Что будет, если залезть рукой в черную дыру?

      В груди Джисона сияющая черная дыра и это совсем не образное выражение.        Он обнажил настоящего себя. Нечеловеческую сущность, принимавшую форму простого смертного. Его настоящая суть, теперь открытая — пугающе красивая. Глубокая и манящая.       Минхо словно находится в кошмарном сне, от которого не суждено проснуться.       — Давай, милый, — звучит хрипло, низко, с той самой интонацией, которую Минхо мог бы узнать из тысячи. Этот голос он слушал часами, хранил в голове, слышал во снах.       Дыра в груди смотрит на него, а он смотрит в ответ. Страшно. Странно. Но не угрожающе. Зовуще.       Он ёрзает, сидя на чужих коленях, сглатывает нервно. Страх щекочет затылок, но не въедается в кожу.       Потому что это Джисон. Его Джисон.       Рука тянется вперёд, замирая в сантиметре от тёмной пустоты. Сердце срывается в быстром пульсе, но пальцы тянутся дальше, исчезают внутри, скользя в глубину.       Ощущения другие. Ни с чем не сравнить. Сначала прохлада, тонкая и щекотливая. А потом что-то мягкое, живое, как будто влажное. Оно ласкается к коже, отвечает, будто узнаёт. Нечеловеческая плоть словно вдыхает его внутрь. Что-то шевелится в ответ, медленно, тянуще, поощряюще.       Минхо не отводит взгляда. Смотрит, как его кисть исчезает полностью в черной кляксе на медовой коже. Джисон всё это время дышит ртом, с приоткрытыми губами, глаза помутнели. Он сжимает плечо Минхо, впивается пальцами, тело слегка сгибается, дрожит.       Пальцы двигаются осторожно, медленно сжимаются, поворачиваются внутри. Каждое движение вызывает странную волну от кисти до позвоночника, как будто холод и жар соревнуются, кому первому пробежать по коже.       — Что ты чувствуешь? — спрашивает Минхо, глядя в глаза, чуть поворачивая запястье.       — Хорошо… так хорошо… продолжай, — голос срывается на стон, дрожащий, низкий, влажный.       Он шевелит пальцами быстрее, перебирает податливое нечто внутри, и под ухом звучит выдох, такой сладкий, такой тёплый, что собственный член заинтересованно дергается. В домашних шортах невозможно тесно.       Минхо смотрит вниз — Джисон тоже твёрдый. Минхо осознаёт, что у того всё работает и даже больше. Он может чувствовать не одним способом, он слился из нескольких сущностей — монстра и человека, жаждущих одинаково.       Ладони хватают его за бёдра, тянут ближе. Захват жаркий, уверенный, впечатывающий в себя. Под футболкой пальцы ползут медленно, скользят по пояснице, сползают к ягодицам, сжимают, слегка разводят. Минхо дёргается в ответ, тело реагирует как на команду. Джисон отвечает ему лаской, благодаря.       Губы соединяются в поцелуе — сразу глубоком, сразу влажном. Джисон тянется языком, стонет прямо в рот, впивается и не отпускает. Его бёдра подаются вверх, он трётся о Минхо через ткань, с нарастающим ритмом.       Всё это напоминает сон. Особенный, медленно разворачивающийся, липкий от возбуждения, наполненный влажными звуками и телами, слишком живыми, чтобы быть просто фантазией.       Но это не сон. Минхо знает, кто перед ним. Что перед ним. Он видел его настоящим и всё равно остался. Не сбежал, не закрыл глаза. Потому что любит. До дури. До сжатого горла. До полного отказа логики и здравого смысла. И теперь он тут. С рукой внутри чужого нутра, с возбуждением, горящим от прикосновений, с сердцем, которое всё ещё колотится, не веря, что такая реальность может быть.       Но она есть. И он в ней весь, до кончиков пальцев.       Но больше всего его заводит именно Джисон. То, как он дрожит от каждого движения внутри. То, как он потерян в желании, стонет как будто не тело, а душа разгорается. То, как он всё ещё гладит, сжимает, влюблённо держит, пытаясь ответить касаниями сквозь пелену удовольствия.       