь, и не нужно было начинать в шестнадцать. Мрак. – Сдохли они, – цедит сквозь зубы мальчишка, хотя с его монументальной фигурой и в целом крайне вызывающей внешностью он больше похож на мужика, – брат у меня, но он работает, вот и не пришёл. Женщина замирает в ступоре, теряется и от стыда за неловкий вопрос, и от дерзости бугая, по документам являющегося ребёнком. Не говоря больше ни слова даёт отмашку в сторону автобуса – садись, мол. Клив, он же Тесак, он же Жнецов Олег Степанович, внутренне вздыхает с облегчением, что не придётся больше контактировать с дураками, и забирается в короткую «буханку», она же ПАЗик, по странному стечению обстоятельств называемую автобусом. Вот только на регистрации мучения Клива не заканчиваются. Все места у окон уже заняты, а это означает, что придётся садиться рядом с кем-то, ещё и у прохода. Отстой. Окинув оценивающим взглядом детей и безошибочно определив для себя, что все они «додики», Олег избрал в качестве «жертвы» пухлую девчонку с отстранённым взглядом, густыми пшеничными косами, курносым носом кнопкой, в джинсовой куртке и невнятного вида майке с шелкографией Tokio Hotel, из-под которой виднелись песочного цвета капри, предположив, что ей духу не хватит пытаться завязать с ним разговор. Эта ошибка впоследствии дорого ему стоила, разумеется. А сейчас он просто вытащил из кармана неизменной своей кожаной косухи плеер Toshiba Gigabeat V и скомканные узлом наушники китайской ноунейм фирмы, долго матерясь их распутывал, наконец сладил с проводами и погрузился в ласкающие слух оглушительные звуки любимых треков, с наслаждением прикрыв глаза и игнорируя любопытные взгляды.

***

– Маааа, ну хватит уже! – мелкая негодующе сбросила руку матери, которая в очередной раз поправляла сползающую лямку рюкзака на плече дочери. Егор поморщился – гиперопека родителей порой доводила и его, и сестру до исступления. На фоне остальных детей, получавших десятикратно большую свободу, их семья выглядела максимально странно. Но ничего не попишешь – когда родители оба врачи, ещё и терапевты, дети обречены становиться объектами удушающей заботы от людей, знающих об опасностях бренного мира слишком много. Мама, Ангелина Святославовна Левина, подарившая свою звучную фамилию мужу и детям, очень стройная и высокая моложавая женщина, похожая больше на студентку, нежели родителя, тряхнула длинными, светлыми кудрями и отвернулась, не желая вступать в полемику с дочерью, у которой регулярно сносило крышу по причине разгорающегося пубертата. Тринадцать лет – они такие. В шестнадцать жизнь как будто ощущается чуть ярче. Но не всегда. И не для всех. От невесёлых мыслей Егора отвлёк отец: – Так, ну всё, мы пошли, посадим Лику на автобус и махнём на дачу, отгуливать заслуженный отпуск. Отдыхайте как следует, не балуйтесь ничем запрещённым, не сбегайте из лагеря, не мучайте вожатых, не злите руководство. Всё, что хотела сказать мама, ты и так знаешь, не маленький. Счастливо, сын. Звони иногда. С этими словами папа, Александр Тимурович, тоже очень высокий, крепкий, темноволосый и носатый, одетый не по погоде в тёплый спортивный костюм, призванный защищать как его кожу от вредных солнечных лучей, так и поясницу от сквозняков, пожал сыну руку и протянул ладонь жене, приглашая следовать за ним. Мама незаметно, как ей казалось, смахнула невидимую слезинку, обняла Егора, ласково коснулась щеки и отвернулась, чтобы и впрямь не начать читать ему посреди площади лекцию о безопасности. Её лёгкий, струящийся сарафан, потревоженный ветром, тоже как будто махнул ему юбкой на прощание, и мальчишка решил, что перегрелся от июльской жары, а значит прощание слишком затянулось. Лика оглянулась, кивнула брату, с которым ей предстояло быть в разных отрядах, а потому ехать в другом автобусе, на прощание и побрела за родителями, стараясь держаться от них на почтительном расстоянии. И правда, рядом с благонадёжными и презентабельными с виду предками девочка смотрелась, мягко говоря, странно. Чёрные волосы, рваная стрижка и хаотичный начёс, дубовый от лака, розовая с пятнами чёлка, яркий макияж смоки, полосатые гетры, чёрные патрули с розовыми шнурками со звёздами, сотни значков на рюкзаке и сумке-почтальонке, яркие лосины и фатиновая юбка-пачка, шейный платок-арафатка в чёрно-белую шашку, брелки и украшения в виде черепов, черные ногти, море пирсинга. Егор и сам мало чем внешне отличался от Святолики, которая ненавидела своё имя и требовала называть себя исключительно Вирус (от латинского virus, что можно было трактовать как яд, слизь, зловоние, семя животных и т.