Экзорцизм

      Как бы Филомена не старалась, её всегда будет необъяснимо тянуть к Лилит.       Лилит выводила её из себя, пыталась приластиться, но Филомена прекрасно знала чего именно Лилит от неё было нужно.        Совершить грех.        Христианка попыталась бы исправить Лилит, если бы сатанистка не была отродьем Сатаны. Филомену бесила Лилит, бесила всем своим существом, но если бы сатанистка куда-нибудь пропала, праведница почувствовала это первой. И почувствовала бы это резко, будто из груди вырвали что-то важное, зародившееся рядом с сердцем. И Филомена могла понять все, — но ей не нравилось только одно в Лилит.       Она была сатанистка.        Всё это меняло в отношении к Лилит, и вся сдерживаемая любовь к ней.        На дворе была ночь и Филомена всегда в этот период дня видела божеские сны, но в этот раз она стояла на своём балконе и смотрела на звезды. Неожиданно Филомена почувствовала на своих светлых волосах невесомые хлопья снега.        Филомена не привыкла чувствовать эту боль, потому что никогда не влюблялась, она любила и верила только в Бога.       Лилит была как крошечная язвочка на небе, она бесила своим существованием, и мешала спокойно принимать пищу, но невозможно было не прикоснуться кончиком языка к ней.        Так жить было нельзя — как бы Филомена не любила Лилит от неё нужно было избавиться раз и навсегда, потому что ради сатанистки она не готова грешить.  Но в объятиях Лилит было тепло, а от этого тепла снег на светлых волосах Филомены таял.        Лилит нравилось как Филомена пыталась изгонять её, как после каждого неудачного обряда они подолгу целовались и делили постель друг с другом.       Однажды поздно вечером, когда Филомена шла по улице, направляясь обратно домой, было пугающе тихо.       В эту ночь Филомена должна провести последний обряд по изгнанию Лилит из своей жизни и этого мира. Христианка нашла мощный обряд, который проводился на крови, это не пугало, просто Филомена боялась, что это сработает.       С каждым днём Филомена всё больше понимала, что её чувства к Лилит были настоящими и глубокими, но вера требовала от неё жертвы. Каждый раз, когда она видела Лилит смеющейся или флиртующей с другими, её сердце разрывалось на части. Это была жгучая ревность, которую Филомена не имела права чувствовать.       Она хотела бы быть той, кто вызывает у Лилит улыбку — только Филомена.        Вечерами Филомена молилась, но её мысли были заняты Лилит.        Любовь к Лилит — грех.        И этот грех угрожал разрушить всё, во что верила Филомена.       Филомена понимала, даже если она позволит себе любить Лилит по-настоящему, это будет означать предательство своей веры и своей семьи.        Филомена каждый раз хотела рассказать своим родителям о Лилит. И в её воображении они бы немедленно взяли всё в свои руки. Не было бы вопросов, только действия. Они бы знали, куда идти, к кому обратиться, какие древние свитки развернуть, какие ритуалы провести, чтобы изгнать эту тень, это наваждение, которое смело поселиться в душе их дочери. С первого раза. И все бы вернулось на круги своя, как будто ничего и не было       Но каждый раз её губы оставались запечатанными. Словно холодный, липкий воск запечатывал её уста, не давая ни звука вырваться наружу. Горло сжималось, язык становился тяжелым и непослушным. Слова давились внутри, превращаясь в немой крик, который разрывал её изнутри, но не находил выхода.       Она не могла просто так легко избавиться от Лилит. Не могла избавиться и от тех чувств, что Лилит в ней пробудила. Это было не просто увлечение, не просто мимолетное искушение. Это было глубоко, мучительно, до боли в груди. Лилит стала частью её, неотъемлемой, въевшейся в каждую фибру её существа.       Её прикосновения, её поцелуи, её взгляд — всё это стало воздухом, которым Филомена дышала.       