Пальцы продолжают двигаться внутри с точной, ласковой, но уверенной настойчивостью. Джисоновы губы снова тянутся к его, язык хочет проникнуть глубже, дыхание сбивается сильнее. Плечи напряжены, бедра дрожат.       Минхо вынимает руку резко.       Тот всхлипывает, выгибается, будто кто-то вырвал из него электроды, на которых держалась вся жизнь. Он хватается, цепляется, почти болезненно сжимает мягкие бедра.       — Нет… нет, милый… — сипит, — не забирай…       Но Минхо не отвечает, только смотрит в глаза, и в его взгляде влажный, осмысленный огонь. И уверенность.       Рука опускается вниз, под край чужого белья. Скользит внутрь, туда, где член давно просится к освобождению. Джисон вскидывается всем телом, словно в нем тысяча киловатт тока, только теперь свет горит совсем иначе.       — М-м… — он срывается на выдох.       — Тебе нравится? — шепчет тот, касаясь горячей кожи, сжимая, растирая влагу. Минхо нагибается ближе, шепчет прямо в губы:       — Тут тоже хорошо, да? Когда я трогаю тебя вот так? Тебе нравится, когда я делаю хорошо?        Джисон всхлипывает снова, грудь вздымается. Он хватается за запястье Минхо, не чтобы остановить, а чтобы удержаться.       — Да, — стонет он, — Да, так… не останавливайся…       Минхо прижимается ближе, целует под подбородком, оставляет влажный след на шее. Его рука сжимает чуть сильнее. Кончики пальцев сдвигают кожу, двигаются в ритме, будто ловят биение сердца.       Джисон уже весь, на девяносто девять процентов, состоит из стонов и пульсации. Он сжимает пальцы на упругих бедрах, ягодицах, вжимается в постель, но продолжает стонать и поскуливать, с каждым новым движением срываясь чуть выше.       — Такой чувствительный,— шепчет Минхо. — Везде.       — Я… — Джисон открывает глаза, смотрит на него — туманный, с распухшими губами и горящими зрачками. — Я с ума схожу от тебя.       И в этот момент Минхо слегка замедляется. Не останавливается, только дразнит. Пальцы скользят легче, движение становится ленивым, сладостным, чтобы продлить.       Джисон запрокидывает голову, прикусывает губу, еле сдерживается. Он весь на грани. Он не может сдерживать себя дольше. Но он ждёт. Потому что хочет, чтобы Минхо решил, когда ему разрешено.       В какой-то момент движения становятся невыносимо одинаковыми. И в голове Минхо вспыхивает мысль, которую сначала он даже боится признать. Но сомнения быстро стираются, стоит коснуться себя.       Он вынимает руку из чужих шорт. Проводит ею по бедру Джисона, ласково, почти невинно, и вдруг осознаёт, насколько весь пропитан возбуждением. Не только физически, но и внутренне. Словно в нем открылось что-то новое, неизведанное и это что-то разжигает изнутри.       Он подаётся ближе, наклоняется, ловит губы Джисона в глубокий поцелуй, в котором всё: страх, сила, предвкушение.       И только после, шепчет прямо в губы:       — Я хочу… тебя внутри. Я хочу, чтобы ты был во мне. И чтобы… я был в тебе тоже.       Глаза Джисона распахиваются, зрачки расширяются до чёрных границ. Он выдыхает:       — Ты уверен?       Минхо улыбается усталой, нежной, но абсолютно искренней улыбкой.       — Уверен.       — Но это… — Джисон чуть дрожит. — Это много.       — Именно. Именно поэтому. Позволь мне.       Он отстраняется, поднимается, встаёт с колен. Джисон скатывается спиной на кровать, головой на подушку — грудь вздымается, член твёрдый и красный, живот напряжён. Последняя ненужная ткань оказывается где-то на полу.       