Up in the clouds

Up in the clouds.

 

"There was before you and there was during you. 

For some reason, I never thought there would be an after you.

But there it was.

And I was in it." 

Всё началось с простого кашля. Его возлюбленный прежде рассказывал ему, что с самого детства он был более склонен к болезням. И с тех пор, как они начали встречаться, Фанг снова и снова становился свидетелем того, насколько тяжело Тэн переносил недуги, бесконечно выхаживая своего измученного щенка, возвращая его к жизни заботой и терпением. Так что шмыганье носом, чихание и бесконечные жалобы Тэна не были для него чем-то новым. Однако в этот раз всё оказалось иным — Фанг всем своим телом ощущал это. Свистящее дыхание было первым и самым тревожным звонком. Сначала он отмахнулся, решив, что всему виной пыль или сухость воздуха. Но когда пошла вторая неделя и Фанг заметил окровавленные носовые платки, в его душе уже созрело решительное намерение поговорить с ним откровенно. И всё же это было ещё до того, как проявились остальные симптомы. Заложенный нос, приступы тошноты, долгие часы, проведённые в ванной. Фанг полагал, что это может быть банальным желудочным гриппом или какой-нибудь бактериальной инфекцией. Что бы это ни было, Тэн упорно отстранялся и запирался в своей молчаливой крепости. Фанг не ждал, что возлюбленный станет с ним делиться всеми подробностями о состоянии своих испражнений. Но куда больше его мучило то, что он не говорил вовсе ничего. Это молчание со временем обернулось тем, что Тэн начал вовсе избегать его, словно боясь его присутствия как огня. И вот однажды Фанг, уже почти утративший терпение, буквально пустился за ним вдогонку, выжидая момента, когда тот захлопнет за собой дверь, чтобы перехватить его на пороге и, наконец, не дать ускользнуть ни ему, ни тому что он скрывает. — Где ты был? — начал сразу с порога он. Бегающие глаза и беспокойные пальцы — этого было достаточно, чтобы понять: что бы ни ответил Тэн, это все будет всего лишь отговорка. — Делал кое-какие дела. — С кем? Голос Фанга прозвучал слишком пронзительно, безнадёжно выдавая всё его внутреннее смятение, которое он даже не старался скрыть. — Один. Если Тэн и был в чём-то постоянен за всё время их отношений — помимо заботы, преданности и ласки — так это в том, что он всегда был ужасным актёром во всех смыслах. Прищуренные глаза теперь сдвинулись в глубокую, тяжёлую морщину: Фанг не собирался опускать тему. Не эту. — Ты ведь никогда никуда не ходишь один. Это одна из тех черт, которая многим кажется «чересчур», но Фанг всегда ценил её в нём. Эта удивительная привязанность Тэна к людям. Его невероятная верность, несмотря ни на что. Он даже в магазин за углом не мог пойти один — ведь «всё веселее, когда есть компания». — Я позвонил Пхуму. Он сказал, что тебя сегодня не было на занятиях. Сколько бы Тэн ни притворялся, что любит гулянки и выпивку больше учёбы, он был прилежным и трудолюбивым человеком, которому сам процесс познания доставлял больше удовольствия, чем большинству студентов. — И когда я звонил тебе, ты не ответил. Они никогда не требовали друг у друга показывать вызовы, сообщения или переписки — всегда говорили друг с другом честно и имели пароли друг от друга. И всё же, когда у Фанга появилась возможность всё проверить самому, он не стал — лишь ждал, пока Тэн решится рассказать все сам. — Так скажи мне, чем, чёрт возьми, ты занимался? Его голос дрожал — не от злости, а от страха. Страха того что тот скрывает и чего он так старательно избегает. — Потому что мы так никогда не поступаем. Не мы. Он ткнул пальцем ему в грудь, глядя с упрёком, так сильно напрягая черты лица, чтобы только не расплакаться. Он ведь не имел на это права. Пока ещё не имел. — Мы не врём друг другу, Тэн. Взгляд Фанга остановился на его судорожной гримасе, когда пальцы Тэна скользнули по его запястью, и его подозрения лишь крепли. Не отводя глаз, он закатал рукав — и под ним обнаружилась большая наклейка-пластырь. Он сразу узнал её — след от капельницы. Фанг сам слишком часто сталкивался с этим в сессию, прежде чем в его жизни появился Человек, который всегда знал, что ему нужно, ещё до того, как он сам это понимал. — Что это? — спросил он, будто сам уже не знает ответ заранее. — Прости. Когда Тэн наконец сдался, позволив своим высоким, непривычно прочным стенам рухнуть, Фанг — сам того не желая — ощутил лёгкое облегчение оттого, что смог, наконец, достучаться до него. — Я ходил в больницу. — Ты в порядке? Улавливая едва заметную нотку тревоги, Тэн поспешно натянул рукав обратно на след от укола. — Да, всё уже под контролем. Он пожал плечами, словно это вовсе не стоило внимания, но Фанг не мог не заметить, как его пальцы судорожно вцепились в ткань. — Мне просто ввели инъекцию. — Капельницу? Зачем? Пристально вглядываясь в него, он искал хоть какие-то перемены. Однако перед ним был