И как же можно изгнать воздух? Как можно вырвать из себя часть души, вырвать половину своего сердца? Она пыталась представить жизнь без Лилит, где её сердце снова было бы заполнено только верой. Но картина получалась бледной, пустой, безжизненной. Лилит принесла в её мир не только грех, но и яркие краски, жгучую страсть, которой она и не подозревала в себе.       Вера была сильнее любви — это было неизменным фактом её жизни.       Так что Филомена провела клинком по своей ладони и нарисовала нужный знак из книги обрядов по изгнанию демонов. Этот обряд должен был помочь ей избавиться от Лилит, от этого наваждения, что стало её воздухом. Губы беззвучно шептали слова, смысл которых она уже почти не ощущала. Филомена пыталась сосредоточиться на механическом действии, на строчках, которые должны были стать её спасением.       Нужно было всего лишь дождаться Лилит и тогда все закончится.        От этого слова стало неисправимо больно, но Филомена продолжила читать обряд для знака.       — Вот ты где, мой ангелочек. — голос Лилит прошиб всё нутро Филомены, осекая её на полуслове. Он был низким, мурлыкающим, обволакивающим, словно шелковая ткань, но при этом прошибал Филомену насквозь, до самых костей, до последнего нерва. Он был такой знакомый, такой родной и такой чужой одновременно. — Зачем звала? Ну, не считая этого твоего экзорцизма. Успела уже соскучиться по мне?        Впервые за все обряды, которые Филомена проводила, пытаясь изгнать Лилит, она не ответила. Ни единого слова. Её губы, до этого беззвучно шевелящиеся, были плотно сжаты. Глаза, широко раскрытые, были прикованы к развернутой странице, но она не видела ни строчек, ни молитвы. Перед её внутренним взором стояла Лилит, настоящая, с легким сарказмом, прекрасная и такая невыносимо реальная. Со своей привязанностью к Филомене, будто она подросток, который впервые влюбился.         — Почему молчишь, ангелочек? — Лилит мгновенно почувствовала перемену. Это было что-то новым, незнакомым, жалящим. Её игривая улыбка медленно, но верно сползла с губ. Лёгкий озорной блеск в глазах сменился настороженным, а затем и глубоким, пронзительным взглядом.        Лилит сделала ещё один шаг, её глаза скользнули вниз, по напряженной фигуре Филомены, застывшей над раскрытой книгой.       Именно тогда Лилии заметила на правой ладони Филомены, ещё не заживший, след, на бледной коже, ярко выделялась темная, запекшаяся полоска крови. След, который дал Лилит понять всё, чего она так желала. Филомена решила отречься и отчаянно порвать с ней.       Лилит всё поняла. В её глазах вспыхнуло осознание — смесь боли, разочарования и какой-то странной, мрачной гордости. Горькая усмешка тронула её губы.       — Ах, всё же нашла нужный обряд, Филомена. Удосужилась поискать обряды посильнее?       Голос Лилит оставался сладостным, обволакивающим, как бархат, но эта сладость была отравлена.        Это было словно пощечина, резкая и звонкая. Имя, слетевшее с губ Лилит таким образом, вырвало её из транса, из оцепенения, в котором она пребывала.        Филомена медленно подняла голову, встретившись со взглядом сатанистки. В глазах Лилит не было ни удивления, ни страха, лишь глубокая, всепоглощающая печаль и какое-то горькое смирение.        — Решила зайти так далеко, что проводишь обряды на крови? Очень интересно, ангелочек, как далеко ты решишь зайти. — Лилит встала прямо около края знака, начерченного на полу, ей хотелось коснуться Филомены, но она сдерживала себя. Она хотела увидеть, как её храбрая праведница будет смотреть ей в глаза, произнося слова, предназначенные для её уничтожения. Слова, что должны были оттолкнуть, изгнать, разорвать эту связь, которую Лилит так бережно, так страстно ковала. — Я так ненавистна тобой, божье отродье?        Девушка чувствовала пульсацию и слабую ноющую боль в своем теле.  Это была тупая боль, распространяющаяся от горла, где, казалось, начинало собираться напряжение, по всему её существу. Каждый нерв будто натягивался, предвещая грядущее страдание. Но Лилит не дрогнула, ни один мускул на её лице не выдал внутреннего терзания. Лилит продолжала смотреть на Филомену, не отрывая взгляда, пытаясь прочесть в её глазах ответ на свой вопрос, увидеть раскаяние или, наоборот, непоколебимую решимость.       