Минхо стягивает с себя бельё — весь светится от возбуждения, по внутренним бёдрам скатываются капли предэякулята. Он наклоняется над Джисоном, снова обхватывает своими бедрами чужие и одной рукой скользит в его грудную пустоту.       Пальцы входят мягко, как будто это сотый раз. И Джисон всхлипывает, выгибаясь.       А вторая рука уже между собственных ног. Он сам наводит, сам целится, сам опускается. Медленно, с напряжением, с затаённым, долгим выдохом. Головка входит, растягивает приятно, вызывает жар, дрожь, почти стон.       Он замирает на секунду и Джисон тянет руки к его бёдрам, чтобы помочь.       — Да… — шепчет тот. — Да, милый. Прими меня.       Член Джисона входит в него глубоко, туго, гладко, раздвигая изнутри, вытягивая из горла стон, звучащий как молитва. Он не сразу начинает двигаться. Замирает, прислушивается к ощущениям. К каждой пульсации, каждому подрагиванию чужого тела внутри себя.       Рука всё ещё в груди Джисона. Пальцы не остановились. Они продолжают двигаться, изнутри лаская существо, которое теперь дрожит всем телом, изогнутое, растрёпанное, стонущее.       Оба чувствуют друг друга одновременно. Это слияние, не секс. Это невозможно описать.       Он двигается — медленно, размеренно, будто хочет прожить каждый миллиметр, пока его любимый скользит внутри. Чувствует, как кожа на входе напряжена, как внутренние стенки тянутся и обхватывают, сначала туго, немного больно, а потом сладко, тягуче, как будто всё тело внутри настроено именно на это. На принятие. На качающее, пульсирующее удовольствие.       Каждый новый толчок это трение, тяжесть, нарастание. Он горит изнутри от глубины, от полноты, от стонов под собой. В груди колотится, дыхание срывается, лоб вспотел, а живот подрагивает от того, как волны удовольствия разлетаются по позвоночнику. — М-м, так хорошо, — выдыхает Минхо, чувствуя ласку внутри и на кончиках пальцев.       По ним проходится приятная рябь, щекоча между пальцев. Пульсирует, словно сжимается в ответ, как будто само нутро сосет на пальцах, ласкается, тянется. И Минхо это чувствует каждой фалангой.       Жидко. Тепло. Притягательно.       Он осторожно двигает пальцами, перекатывает их внутри, перебирает и чувствует, как Джисон стонет и выгибается под ним. Но самое главное это отдача. Он чувствует, как в этом теле всё тянется к нему, сжимается от касаний, пульсирует от ритма.       Это не просто возбуждает, это срывает голову. Потому что одновременно: он принимает, он отдает, и он трогает внутри, где никто не трогал до него.       Джисон гладит его. Пальцы проходят по бёдрам, по спине, цепляются за талию, скользят по коже, обхватывают грудь. Всё тело Минхо в его ладонях, каждое движение, каждый всплеск, каждая капля пота. Он гладит так, будто боится упустить.       Минхо прикусывает губу. Его бёдра двигаются быстрее, теперь с силой, глубже, грубее. Он насаживается сам, чувствует всё, дрожит. Низ живота сводит от пульсации. Ягодицы и бедра горят от напряжения. Сжатие внутри становится неуправляемым.       Он срывается на стоны, на резкие движения, на руку, которую всё ещё держит в чужом нутре. Они скреплены со всех сторон.       Он задыхается. Горло хрипит. Сердце не справляется с этим темпом. Чужой член скользит в нём так правильно, давит изнутри, разрывает каждый остаток контроля. А пальцы в груди ощущают, как всё сжимается в предоргазмической дрожи. Шлепки, хлюпающие звуки, короткие чувственные стоны наполнили комнату.       Минхо дышит резко, бёдра вздрагивают, он хватается за грудь Джисона левой рукой. Горячие руки на боках помогают не сходить с темпа, а потом всё взрывается.       