всё тот же его красивый, хоть и уставший, возлюбленный, к которому он уже так давно привык. — Ты обезвожен? Истощён? Ты мало спал? Или я… я что-то сделал? — Это не так просто. Его рука метнулась сама собой — к его лбу, затем к шее, проверяя жар. — У тебя температура? Потому что Мик говорил, что подхватил желудочный грипп, и клянусь, если он заразил тебя– Перехватив его руку на полпути, Тэн переплёл их пальцы. — Всё куда сложнее, моя любовь. Видеть его обычно беззаботного, обаятельного Тэна таким серьёзным — было по меньшей мере пугающе. Но, желая дать ему время и пространство, чтобы всё рассказать, Фанг терпеливо ждал. — У меня кистозный фиброз. Понимая, что Фанг не ответит — потому что, с одной стороны, он пытался осмыслить услышанное, а с другой, не имел ни малейшего понятия, что сказать — Тэн продолжил: — Не знаю, слышал ли ты когда-нибудь об этом. — Слышал. Лихорадочно пытаясь припомнить, где и когда он читал или слышал это слово, Фанг решил, что не стоит полагаться на смутные статьи, которые могли всё преувеличить или, напротив, что-то упустить. — Но всё равно объясни мне сам. — Знаешь, что тело человека состоит из множества жидкостей. Фанг сразу понял, к чему он клонит, по этой его глуповатой улыбке. — Пот, слизь, слёзы — всё это. Так вот, мои жидкости гораздо гуще, чем у обычного человека. Они закупоривают протоки, по которым должны течь, и доходят до органов в ограниченном количестве. Из-за этого возникает этот мерзкий кашель и… — тут он сморщил нос, — понос. От такого неудачного выражения лицо Фанга невольно перекосило, что вызвало у Тэна смешок. — А ещё — чаще всего из-за всяких бактерий — всё дошло до того, что начало мешать мне жить. Обычно я справляюсь с помощью лекарств, но в этот раз пришлось ставить антибиотики внутривенно и брать ингалятор, чтобы прочищать дыхательные пути. Фанг вспомнил таблетки, которые находил в ящике. Тогда он решил, что это всего лишь витамины для поддержания формы — поэтому не стал расспрашивать его об этом. Теперь он жалел об этом. — Вот почему я ходил туда. Чтобы получить лечение. Чтобы немного унять обострение и улучшить ситуацию. — Разве это не заразно? Он чувствовал себя идиотом, не зная, как с этим быть. Это было на него не похоже — не разбираться в столь серьёзной теме. — Может, тебе стоило носить маску или что-то вроде того? — Это генетическое заболевание. Оно не передаётся от человека к человеку. Фангу всегда было легко говорить с Тэном — даже в школе, когда они были просто друзьями. В отличие от других, с ним он никогда не боялся, что каждое его слово будут оценивать и разбирать. — Если бы мне пришлось быть с кем-то, у кого тоже кистозный фиброз скажем так, я бы этого не сделал. — Что ты имеешь в виду? — Пациенты с данным заболеванием не могут быть вместе из-за перекрёстного заражения. Фанг и не успел задать следующий вопрос, как Тэн сам всё пояснил: — Люди с этим заболеванием могут передавать друг другу разные штаммы бактерий и вирусов. Те, что обычно не влияют на здоровых людей и даже на людей с иными аутоиммунными нарушениями. Хотя данное заболевание и не считается таковым. Слушать, как его возлюбленный рассуждает так чётко и грамотно, было так странно, что Фанг едва не расхохотался от нервного напряжения. — Но там, где обычный организм не заметил бы этих микробов вовсе, наши начинают буйствовать и выдают бурную реакцию. Тэн прочистил горло. Теперь, зная, что он знает, Фанг насторожился — но Тэн лишь мягко покачал головой, давая понять: со мной всё хорошо. — Это может быть смертельно опасно. — Так в чём тогда проблема? Восклицание вырвалось гораздо более резко, чем он рассчитывал. Но в ушах уже выли сирены, и он изо всех сил старался не впадать в панику. — У меня нет никакой болезни. Я здоров. Глотая слёзы, он старался унять дрожь. — Ты болен — я могу заботиться о тебе. — Это не так просто, как грипп. Его взгляд блуждал по комнате — по окну, по полу, пока наконец не остановился на том крошечном отверстии в коже, куда входила игла. — Это неизлечимо. И… и… Подняв глаза, он посмотрел на него так осторожно, будто собирался поведать какую-то истину, которая изменит всё. И, пожалуй, так и было. — Это смертельно. Чувство, накрывшее его при этих словах, наверняка отразилось на его лице. Потому что Тэн вдруг улыбнулся и поднёс их сцепленные руки к губам, легко поцеловав костяшки его пальцев. — Но всё в порядке. Тревога в нём одновременно кричала на него за то, что он реагирует так бурно, и кричала на Тэна за то, что он так спокоен. — Правда, любимый. Пожалуйста, не смотри на меня так. Свободной рукой он провёл по его затылку, едва заметно почесав — Фанг невольно поёжился от щекотки. — Я не умру завтра. Обещаю. Эта фраза, призванная утешить, в его сознании прозвучала как: но и слишком долго это тоже не займёт. — У меня уже давно не было настоящего обострения. Фанг даже представить не мог, как