д.) Разумеется, родители её требование игнорировали, равно как и просьбу Егора звать его Алио́том. Провожая семью взглядом, пока очередь на посадку двигалась неимоверно медленным темпом, Егор размышлял о том, что у детей сверх-опекающих и мега-тревожных родителей было только две дороги – в панки или в эмо. Вероятно, культурное воспитание оказало решающее влияние, и лишь по этой причине ни Егор, ни Лика в ряды панков в результате так и не попали. Хотя теоретически могли бы. Бред… Егор вынырнул из бестолковых горячечных размышлений, думая мимоходом, как бы ему избежать теплового удара, будучи выряженным во всё черное, и тут наконец подошла его очередь на регистрацию. Забираясь в автобус, он толком не обратил внимание, кто поедет с ним, пробрался к ряду задних сидений, на которых никто не хотел сидеть, ведь автобус безбожно скакал задницей на ухабах, отправляя пассажиров с «Камчатки» головой прямиком в потолок. Вольготно расположился там, понимая, что с его весом и ростом (да, Лика уже была намного выше брата, несмотря на трёхлетнюю разницу в возрасте) ему ничего не грозит. Вынул из рюкзака компактный плеер iPod classic и массивные наушники Sennheiser HD 280, облачился в них, словно в броню, и без интереса уставился в окно. Ехать предстояло прилично, это Егор, как завсегдатай Артека, отправляющийся туда одиннадцатый год подряд, знал прекрасно. Он буквально успел выучить маршрут наизусть до последней кочки и ёлки. Заезд обещал быть невыносимо тухлым. «От скуки и омерзения не найти спасения», – думал он, провожая набивший оскомину пейзаж за окном равнодушным взглядом.

***

Точкой невозврата, после которой Хим (от полного прозвища – Химера), брат Клива, принял окончательное решение отправить младшего, находившегося на его попечении долгие восемь лет, в лагерь, стал поступок самого Клива, оказавшийся последней каплей терпения в бездонной цистерне, заполнявшейся все эти годы. Но начать стоит издалека. Олег вообще не помнил брата без нефорского прикида, как будто тот был металлистом с рождения. Настоящего имени он тоже вспомнить не мог. На деле же в юности Хим, которого по паспорту звали Алексеем, был примерным студентом медицинского, всячески оправдывал надежды родителей, искренне радовался рождению младшего братишки. Вот только в один момент мама, такая молодая, сильная, амбициозная, невероятно красивая, ведущая актриса Самарского академического театра драмы им. М. Горького, заболела, слегла и сгорела за полтора месяца. Словно не было её никогда. Агрессивная саркома Юинга. Коварная, подлая, незаметная болячка, разрушающая жизни людей как по щелчку пальцев. Лёша тогда потерял себя, и не он один, на самом деле. Разочаровался в медицине, пристрастился к алкоголю и образу жизни не созидательному, а разрушительному. «Под стать ей, жизни» – говорил Алексей, уже сменивший имя на кличку, а медицинскую форму и аккуратную стрижку на кожаные вещи, шипы, цепи и гриву, своему отцу. Папа же, в свою очередь, и сам крепко припал к бутылке. Маленького Олега мотало по бабушкам, пока они были живы, после он снова оказался с отцом, и это были, мягко говоря, не лучшие его годы. В итоге и папа допился до того, что последовал к праотцам. Так Олег оказался на попечении брата в свои восемь лет. Мытарский образ жизни не поспособствовал формированию покладистого характера Клива, поэтому Хим периодически оказывался втянут стараниями брата и его безалаберных корешей в разной степени паршивости авантюры. И учитывая образ жизни Химеры, вся эта котовасия не больно-то его напрягала. Однако в этот раз Клив зашёл слишком далеко. Жизнь металлистов в современном мире довольно разнообразная. Металлист любит метал, пиво, хорошую компанию и побольше веселья, при этом не лишая себя обычных жизненных радостей. Хотя остаётся протест, как неотъемлемая часть сущности всей металлической музыки. Этот самый протест и становился каждый раз точкой преткновения для мирного сосуществования со сверстниками. Идейных врагов, как таковых, на просторах улиц у Клива не было. Но, как говорится, если скучно, или душа требует протеста, а проблем нет, но очень хочется, всегда можно их организовать самостоятельно. В число тех, кого гипотетически в любой момент можно было спровоцировать, входили гопники, футбольные хулиганы (а ля околофутбол), нацисты и другая шпана, которая любит драки и жаждет столкновения с неформалами. Да ещё полиция, которая придирается к шипованным напульсникам, цепям, или просто к бутылочке пива. Но куда же без этого в такие неспокойные времена, как нулевые. Все эти провокации Тесака и его компашки легко сходили им с рук ровно до того момента, как Кливу пришло в голову возродить забаву двадцатилетней давности. Весьма популярным развлечением в те годы было разоблачение «псевдометаллистов». Идёт, скажем, этакий