Но Лилит ничего там не нашла.       Лишь одна боль.        Голос Филомены, слегка охрипший и дрожащий, наконец, нарушил тишину. Она начала читать заключительный абзац, слова заклинания вылетали из её губ. Она не отрывала взгляда от Лилит. Это было не бегство, а прямое противостояние.        Губы Лилит сжались в тонкую линию, она прикусила свой язык, чтобы не издать ни звука, чтобы не выдать себя, не дать Филомене удовлетворения или ещё большей боли от собственного крика. Глаза Лилит оставались прикованными к Филомене, в них мелькали отблески гнева, страданий и той же, всепоглощающей любви, которая видимо и станет её концом.        — Знаешь, почему я тебя не останавливаю? Я знаю, что ты не сможешь этого сделать. — Филомена заметила как дрогнул голос Лилит от боли и жжения. Значит этот обряд и правда может изгнать Лилит.        А может просто покалечить?        Словно обожженная, Филомена резко выдохнула. Её взгляд, до этого прикованный к Лилит, метался между её страдающим лицом и строчками книги. Слова заклинания, которые она продолжала читать, теперь звучали не как молитва о спасении, а как невыносимые упреки. Внутренний конфликт разрывал её на части, и она больше не могла это выносить.       Боль, начавшаяся в горле Лилит, теперь расползалась по её венам, пульсируя и отзываясь тупым жжением в каждой клеточке её существа.       И все же, она не отводила взгляда. Глаза Лилит были прикованы к Филомене, к её дрожащим губам, к её бледным щекам. Лилит видела, как мучается Филомена, и эта мука была для нее слаще любого нектара, но и острее любого лезвия. Её собственное горло горело, словно в нем разгорался огонь, но голос, когда она заговорила, оставался удивительно твердым, лишь с едва уловимой, мучительной хрипотцой.       — Да почему же ты не сопротивляешься, Лилит?! — Её собственный голос, сорванный, полный отчаяния и боли, разорвал тишину. Филомена не смогла выдержать боли Лилит, но заканчивается она не хотела, не после того, как она нашла все подходящие предметы для экзорцизма и силы в себе.        Она отчаянно нуждалась в том, чтобы Лилит спасла себя от её собственного разрушительного выбора, от этого греха, который она совершала против собственного сердца.       — Потому что я знаю, что ты не сделаешь это, мой ангелочек. — Последние два слова были произнесены с таким мучительным, почти осязаемым усилием, что Лилит болезненно выдохнула, словно каждый звук вырывал из нее часть жизни. Её взгляд, полный той самой болезненной, абсолютной уверенностью. Уверенность, которая заставила Филомену замереть.       Молитва, казалось, увяла на языке, лишившись всякой силы. Как можно изгонять то, что уже стало частью тебя? Как можно молиться о спасении от того, кто так сладко шепчет "мой ангелочек"? Она просто продолжала пялиться в книгу, перечитывая про себя слова, которые теперь звучали как пустые заклинания, не имеющие никакой власти над сердцем. Над сердцем, которое уже давно выбрало свою погибель. Она была пленницей своего собственного желания, и Лилит это знала. Слёзы собрались в уголках глаз и норовили скатиться по щеке, обнажив всю свою сущность Лилит.        Обнажив свою слабость.       И Лилит была права.       В тот самый момент, когда Лилит произнесла эти слова, когда её взгляд встретился со взглядом Филомены, все внутри христианки перевернулось. Боль в груди стала невыносимой.       Она не смогла.       На последнем слове заклинания, на самом пороге завершения обряда, когда ещё одно усилие, одно последнее произнесенное слово могло бы, возможно, изгнать Лилит или, по крайней мере, ранить ее, Филомена осеклась. Голос застрял в горле, губы отказались повиноваться. Сердце билось чаще, а голос в голове Филомены кричал остановиться.        