выглядело бы «настоящее», если от этого он уже чувствовал, что сердце остановится. — К тому же, теперь лечение стало куда лучше. Большинство людей живёт до сорока, пятидесяти лет. Слышать это с его привычной, светлой улыбкой было почти абсурдно. Но видеть, как Тэн хоть немного расслабился, помогало и самому Фангу прийти в себя. — Так что ты застрял со мной ещё лет на двадцать-тридцать. Смерть всегда была темой, которую он старался обходить. Но узнать, что ему не придётся думать об этом в ближайшем будущем, всё же принесло облегчение. — Я просто хотел сказать тебе это заранее. Фанг нисколько не сомневался, что Тэн, в сущности, собирался скрывать всё это, сколько мог. Он лишь гадал, почему он не сказал раньше. Фанг бы, наверное, поступил так же. — До того, как мы зайдём так далеко, как мне хочется. Даже если в нём всё ещё оставалось то же тепло, голос выдавал дрожь. — До того, как ты решишь жениться на мне создать семью, построить что-то, а потом… потом мне придётся оставить тебя. В самые тяжёлые времена, когда депрессия всё ещё тенью лежала на их отношениях, Фанг часто думал, каково это — если одного не станет. Он всегда считал, что если уж кому-то уходить первым, то пусть это будет он. — Прости, что я не смогу,— пауза. —состариться с тобой. Это было почти невыносимо — видеть, как его любимый человек винит себя за свою неизлечимую, врождённую болезнь. — Я хочу дать тебе шанс, — нависла неловкая тишина. — Найти кого-то, кто сможет подарить тебе всё это. Всё, чего ты достоин. — Тэн… Не зная, что ещё делать, он просто крепко обнял его, будто только так он мог защитить его от всей боли этого мира. — Я всегда выберу ещё один день… ещё одну минуту с тобой, чем целую жизнь с кем-то, кто не ты. Он осыпал поцелуями всё, чего мог достать — шею, скулу, уголок глаза, висок — словно произнося сотню заверений. Целебный бальзам, который когда-то помогал ему самому, и он надеялся, что поможет и Тэну. — Спасибо, что рассказал мне. Но это ничего не меняет. И никогда не изменит. Позволив этой близости длиться ещё немного — ведь их главный язык любви всегда был прикосновение, — он только слегка отстранился, чтобы заглянуть ему в глаза. — Знаешь, я не мастер говорить красивые слова… но ты… Неспособный собрать целое предложение — потому что любовь к Тэну была слишком велика и светла — он прикусил губу, стараясь подобрать хоть что-то. — Ты — тот самый, понял? С такой нежностью, будто держал в руках бесценное произведение искусства, он обхватил ладонями его лицо, поглаживая большими пальцами скулы. — Моё первое чувство. Моя единственная настоящая любовь. Любовь всей моей жизни. Отпустив его голову, он заключил его в объятия, прижимая их тела друг к другу. — Такое, как ты… случается раз в миллион лет. Не в силах больше сопротивляться этому огромному, светлому чувству, он подался вперёд и осторожно поцеловал его в губы. — И я был бы дураком, если бы позволил этому уйти. Прищурив глаза, он усмехнулся шутливо. — Ты ведь не думаешь, что я дурак? В ответ Тэн засмеялся и одарил его настоящим поцелуем, полным тепла и преданности. — Можно только одну просьбу? — Можешь просить хоть миллиард — я всё исполню. Откинув прядь со лба Тэна, он долго искал нужные слова среди созвездий его веснушек. — Когда… тебе придётся ходить на осмотры… Собравшись с духом, он поднял взгляд от его плеча к глазам. — Можно я буду ходить с тобой в больницу? Он и сам не знал, как правильно это сказать — одновременно дать понять, что не переступает границу, и всё-таки обозначить своё желание. — Мне будет спокойнее знать. На случай, если что-то случится. Говорить об этом было тяжело. Его сознание всегда умело рисовать самые мрачные картины. — Конечно. Я и так чувствую себя виноватым, что не посвятил тебя сразу. — Это ничего. Это твоё тело, твоя болезнь. — Но всё, что моё, твоё тоже. Поглаживая его по талии, Тэн чмокнул его в кончик носа. — Я серьёзно. Это и твоя ноша теперь. Он хотел сказать, что Тэн глупец. Ведь с тех пор, как он вошёл в его жизнь, он только облегчал её. И сколько бы тяжести ни несло это известие — это ничуть не меняло сути. Ничто, что связано с Тэном, не было для него бременем. — Потому что, может быть, у меня снова случится обострение, и тогда тебе придётся заботиться обо мне. — Конечно. Это не в первый раз — варить литры супа, покупать десятки пачек салфеток, стирать горы полотенец или рисковать жизнью, когда ты пытаешься меня задушить… — Или, когда моё тело совсем ослабнет, тебе придётся… ну, помогать мне в туалет ходить. Эта реплика была такой неожиданной, что он не удержался от смеха — не говоря уже о том, какой образ мгновенно возник в голове. — Вот об этом ты беспокоишься? Протягивая мизинец, он улыбнулся и лёгким поцелуем коснулся его губ. — Я буду о тебе заботиться. Даже если придётся носить тебя в ванную. — Даже вытирать–… — Давай не будем обсуждать такое, ладно?

