Его благословенный

***

— Ты вновь здесь. Шелест чужого голоса незримо давит на разум, всё ещё находящейся в состоянии адреналиновой гонки боевого транса, накатывая волнами, накрывает вуалью ложного спокойствия. Инстинктивно, Гарри хотел развернуться, резко, наставить палочку на потенциального противника. Миг спустя его разум опознал принадлежность голоса. Ну конечно… Тело разворачивалось медленно, словно преодолевая сопротивления водной толщи, а судорожный вдох, так внезапно прерванный ранее, завяз безвозвратно. Взгляд замер на вскинутой пустой руке — палочки нет. Как нет и боевого обмундирования старшего аврора. Он падает, прямо в мертвенно холодные руки, от прикосновений которых к голой коже бегут мурашки, словно раскаты электрических разрядов, прошивающих до костей. — Хочешь сбежать… А что я получу взамен? — тонкие пальцы невесомо, с изощренно-мучительной лаской скользят по его лицу; в опасной близости от закрытого инстинктивно глаза проскальзывают прохладой. — Может быть, твой глаз? Или язык? Или кусочек души? — Зачем тебе этот мусор? — размыкая в миг пересохшие от волнения губы, деланно небрежно усмехается Гарри. Чужие объятия нежны и осторожны. Они же и самая страшная клетка, из которой никто не в силах его спасти. — Не говори так. Я хочу, потому что это часть тебя. И не имеет значения, что я заберу сейчас, рано или поздно ты будешь моим, весь. — В таком случае, тебе нет смысла брать какую-то часть, не так ли? — посмеивается сардонически Гарри, медленно поднимая руку и хватая чужие пальцы, сжимая, — я могу предложить тебе что-нибудь другое? Или, может быть, хочешь крови? — И как мне ей любоваться? — в нечеловеческом, трескучем голосе слышится сомнение. — Но я могу принять её как подношение. Ты готов купить свою свободу? — Да, — ответ дан прежде, чем замечен подвох. — Так и быть, — Гарри не видит этого, но чувствует улыбку в льющемся сладкой песней тоне гипнотического голоса, что вечно плывёт, не имея единой формы, — найди храм и принеси мне жертву. — Мою кровь? — Нет, зачем? Я не хочу делать больно моему драгоценному жрецу. Гарри прошибает крупная дрожь. По позвоночнику пробегает холод, следующий за поглаживающей его рукой, что поднимается от талии до затылка, где пальцы зарываются в волосы. — Ведь я люблю тебя. Я не хочу, чтобы ты страдал, — мягкое поглаживание сменяется тянущим жестом. Гарри послушно запрокидывает голову. На его глаза ложиться вторая рука, перекрывая обзор. Он чувствует на губах холодное нежное касание. — Как пожелаешь, мой Повелитель, — звучит обращение ничем иным как насмешкой, оглаживающей губы холодным дыханием, — будь свободен и в этот раз. На плечи тяжёлым пологом ложиться плащ, растекающейся вслед серебристым шлейфом. Гарри резко открывает глаза; его сердце вновь бьётся, кровь бежит по венам, а легкие в конвульсивных судорогах гоняют воздух. Раскрыв тонкие губы в немом крике, он не мигая смотрит в тяжёлое свинцовое небо, роняющее крупные капли своих слез на его бледное лицо, запечатлевшее собой постепенно сползающею маску ужаса. Сам он не плачет. Где-то вдалеке слышны крики, тяжёлые звуки взрывов и гудения магии. Очевидно, сражение в самом разгаре, а линия его сдвинута дальше от того места, где его поразил зеленый луч. Повезло, что тело не оттащили в тыл, бросив в грязи размываемой дождем сельской дороги. Иначе, сложно было бы объяснить, почему точно мертвый вновь восстал… Медленно поднимаясь, Гарри окидывает пустым взглядом окружающий мир. За семь дней ему нужно принести на алтарь «Его» жертву, оборванная жизнь которой станет платой за его собственную. Бессмысленно. Каждый день умирают тысячи. Так зачем этот фарс? Может «Он» просто хочет, чтобы Гарри сдался? Сломался и остался за гранью? Нет, он слишком боится смерти, слишком любит жить, чтобы совесть могла заставить его отказаться от этого. Гарри поправляет мантию ярко алого цвета, на ней бурыми пятнами проступают пятна крови. Если «Он» полагает, что задание будет хоть сколько-нибудь сложным, он ошибается. Должность главы боевой группы авторота развязывает руки. Если пропадет один из преступников, это легко можно будет списать на «сопротивление при задержании». А живой, Гарри точно сможет принести больше пользы этому обществу.

***

— Ах, мой милый, мой прелестный, — медленный шёпот, не принадлежащий этому миру, прорвался в полубессознательный разум засыпающего Гарри. Он тут же распахнул глаза. Долгожданный сон, с трудом вырванный из лап тянущей боли свежих ран, как рукой сняло, той самой, что сейчас гладила его волосы, нежно игралась, путая пальцы в тёмных прядях. — М, проснулся? — мягкий голос слышится со всех сторон. Присутствие потустороннего существа ощущается душащим, всепоглощающим. Но сколько бы Гарри не всматривался в полумрак одиночной палаты, не мог рассмотреть «Его». Кажется, что никого и не было, а всё происходящее ему просто мерещилось. Но и закрыть глаз он больше не мог, скованный параличом страха. — Прости, что разбудил, — слабый холодный выдох коснулся уха. Гарри почувствовал, как матрас кровати рядом продавился, словно кто-то сел там, совсем рядом с ним. Но его взгляд не дёрнулся, он не мог посмотреть в сторону, где на периферии зрения клубилась особенно вязкая тьма, поглощающая слабый свет потрескивающего ночника, чей свет опасливо колыхался. — Спи, мой дорогой, я заберу всё, — страшно, это ведь может быть не фигурой речи, сердце пропускает удар, но тиски, его сдавливающие разжимаются со следующими «Его» словами, — боль, злость. А может это лишь морок. Наваждение, искусственно наведённое состояние спокойствия. Но оно действительно действует. Потусторонние прикосновение больше не вселяет страх, только умиротворение. Веки в незнакомом ощущении тяжелеют — мучимый бессонницей он давно такого не чувствовал. Пульсирующая боль расползающегося по боку и груди следа от проклятия стихает, накрытая ледяной тяжестью прижимающегося к нему существа, что наклонилось к нему. — Я позабочусь о тебе, твой сон ничего не потревожит, — потусторонний шёпот, покачивающий сознание на волнах своего перелива, убаюкивает. Веки невольно закрываются, а тело расслабляется. Гарри вновь готов погрузиться в глубокий, но теперь спокойный, сон. Леденящий душу поцелуй накрывает сначала один глаз, потом другой, вслед ему сходит слабое жжение, преследующее их от чрезмерного напряжения. Гарри ничего не снилось. Смерть выводила на мерно вздымающейся груди бессмысленные узоры, игралась с волосами. Под утро, прижавшаяся к спящему сущность растворилась в первых лучах золотого солнца. А вместе с болью от ран она забрала и вспоминания о тех, кто их оставил…