Дрожащей рукой Филомена резко захлопнула старую, пожелтевшую книгу. Её взгляд метнулся на пол, где светилось красноватым, тусклым светом очертание знака, нарисованного её собственной кровью. Этот символ её отчаяния и надежды на избавление, теперь казался ей отвратительным.       Не раздумывая ни секунды, словно под действием внезапного, неконтролируемого импульса, Филомена стерла подошвой своих ботинок собственную кровь с пола.       Лилит медленно, с заметным облегчением, выдохнула. Пыльный, тяжелый воздух подвала, насыщенный запахом воска и ладана, вырвался из её лёгких. Спазм в горле ослабел, жжение утихло, и её мышцы, напряженные до предела, наконец, расслабились.        Взгляд её тёмных глаз, до этого полный мучительной уверенности и боли, смягчился, в нем заиграли проблески нежности и чего-то, что можно было назвать облегчением. Она смотрела на склоненную Филомену, которая еле как удерживалась на ногах, и Лилит была готова что-то прошептать ей, но она не успела.       Филомена, завершив свой акт отречения, резко рванулась, сделав несколько неуклюжих, порывистых шагов, сокращая расстояние между ними. Вся её фигура, до этого напряжённая и застывшая, теперь излучала отчаянную потребность в прикосновениях Лилит.       Не дожидаясь ни слова, ни разрешения, Филомена подбежала к Лилит и обвила руками её шею. Это было не просто объятие, это было что-то судорожное и отчаянное, словно Филомена пыталась раствориться в теле Лилит и стать с ней единым целым.       Её голова уткнулась в изгиб плеча Лилит, и все её тело, дрожащее от пережитого стресса, от внутренней борьбы, прижалось к ней с невероятной силой. Каждый сантиметр её кожи искал контакта, каждую клеточку её существа тянуло к сатанистке.       — Ну тише, мой ангелочек, чего же ты, плачешь? — Руки Лилит обвили талию Филомены, прижимая её дрожащие тело к себе, в успокаивающих объятиях.       И тогда начались слёзы. Они хлынули из глаз Филомены неудержимым потоком, горячие, обжигающие, смешиваясь с остатками пыли на её щеках. Это были слёзы облегчения, отчаяния, вины и глубокой, безнадежной любви. Они стекали по её лицу, пропитывая тонкую ткань рубашки Лилит на плече. Она вдыхала запах Лилит, и этот запах был для неё одновременно спасением и проклятием.        — Лили… — предательская хрипотца в голосе уже не имела никакого значения. Филомене нужны были лишь руки сатанистки, её нежный, слащавый голос и мягкие губы. — Поцелуй меня, прошу тебя…        Лилит сладко положила свои ладони на чужие щёки, задевая пальцами уши Филомены, а губы мягко опустились на чужие.        От вкуса Лилит на собственных губах, Филомена опустила все попытки избавиться от своего проклятия. Христианка всё также крепко обвивала шею девушки, не желая опускать её ни на секунду. Язык опёрся о губы Филомены и та, с податливостью, приоткрыла их.        Они прервали поцелуй только для того, чтобы вдохнуть воздух, но никто из них не отстранился дальше.        Апостольник Филомены слегка съехал со лба, а светлая чёлка прилипла к лицу. Она каждый раз была в таком виде после встреч с Лилит, только без размазанных слёз по лицу. Без слёз печали.        — Филомена? Ангелочек, посмотри на меня. — Лилит приподняла чужое лицо, чтобы медленно сцеловать солёные слёзы с щек христианки. Но Филомена не могла принять это. Её тело, словно под электрическим током, дернулось, и она снова прижалась к плечу Лилит, уткнувшись лицом в изгиб её шеи. Её голос, заглушенный тканью, был полон отчаяния       — Я так облажалась, Лилит… — девушка  судорожно обхватила Лилит, пытаясь своим телом, своим прикосновением, хоть как-то загладить вину, показать степень своего раскаяния. — Я не заслуживаю всего этого… Не заслуживаю, чтобы ты меня успокаивала после того, как я пыталась… изгнать тебя. — слово ”убить” Филомена не смогла произнести. — Я хочу, чтобы ты наказала меня… Прошу тебя, сделай хоть что-нибудь. Я не заслуживаю твоей доброты…        Филомена была уверена, что не заслуживает этого прощения, этой нежности. Ей нужна была боль, чтобы искупить свою вину, чтобы подтвердить, что она согрешила.        