———

Если быть до конца честным, Фанг никогда не испытывал особой любви к больницам. Профессия врача всегда вызывала у него уважение, но само учреждение — напротив, тревогу. Нет ничего, что способствовало бы панической атаке больше, чем мысли о потере, смерти и боли. А уж едкий запах спирта и ощущение удушья в тесных коридорах лишь усугубляли его состояние. Однако, несмотря на всё своё внутреннее отторжение, в глубине сознания он вновь и вновь напоминал себе, ради кого он всё это выносит. Не ради себя. По правде сказать, для Фанга давно уже всё было не о нём. С самого детства он заботился о младшем брате, охраняя его, словно живой щит. Позже, в старших классах школы, он следил за тем, чтобы Пхум не сбился с пути. А затем, в университете, спустя годы, он вновь встретил Тэна — и внезапно Солнце перестало быть центром вселенной, а гравитация — самой могущественной силой на земле. С тех пор ничего больше не имело значения. Он надел на себя маску спокойствия — стал тем самым надёжным партнёром, на которого Тэн мог опереться даже в минуту беды. Да и бедой это назвать язык не поворачивался: каждое обследование проходило быстро и без осложнений. Иронично, но именно Фанг, как ни странно, всегда оказывался самым нервным из них двоих. Похоже, Тэн чувствовал то же самое. Потому что всего несколько недель спустя, лёжа вдвоём на диване и глядя фильм, который выбрал Тэн, они едва успели досмотреть до первой четверти, как тот уловил, с какой частотой Фанг косится на него. Будто бы боялся, что стоит лишь на секунду прикрыть глаза — и Тэн исчезнет. И хотя технически так оно и было, он изо всех сил пытался скрыть это. Тэн тяжело вздохнул, потянулся за пультом и нажал «пауза». Затем повернулся к нему с лёгкой хмуростью на лице: — Я не хочу, чтобы ты начал относиться ко мне по-другому. Фанг уже было открыл рот, чтобы опровергнуть это обвинение, но вовремя осёкся, поняв, что не добьётся особого успеха. Тэн не ошибался. С тех пор, как всё всплыло наружу, он стал более навязчивым, более нуждающимся, более… во всём, что, как ему казалось, прежде делал недостаточно. — Разве что чуть более ласковым, — ответил он, стараясь улыбнуться. Тэн, со своей обычной озорной улыбкой, поцеловал его в висок и зарылся лицом в его волосы. — К счастью для тебя, я люблю тебя именно таким, какой ты есть. Фанг устроился под его подбородком, начал перебирать пальцы Тэна — чтобы отвлечь и себя, и его. Но Тэна было не провести — он, казалось, обладал шестым чувством, позволяющим безошибочно распознавать тревоги Фанга. — Так что не нужно меняться. — А если я сам этого хочу? Спорить с Тэном по таким вопросам — занятие бессмысленное. Он знал Фанга лучше, чем сам Фанг знал себя. — Я не хочу, чтобы ты смотрел на меня иначе только потому, что я болен. — Он сильнее прижал его к себе, словно демонстрируя, что всё ещё обладает прежней силой. — Я всё тот же. Я не сломлен. — Конечно, ты не сломлен, — тихо ответил Фанг. Он был так поглощён собственными переживаниями, так старательно пытался свыкнуться с новой реальностью, что совершенно упустил из виду, как его поведение отражается на Тэне. Стремясь убедить себя, что он справится, он заставил Тэна думать, будто без него он не сможет существовать. А на деле всё было наоборот. — Прости, если я вёл себя так, будто ты хрупкий. Не переставая водить пальцами по его челюсти, он решил не оправдываться, а просто быть рядом, быть внимательным. — Ты — полная противоположность. Не колеблясь ни секунды, он поцеловал уголок его губ, а затем — две родинки над верхней губой, те самые, которые всегда первыми ловили его взгляд. — Ты — самый сильный человек, которого я знаю, любимый. Он ещё глубже прижался к нему, показывая, что всё остаётся, как было: Тэн всегда защищал его, а Фанг чувствовал себя рядом с ним в безопасности, уязвимым, настоящим. Это никогда не менялось. — Но рядом со мной ты можешь быть слабым. Когда Тэн провёл пальцами по его позвоночнику, Фанг повторил тот же жест по его плечу. — Хотя я так не думаю, — добавил он, уткнувшись носом в его шею и стараясь изобразить ту самую ободряющую улыбку, которой Тэн всегда встречал его в минуты тревоги. — Я просто хочу, чтобы ты знал: если тебе когда-нибудь станет тяжело — ты можешь опереться на меня. Чтобы подкрепить свои слова, он положил ладонь на грудь Тэна, улавливая ровный, спокойный ритм его сердца. — И только это. Он начал мягко постукивать по его груди, следуя тем же размеренным ударам — и, к счастью, это вызвало у Тэна улыбку. — Хорошо? И, как уже не раз бывало — и будет ещё не раз — звёздные глаза Тэна растопили его до глубины души. — Я тебя люблю. — И я тебя люблю.

———

Впервые это случилось с Фангом в самое обыкновенное утро среды. С той самой минуты, как он раскрыл глаза, его не оставляло ощущение, что что-то неладно. Тэн всегда просыпался первым — раньше всех, часто готовил им завтрак или приводил в порядок гостиную, если вечером они оставили там беспорядок, лишь бы избавить Фанга от лишних хлопот. Но в этот раз он с какой-то неуверенной тоской уткнулся лицом в простыни и ещё теснее прижался к теплу своего возлюбленного — хотя вернее было бы сказать к его жару, потому что температура его тела была ненормально высокой для человека. В это мгновение его будто окатили леденящей водой и он сразу же вылез из царства Морфея. На страшный миг ему даже почудилось, что Тэн вовсе не спит, а что-то куда более страшное подкралось к их дому. Однако длилось это всего лишь секунду, потому что Тэн с хриплым стоном перекатился на бок и вдруг начал тяжело кашлять — куда сильнее, чем обычно. Сначала Фанг ещё надеялся, что, быть может, виновата неудачная поза, которая спровоцировала приступ. Но, увидев растрёпанные волосы, багровую испарину на лице и зелёное пятно с алыми прожилками, что осталось на простыне, вся его вера рухнула без остатка. Он не понимал, что именно происходит, но хотя бы мог заключить одно: это неотложно. Не доверяя своим дрожащим рукам садиться за руль, он тотчас потянулся за телефоном и вызвал скорую помощь. Всю дорогу до больницы — которая казалась ему бесконечной — он не сводил с Тэна глаз, будто боясь, что если моргнёт, всё станет ещё хуже и он его потеряет. Мчась следом за врачами, катившими каталку с его единственным и самым любимым человеком, он в первый раз в жизни благодарил судьбу за то, что наградила его этими длинными ногами. — Что с ним? — выдохнул он, едва поспев за ними. — Это пневмония. — Но как она могла стать такой тяжёлой? Следующим, за что он был благодарен, стала молодая врач, что уловила в его голосе тревогу и не ушла, а задержалась на миг. — У пациентов с муковисцидозом или другими хроническими заболеваниями лёгких, организм гораздо легче поддаётся инфекции и переносит её куда тяжелее. Многократные эпизоды воспаления налагают огромную нагрузку на тело, ослабляя иммунный ответ и ещё сильнее предрасполагая к новым заражениям. Такой замкнутый круг, который медленно, но верно истощает его. В этот раз, боюсь, всё гораздо серьёзнее, чем прежде. Эти слова сделали нестерпимой мысль, что он должен остаться снаружи. Не раздумывая, он схватил доктора за рукав белого халата. — Он будет жить? — Мы сделаем всё, что в наших силах. В глубине души Фанг понимал, что это единственное, что он сможет услышать от профессионалов. Он никогда не учился медицине, но знал наверняка: пустые обещания — последнее, что стоит давать тем, кто всеми силами цепляется за жизнь любимого. Так что всё, что ему оставалось, — стоять у двери и смотреть, как в палате кипит работа, стараясь не мешать другим пациентам, которых заносили с носилок. — У него тромбоэмболия лёгочной артерии! — выкрикнул кто-то из персонала. Ещё несколько лет назад, когда Тэн уговорил его вместе смотреть «Анатомию страсти», Фанг понял, что терпеть не может эти сериалы. И, несмотря на то что досмотрел до конца лишь ради него, он так и не изменил мнения: нет ничего захватывающего в людях, которые умирают на экране. Тогда он думал, что всё дело в избытке мелодрамы и надуманных интриг, что делают их популярными. Теперь же, когда всё происходило не на мониторе, а в его собственной жизни, он искренне считал, что те, кто добровольно это смотрит, — настоящие мазохисты. Слишком много рук, слишком много проводов, слишком много суеты для того, что в других случаях было бы лишь «небольшой инфекцией». А потом монитор застыл ровной линией. Сердце Тэна остановилось. И — что бы это ни было — в то же мгновение Фанг резко отвёл взгляд, чувствуя, как нос начинает предательски щипать, а глаза наполняются влагой. Но звуки он заглушить не мог. — Фибрилляция желудочков! — Начинайте непрямой массаж сердца! — Заряд до 200. Отойти! — Заряд до 400. Отойти! В тот миг, впервые с пяти лет, он заговорил с Богом.