нарядный парень в браслетах с заклёпками, цепочками и самопальной майке «Dio». Он явно горд собой и неприятностей не предчувствует. И тут его обступают пять-шесть не менее гордых парней, и между ними завязывается приблизительно такой разговор: – «Ты че, металлист что ль?». «Ну да, металлист», – отвечает будущая жертва, не подозревая о предстоящей экзекуции. «Ах, ты металлист! А ну-ка назови нам тогда пятнадцать металльных групп!» Перечислив от силы названий пять-шесть, жертва теряется, и как итог – все доспехи «лжерыцаря» автоматически конфискуются в пользу металлической братии. И всё бы ничего, если бы в очередной раз бунтари не нарвались таким образом на сынка «оборотня в погонах». Химере доходчиво объяснили, что полагается принести извинения, лучше в твёрдом денежном эквиваленте, а после и наказание организовать для зачинщика. Хим вознамерился зацепить двух зайцев разом, показательно-воспитательно отлучив брата от тихой и размеренной домашней жизни, зафутболив в отдающий совком каземат для новых поколений неокрепших умов. И заодно ещё и отдохнуть как следует от любимого родственника, плешь проевшего своими бунтарскими выходками. И вот теперь Клив стоит на широкой площадке вблизи первых корпусов-веранд, куда детей согнали по приезду для дальнейшего распределения в отряды, посреди кишащей разновозрастной толпы и с отвращением разглядывает будущих соотрядников. Девочки, на удивление, очень быстро сдружились прямо тут, не тратя времени впустую, и что-то крайне оживлённо обсуждали, размахивая руками, кивая на мальчишек и с любопытством их разглядывая. С неудовольствием Клив отметил чрезмерно повышенное внимание с их стороны к своей персоне и поспешил отвернуться. По неясному стечению обстоятельств в первый отряд подобрался довольно примечательный разносортный контингент. Среди девочек разнообразия было побольше. Несколько готок, стоящих особняком с брезгливым выражением на лицах, словно происходящее их не касается. Пёстрые чёрно-розовые эмочки в изобилии, на удивление довольно жизнерадостные и активные, не исключено, что просто переполненные впечатлениями от смены обстановки. Странноватые, очень шумные панкухи, больше похожие на самих панков, чем собравшиеся здесь парни-панки. Редкие даже для крупного города представительницы «ска» в кепках с прямым козырьком, клетчатых зипках или мешковатых футболках, сильно заниженных безразмерных джинсах, массивных кроссовках или клетчатых слипонах. Были и обычные, о чьих интересах кричали только принты на футболках и сумках с изображением группы Tokio Hotel, были девочки с гитарами в чехлах, спортсменки, даже в лагерь приехавшие в брендированной спортивной одежде, и те, о чьих увлечениях вообще невозможно было судить. Парни приглядывались друг к другу, разбившись на группки, вытеснив сразу всяких представителей субкультур, которым неизбежно пришлось объединяться с себе подобными, и вяло обсуждали что-то своё, ровное и пацанское. Панки очень быстро привлеки к себе внимание персонала, пытаясь распить нечто запрещённое, закономерно обнаружившееся в рюкзаке одного из них, и всех их увели разбираться к начальнику лагеря. Эмори стояли и сидели в основном молча, оторванные от эмочек, среди которых могли чувствовать себя комфортнее, пялились в пустоту или на особо шумных цивилов, вызывающих опасения даже у взрослых, не только у ровесников. И лишь один уникум отличился: ушёл в тень, стянул с себя футболку, расстелил на земле, лёг обнажённой спиной и головой на ткань, ногами на голую землю, и лежал так, закинув руки за голову и зажмурив глаза. «Точно перегрелся», – подумал Клив со смесью изумления и презрения. Валяться на земле даже для него было нетипично, хотя спать пьяным на лавке, когда посеял ключи, а Хим тусил где-то не на хате, приходилось частенько. «Вот обезьяна эмовская, ещё бы лопухом накрылся, долбоебень», – всё продолжал негодовать Тесак, меж тем не отводя взгляд, продолжая скользить им по телу мальчишки, по усеянному металлом лицу, останавливаясь отдельно на каждой пирсе, по иссиня-черным волосам, белёсым полоскам на коже предплечий, тощим коленкам, хорошо просматривающимся в натянувшихся из-за положения тела чёрных джинсах. Клив отметил, что мускулы у доходяги, однако, весьма рельефные, будто он тягает железо, но ест траву, и потому не растёт, хотя черты лица женственные, утончённые, а белая кожа словно фарфоровая, с синими штрихами тончайших вен. Что заставило Клива засмотреться на этого парня, он не понял, но испугался собственного внимания такого рода и поскорее бочком двинулся в сторону столов регистрации, чтобы слинять в отряд поскорее и попытаться перезагрузить мозги. to be continued