Голос христианки оборвался на последнем слове, превратившись в беззвучный всхлип, почувствовав, как Лилит ослабила рясу на первые две пуговицы. Ткань, до этого плотно облегавшая шею, теперь чуть-чуть отошла, открывая взору небольшой участок нежной, бледной кожи.       В тот же миг, рука Лилит с длинными, заостренными пальцами, на которых выделялись черные ногти, впилась в затылок Филомены. Это было не жесткое хватание, а скорее властное, но нежное удержание. Пальцы обхватили шею монахини сзади, большой палец лег на основание черепа, а остальные четыре — на её хрупкую шею, слегка надавливая на пульсирующую венку.       Воздух в горле Филомены застрял, она замерла, её тело напряглось в ожидании. И тут же, без предупреждения, без единого звука, зубы Лилит впились в нежную кожу на шее Филомены.       Это была резкая, пронзительная боль, острая и внезапная. Филомена вздрогнула всем телом, выдохнув короткий, прерывистый стон, который тут же застрял в её горле.        В этой боли не было злобы или отвращения.       Рефлекторно, Филомена вжала свой лоб в макушку Лилит, словно пытаясь углубить это ощущение, принять его полностью. Зубы сатанистки с силой сжались вокруг определенного места, которое находилось тревожно близко к пульсирующей венке на шее Лилит, челюсти свело.       — Я хочу, чтобы этот засос… хотя это трудно назвать засос, не скрывала его, ты, конечно, можешь его замазать немного, но так, чтобы это было заметно, если подойти ближе, хорошо, мой ангелочек? — голос Лилит был мурлыкающим и низким, она произнесла эти слова, почти прикасаясь губами к уху Филомены, и каждое слово звучало как приговор, но приговор, которого Филомена, к своему ужасу и одновременно облегчению, жаждала. Сатанситка улыбнулась своей фирменной улыбкой, манящей и грешной.        Филомена, всё ещё потрясенная, едва успела кивнуть, её горло сжалось, не давая произнести ни звука. Её глаза были затуманены, сознание кружилось от пережитого. Она чувствовала эту отметину на шее, ощущала как клеймо принадлежности.       Лилит, не дожидаясь ответа, взяла Филомену за руку. Её пальцы  переплелись с пальцами монахини, и этот контакт был обжигающим для Филомены. Сатанистка повела Филомену за собой, выводя её из сырого, тяжелого воздуха подвала.       Монахиня, чья душа только что была разорвана на части и собрана заново, не смогла прогнать Лилит. Нет, в такую ночь, после всего, что случилось, она просто не могла оставаться одна. Она нуждалась в тепле, в присутствии Лилит, в том утешении, которое могла дать только сатанистка, несмотря на всю их греховность.       — Полежи со мной, пока я не усну, — прошептала Филомена, её голос был тонким, но в нем звучала мольба. Ей было плевать, если родители увидят Лилит, плевать на последствия, на осуждение, на ад, который, возможно, ждал её. Сейчас ей была нужна лишь близость, осязаемая защита от собственного одиночества и отголосков пережитого ужаса.       И Лилит осталась.       Ночь наполнилась шепотом, вздохами, и звуками, которые могли принадлежать только им двоим. Были долгие поцелуи и жаркие, и глубокие со страстью, где их губы сливались, становясь единым целым, где каждый язык исследовал потаенные уголки, где каждый выдох был стоном желания.        Но были и нежные, и невесомые поцелуи со всей любовью. Они касались кожи, скользили по векам, по лбу, по кончику носа, по уголкам губ.       Были успокаивающее касания, сдавленные стоны, тихие, чтобы родители Филомены не услышали. Христианка кусала собственные губы и царапала спину Лилит. Всё тело прошибало сладкой мукой от удовольствия, что Лилит ей дарила. От всех этих поцелуев на груди, от этих толчков, движений, ласк, трений, Филомена закатывала глаза, и шептала имя Лилит.       Нутро Филомены изливалось на пальцы Лилит, пока внизу живота зарождался знакомый узел, который с каждым толчком готов был взорваться.       И были слова о запретной любви, срывающиеся с освещенных губ Филомены.