———

В какой-то момент одна из медсестёр, наконец, заметила его там, где ему вовсе не полагалось находиться. Сдержанно, но настойчиво она велела ему — точнее, распорядились — вернуться в зал ожидания. Не желая устраивать сцену посреди приёмного покоя, Фанг подчинился. Он и сам не знал, сколько времени провёл там, сидя с неестественно дёргающейся ногой, беспорядочно грызя ногти до самой живой плоти, так что они не раз начинали кровоточить. Минуты растягивались в холодную бесконечность, пока, наконец, один из врачей не направился в его сторону, с лицом пугающе безмятежным — и Фанг не имел ни малейшего понятия, добрым ли знаком была эта безучастность, или предвестием беды. Но прежде чем тот успел дойти до него, Фанг уже вскочил и бросился ему навстречу. — Насколько всё плохо? — голос его звучал чужим. Молодой практик быстро пробежал по нему взглядом — возможно, решая про себя, не потребует ли теперь помощи ещё и этот исхудавший, охваченный ужасом человек, — и лишь после этого остановил глаза на его лице. — Мы вернули его очень быстро, что само по себе добрый знак, — произнёс он спокойно. Фанг никогда не любил слушать предположения — но в этот миг это была не теория. Это был узкий луч света в кромешной мгле. — Медикаменты, кажется, постепенно растворяют тромбы. Нам предстоит внимательно наблюдать за ним, контролировать скопление жидкости и бактерий в лёгких, и тогда, вероятно, удастся вывести его из опасности. И вдруг весь запас адреналина, что держал его на ногах, иссяк, а усталость обрушилась на него не волной — нет. Она рухнула, как проклятое цунами. — Я могу его увидеть? — спросил он, едва сумев выговорить другие слова.

———

Он ожидал много всего когда он зайдет в палату — что Тэн будет спать, что он окажется слабым, может быть, слегка потерянным или измождённым. Но никак не предполагал, что, переступив порог, встретит его широкая улыбка. — Скучал по мне? — раздался голос. — Боже. О, слава Богу, — выдохнул Фанг, едва удержавшись на ногах. Он с трудом добрался до самого края кровати, прежде чем рухнул на колени. Врачи строго-настрого велели ему не касаться Тэна без необходимости и соблюдать все предписанные меры гигиены, чтобы не занести ещё больше бактерий. Потому сперва он лишь вцепился в холодную металлическую раму. — Ты что, привидение увидел? Подползая ближе, он по-прежнему не мог собрать в голове ни одной связной мысли — столько эмоций хлестали его изнутри. — Ты идиот! Ах ты подлец… ты… — Любимый мой, — прерывая его, Тэн приподнялся ровно настолько, насколько позволяли десятки проводов и трубок, и тихо застонал от натуги. — Я здесь, малыш. Прикрывая ладонь простынёй — сам не зная, то ли в насмешку над предписаниями, то ли в знак того, что он их всё же чтит, — он протянул руку к нему. — Понадобится куда больше чем слизи чтобы избавиться от меня. — Не говори так! — почти вскрикнул Фанг и, вцепившись в его руки под покрывалом, отчаянно замотал головой. — Никогда так не говори. Слишком много боли и страдании сдавили ему грудь, воздуха уже не оставалось совсем, и сил хватило лишь на судорожный, отчаянный всхлип. Одеяло под его руками чуть отодвинули, позволяя ощутить живое, реальное тепло тела. — Я думал что ты меня оставил. — Я бы никогда не смог, — прозвучал в ответ едва слышный шёпот. Он почувствовал осторожное прикосновение к своим костяшкам, потом его ладонь легла поверх Тэновой — но у него не было больше сил, чтобы отдёрнуть её. Он лишь стиснул её, как спасительную соломинку, продолжая уткнувшись лицом плакать ему в колени. — Ты всё для меня. Чего оба они тогда не знали — так это того, насколько по-разному представляли себе будущее. Для Тэна это было завершение всего кошмара. Для Фанга — лишь самое его начало.