Он кончает, громко вскрикнув — в пару долгих рывков, в судорогах, в дёргании всего тела. Член пульсирует, горячие капли брызгают на кожу под ним, на живот Джисона, на его грудь. Он сжимается снизу, сжимает руку и это служит последней каплей для Джисона в нем и под ним.       Тот тоже заканчивает, распахнув глаза и застыв в оргазме. Сначала по-человечески. Минхо чувствует, как внутри него всё заполняется горячим, будто вспышка света пронеслась внутри. Его внутренности сжимаются, принимая это, и он даже вздрагивает от полноты, от жара, от невероятного ощущения, что кто-то отдал ему всё, без остатка.       А потом иначе. Джисон кончает вокруг его ладони, всё внутри груди вспыхивает новой пульсацией, но это уже другое. Существо внутри не просто сжимается, оно непередаваемым образом переходит во все возможные состояния сразу. Минхо чувствует, как что-то мягкое, влажное, проходит вдоль его пальцев изнутри, касаясь в ответ. Будто это что-то хочет выйти. Показаться. Настоящее, скрытое, дрожащее.       Затем он смотрит вниз и грудная дыра Джисона дышит, края пульсируют. Под кожей груди мелькает движение, будто что-то изнутри не выдерживает оболочки, просится наружу, трепещет от пережитого оргазма.       Джисон запрокидывает голову, глаза затуманены, губы приоткрыты.       — Минхо… — выдыхает он, — ты… ты сделал это со мной…       Его руки лежат на бёдрах Минхо, слабо сжимают, не пытаясь удержать, просто касаются, будто всё ещё не верят, что он настоящий.       И Минхо… всё ещё внутри. С трясущимися ногами, с рукой в груди монстра, который ему принадлежит. Он дышит тяжело. Потеет. Не говорит ничего.       Но внутри не страх. Внутри странный покой. Даже если под его пальцами шевелится нечто, чего нельзя объяснить словами.       Минхо поднимается, будто из него вытянули весь воздух, всю силу, все мысли. Колени дрожат, мышцы в бёдрах налиты, они скользкие, горячие — по ним медленно и обильно стекает, но сейчас это совсем не важно. Он с усилием вынимает пальцы из чужой груди и на глазах, прямо под его ладонью, чёрная дыра начинает затягиваться, будто её никогда и не было. Ткань тела сливается гладко, без звука, оставляя чистую кожу и нереальное чувство, что он это только что придумал.       Минхо падает рядом на бок и его тут же обнимают всеми руками, мягко, осторожно, будто удерживают от распада на молекулы. Минхо дышит часто и рвано, носом в ключицу, грудь ходит ходуном, и только сейчас в его голове распахивается понимание, что он только что сделал.       Что он пустил в себя монстра. Что он отдался ему до последнего, и одновременно держал его нутро.       Он не может даже говорить, слишком слабый, слишком пустой, слишком полный.        А Джисон целует его в макушку. Один раз. А потом второй, третий. Плотно прижимается, гладит по взмокшей спине.       — Прости, — шепчет он. — Прости, что не сказал раньше.       Голос тихий, дрожащий, не какого-то монстра — любимого.       — Я просто не знал, как…       Он замолкает на вдохе, снова целует.       — Я никогда не причиню тебе вреда. Ни при каких обстоятельствах. Я… люблю тебя, Минхо. Не только по-человечески. Я люблю… всем, что во мне есть. Всем монстрическим. Всем, что я есть на самом деле.       Он прижимает ладонь к спине Минхо, чуть ниже.       — Ты заставляешь всё это… шевелиться. Просыпаться. Хотеть большего.       Голос становится ниже, шепчет уже в ухо:       — Я хочу тебя полностью. Забрать. Поглотить.        Пауза.       — Но не посмею, пока ты сам не попросишь. Пока не позволишь.       Минхо вздрагивает, но не от страха. Он просто чувствует вес сказанного. И понимает, что верит.       Обнимает крепче.       Дышит уже медленнее.       И уже точно не боится.