———

— Тебе нужно с этим прекратить. Хотя появление Тэна из ниоткуда давно перестало быть для Фанга неожиданностью, в этот раз он вздрогнул так резко, что едва не выронил сковороду, в которой готовил им обед. — Что? — выдавил он, тщась звучать столь же равнодушно и невозмутимо, как всегда, но одно короткое слово с треском разрушило этот хрупкий фасад. — Эту роль идеального опекуна. Хватит, — произнёс Тэн и, развернувшись, подошёл, чтобы обвить его руками за талию. — Со мной всё в порядке. Прошло десять дней с тех пор, как Тэн покинул больничную койку, чтобы перелечь на их собственную в квартире. Фанг не позволял ему делать ничего тяжёлого и сам взвалил на себя все заботы. Он признавал — это могло показаться удушающе навязчивым, могло восприниматься как клетка, но он не мог избавиться от гнетущего ощущения, словно лезвие висело над их головами. — Я не могу это развидеть, — прошептал он, почти стыдясь. — Тогда посмотри на меня, — с привычной хладнокровной уверенностью сказал Тэн. Он, как назло, и правда выглядел спокойнее, чем прежде. Возможно, даже слишком спокойно для того, кто недавно балансировал на грани. — Видишь? — он отстранился одной рукой, сделал широкий жест, а потом ткнул себя в щёку, словно забавляясь. — Это лицо человека, с которым всё хорошо. Заметив, что Фанг не в настроении смеяться, он вновь заключил его в объятия и начал усыплять его недоверие частыми поцелуями в шею. — Это лицо того, кто любит тебя. И не исчезнет, стоит тебе вздремнуть, сходить на занятия или — ты ведь понимаешь — пожить своей жизнью. Он ненавидел причинять Тэну лишние хлопоты, но тихий голос в подсознании, голос тревоги, всё равно шептал: «Лучше уж избыточная забота, чем утрата». — Я не могу быть всей твоей жизнью, любимый. — А если вдруг… — начал он, но не договорил. — Кхаофанг, — перебил его Тэн, пустив в ход своё тайное оружие: полное имя, произнесённое особым, не терпящим возражений тоном. Оно всегда делало его беззащитным. — Когда ты в последний раз проводил время один? Просто для себя — чтобы делать то, что хочется именно тебе? Он хотел сказать, что всё это — его собственный выбор, что никто его не заставлял, что он делает это добровольно и с любовью… Но Тэн, словно читая его мысли, не дал ему и рта раскрыть. — Завтра я встречаюсь с ребятами играть в футбол, а ты позвони кому-нибудь, чтобы встретиться. Например, Мэри, или Фай. Или своему брату-близнецу. При упоминании брата он невольно поморщился. Слишком долго он оттягивал эту встречу. И пусть он и ныл беспрестанно о своём прилипчивом возлюбленном, Фанг не мог его винить: сам он едва не лишился того, кто дороже всего. — Подыши воздухом. Забудь хотя бы ненадолго о моих проблемах. — Тэн… — начал он вяло, собираясь возразить. Но все протесты были безжалостно запечатаны поцелуем. Долгим, глубоким, полным преданности, как это бывало только в минуты особой близости, когда чувства оказывались сильнее слов. И это было ровно тем, что нужно Фангу, чтобы хоть на миг забыться в их с Тэном мире, где не было страха. — Мои проблемы. Но не я, — выдохнул Тэн, коснувшись губами его подбородка. — Я всегда буду на связи, — шептал он прямо в его ухо, словно гипнотизируя. И Фанг с горечью признал, что в этом Тэн чертовски хорош. — И ты знаешь, где меня найти. Когда закончишь, мы вернёмся домой вместе. Фанг за годы отношений выучил наизусть все хитрые приёмы Тэна, все его ласковые уговоры. Но и теперь у него не находилось средств сопротивляться. Он сдался без борьбы, с тем же мучительным облегчением, с каким человек опускает тяжёлую ношу. — Но пообещай мне, что ты тоже позаботишься о себе, — сказал он наконец, едва слышно. И, не в силах отказать любимому ни в чём, Фанг прижался к нему и попробовал отпустить хотя бы часть своего вечного контроля.

———

У Фанга, по его собственному признанию, всегда было чутьё. С самого детства он безошибочно угадывал, когда следует сказать, когда — промолчать, когда — бежать, а когда — остаться и выждать. Он доверял этому внутреннему голосу больше, чем чему-либо. Особенно теперь, когда разум, казалось, его предавал. А чутьё подсказывало одно: позволять Тэну играть в футбол — да и в любые активные игры — в его состоянии было, мягко говоря, неразумно. И всё же, Тэн был так счастлив, так искренне радовался, вернулся домой весь сияющий, как ребёнок. Как можно было отказать тем собачьим глазам, полным жизни и озорства? — Я вызываю врача, — произнёс он твёрдо. Из-под одеяла донеслось недовольное мычание — и только оно выдавало, где именно на кровати прячется Тэн. — Ты ведь толком ничего не ел, верно? — голос Фанга смягчился, но не потерял тревожных нот. Из-под одеяла с трудом показались два усталых, потемневших от бессонницы глаза. — Ты кашляешь без остановки, а вчера тебя вырвало. Отставив в сторону тарелку с остывшим супом, он сел рядом, в третий раз за сутки прикладывая ладонь ко лбу Тэна. Прошлая ночь была ужасной — Тэн постоянно метался между кроватью и ванной, а Фанг, обездвиженный страхом, не смыкал глаз, только и делал, что наполнял стаканы водой и помогал ему приподняться, чтобы хоть немного облегчить дыхание. — И ты выглядишь ещё бледнее, чем обычно. Бледная кожа Тэна всегда казалась Фангу особенной, почти эфемерной — как у персонажа из старинной сказки. Но сейчас она была не просто бледной — мелово-белой, болезненной, чужой. — Ты выглядишь плохо. — А ты — прекрасно, — хрипло пошутил Тэн. Фанг не поддался на лесть, но сердце всё равно глухо ёкнуло. — Я серьёзно, Тэн. Он с досадой взглянул на кучку смятой ткани, где прятался его некогда сильный и упрямый возлюбленный. — Тебе нужно показаться врачу. — Просто мой организм сильнее реагирует на любую заразу, — слабо пожал плечами Тэн. Последний раз, когда он так сказал, его сердце остановилось. И Тэн, как всегда, всё чувствовал. Его рука легла на бедро Фанга и слабо сжала, почти игриво. — У меня слабый иммунитет, а на дворе сезон простуд. Фанг провёл пальцами по его волосам. Они, обычно мягкие и шёлковистые, сегодня были влажными от пота. — Я просто… я очень за тебя волнуюсь. — Я знаю, — с еле заметной улыбкой ответил Тэн, наклонив голову, его взгляд блуждал, будто затуманенный. — Но ты прекрасно справляешься с ролью медсестры. — Тэн… Поняв, что уговорами не обойтись, Тэн тяжело вздохнул и откинулся на подушки. — Ладно, ладно. Фанг взял салфетку со столика и осторожно стер густые жёлтые сопли с его лица. Отвращение давно сменилось желанием ухаживать и облегчить страдания. — Подождём ещё один день. Если мне не станет лучше — пойдём. Он взглянул на Фанга с выражением той самой детской просьбы, от которой невозможно отмахнуться. — Мы пойдём. Фанг, бессильный злиться или противиться, поцеловал его в макушку в знак молчаливого согласия. — Один день. Только один. Он хотел бы возразить. Хотел бы взять его за руку, потащить в больницу и крикнуть врачам, что он знает лучше. Но не стал. Он уважал его выбор. Ещё всего лишь двадцать четыре часа. Он выдержит. — Хорошо. Но больше ни дня. Он одарил Тэна самым грозным и укоризненным взглядом, на какой только был способен. — Обещаешь? — Обещаю, — мягко произнёс Тэн.

———

Фанг с раннего детства усвоил простую, но непреложную истину: за каждое действие человек платит последствиями. Чего он тогда не знал — так это того, что и за бездействие расплата может быть не меньшей. Он понял это лишь тогда, когда всё было почти безвозвратно поздно. Вместо обещанных двадцати четырёх часов понадобилось лишь каких-то шесть, чтобы Тэн оказался в худшем состоянии, в каком ему только доводилось его видеть. Руки его дрожали, зависая над кнопками телефона — он больше не мог и не хотел ждать. Даже если Тэн продолжал настаивать, что всё пройдёт само собой, что нужно лишь время или сон — Фанг больше не верил. Он думал, что должен был хотя бы раз нарушить данное обещание, хотя бы однажды не уважить это непоколебимое доверие, что всегда связывало их двоих. — Фанг… Он вскочил мгновенно — от одного только звука голоса, хриплого, едва слышного, полного невыразимой муки. Сердце заколотилось в груди в преддверии беды. Затем раздался кашель — долгий, рвущий горло, — и Тэн, захлебнувшись, судорожно начал хватать ртом воздух. — Да? — голос его сорвался, и сам он уже понимал, что сейчас услышит не слова. И действительно — произошло самое страшное. Раздался звон разбившегося стекла и почти одновременно — глухой удар, от которого кровь застыла в жилах. Меньше секунды потребовалось Фангу, чтобы добежать до кухни, и увиденное там останется с ним до конца дней. Тэн лежал на полу, без сознания, окружённый липкими разводами лимонада и осколками — к счастью, те лишь слегка задели его. Но этот жалкий, беспомощный силуэт был воплощением всего, чего он так отчаянно хотел избежать. Во второй раз за несколько недель его пальцы судорожно набрали 1669.

———

Обстановка, окружавшая его, была куда более напряжённой и безжалостной, чем в прошлый раз. Никто даже не подумал остановиться, чтобы сообщить ему хоть что-то о состоянии Тэна — напротив, его отталкивали, окрикивали, пренебрежительно обходили со всех сторон, и это раздавало его изнутри. Ровно как и зрелище двери, что захлопнулась прямо перед его лицом, отсечённо и бесповоротно. — У него фибрилляция желудочков! — Заряд до двухсот. Отошли! — Нет сигнала. В этот миг Фанг испугался, что речь идёт уже о его собственном сердце, что остановилось в груди от ужаса. — Заряд до четырёхсот. Отошли! — По-прежнему ничего. Он ясно ощутил, как из его лица уходит вся краска — а вместе с ней кровь, и силы, и тепло. Его охватил ледяной, иссушающий холод. — Начинайте непрямой массаж сердца и не прекращайте, пока не доставим его во вторую операционную! Эти слова стали последними, что он услышал от них. А сам Фанг, беспомощный и ослеплённый ужасом, провёл последующие часы в туалете, судорожно изрыгая всё, что оставалось в нём: еду, кислоты желудка и, казалось, даже собственные внутренности.

———

Выражение на лице врача, который медленно шёл к нему, сказало Фангу всё, что требовалось знать. И если от одного этого в груди у него поднялась волна ужаса, то он и представить не мог, как переживёт то, что должен услышать. — Что? Что с ним? Насколько всё серьёзно? — Слова рвались с его пересохших губ, будто в последней попытке удержать ещё хоть какую-то опору. Атмосфера вокруг была разительно иной, чем тогда, и знакомое холодное предчувствие подбиралось к коже, ползло по позвоночнику. — У пациентов с муковисцидозом вирусы и бактерии куда чаще вызывают тяжёлую иммунную реакцию, — медленно начал врач. Он кивнул — припоминая всё, что когда-то рассказывал ему Тэн. — То, что для здорового человека стало бы лёгкой простудой, у них способно в кратчайшие сроки перейти в состояние, угрожающее жизни. С этих слов всё внутри него окончательно провалилось в чёрную пустоту. Пусть он и не хотел этого слышать, но начинал понимать, куда всё идёт. — В данном случае то, что начиналось как слабая инфекция, очень быстро распространилось по кровотоку. Другие, возможно, посчитали бы, что самым страшным словом тут было угрожающее жизни или кровоток. Но его пронзило совсем другое. Быстро. Инфекция распространилась быстро. Он просто не поспел. Он был слишком медлителен. — Это была не хроническая пневмония, как мы предполагали. Пневмония вызвала отёк лёгких, который остался незамеченным, потому что симптомы во многом схожи. Это привело к повторяющейся тромбоэмболии лёгочной артерии. Но всё это — не первопричина. Истоком стал другой вирусный штамм, который ухудшил состояние лёгких и привёл к тому, что мы называем псевдомонадами. Глупец. Он был последним идиотом. Он знал. Знал всё. И всё равно позволил Тэну решать самому. Знал — и не сделал лучше. Он его подвёл. — Обычно это успешно лечится антибиотиками. Но из-за схожести симптомов с муковисцидозом и пневмонией, а также потому, что лечение началось слишком поздно, его ослабленный иммунитет не выдержал этого потрясения, и он впал в септический шок. Каждое новое слово было как камень, летящий в пустоту у него внутри. Мир переставал поддаваться объяснению. — Хотя мы успешно взяли сепсис под контроль, теперь это уже не тело отказывается от него. Это его мозг. И, вспомнив, как Тэн любил все эти медицинские сериалы, Фанг ясно понял, что ждёт его. — На операционном столе его тело снова отключилось, нам пришлось реанимировать его разрядом, но мозг слишком долго оставался без кислорода. Хоть уроки биологии остались для него в далёком прошлом, он отлично понимал, что значит длительное кислородное голодание для органов — особенно для самого важного из них. — Мы не можем официально констатировать смерть мозга, поскольку сохраняется низкая активность. Он так хотел ухватиться за это, как за последний проблеск, за едва заметную искру надежды. Но суровое, измученное лицо врача тут же эту искру потушило. — Но, судя по общей картине, должен с сожалением сказать: маловероятно, что он вновь обретёт сознание. Нет. Боже. Только не это. Всё, что угодно, но не это. — Значит… значит, он никогда не проснётся? — Голос у него дрожал, а в сердце всё рушилось, как дом, оставленный без фундамента. Сколько бы мир вокруг ни рассыпался, он не желал слышать ни утешений, ни мягких слов. Он хотел лишь правду. Сухую, беспощадную, колющую, как стекло в горле. — Это то, что вы хотите сказать? — Крайне редко случается, что пациенты возвращаются. Это не невозможно, но я советую вам подготовить документы. — Документы? — Решение о том, оставлять ли его на аппаратах жизнеобеспечения. И насчёт донорства органов. Он с трудом сглотнул, стараясь удержать внутри то, что готово было рвануть вверх по горлу — сам не понимая, как в нём ещё что-то осталось. — Какие… какие есть ещё варианты? — Либо крайне маловероятное выздоровление, либо, что куда вероятнее, он останется в вегетативном состоянии навсегда. — Вы… вы же говорили, что он поправится… — Возможно, это дурной тон — упрекать людей, которые изо всех сил пытались спасти его. Но когда умирает половина твоей души, половина самого себя, разве есть смысл думать о приличиях? — Вы же сами сказали, что вылечите его… Гнев закипел в жилах, мгновенно растапливая оцепенение. — Вы стояли здесь и говорили, что всё будет хорошо! Он чувствовал на себе взгляды — и посторонних, и медсестёр, и врачей. Всё это лишь подливало масла в его ярость. Он задыхался от неё. И, чтобы хоть не ударить кого-нибудь, схватил стул и швырнул его в дальнюю стену. — Вы лжёте! После этого его оттаскивали прочь. И хоть он боролся, сердце его уже не слушалось, и руки опустились, и он позволил увести себя, потому что теперь боль становилась такой, что не было сил даже дышать. Тэн. Тэн мёртв. — Вы же говорили, что всё будет хорошо… И тут наконец реальность прорвалась сквозь его защитные заслоны — и всё замерло. Когда он очнулся, тело ныло, матрас вдавливался в лопатки. Лишь секунду он оставался в забытьи, но потом глаза снова наполнились солёной водой — нет. Нет. Это всё неправда. Просто дурной сон. Он вернётся домой, пожалуется Тэну, а тот обнимет его, даст ему заснуть у себя на груди, и всё наладится, и они… — Я понимаю, как тяжело вам сейчас, — чей-то голос вывел его из этих иллюзорных грёз. — Мы сделали всё, что было в наших силах. Простите, что всё закончилось так. Присутствие второго человека в палате показалось неуместным, почти чужеродным. — Советую вам взять время, чтобы подумать, как быть дальше. Врач ещё раз посмотрел на него, что-то записал на планшете и направился к двери. — Решайте без спешки. Нет. Он не сможет. Сколько бы времени ему ни дали, он всё равно не смирится. Худший из всех кошмаров. — Хорошо, — произнёс он, сам не осознавая, что говорит. Голос звучал чужим, плоским, как будто принадлежал не ему. — Спасибо, доктор. И вот он остался один. Совсем один. И теперь останется навсегда.

———

Он и представить себе не мог, что окажется в таком положении. Никогда. Самый страшный исход, о котором он когда-либо думал, сидя в больничном коридоре, — это разве что авария на мотоцикле или возможные осложнения… осложнения, касающиеся будущих детей. Фанг рисовал себе, как будет сжимать руку Тэна, когда они вдвоём устроятся на этих жёстких пластиковых стульях в зале ожидания, или как ему придётся бродить по коридорам отделения интенсивной терапии новорождённых в ожидании вестей. Но в его мыслях они всегда делали это вместе. А теперь он один. Один наедине с тем, что никаких добрых новостей больше не будет. Что он не выйдет отсюда и не вернётся в объятия Тэна. Что он не сможет позвонить ему и попросить забрать его и отвезти за мороженым — ведь, как любил повторять его возлюбленный, «десерт всегда всё исправляет, любовь моя». Всё, что они планировали на десятилетия вперёд, исчезло за несколько часов. И Фанг мог это предотвратить. Но не сделал. — Это всё моя вина. — Не говори так. Оттолкнув руку брата, он закрыл лицо ладонями, захлёбываясь внезапным изнеможением. Дело было не в том, что он хотел оттолкнуть Пхума или не ценил его поддержку. Просто в эти минуты он не мог позволить себе ни капли утешения. Не имел на это права. — Нет. Это так. Голова раскалывалась — то ли от обезвоживания, то ли от бессонных ночей, то ли от постоянной судороги в мышцах и бесконечных слёз — он уже и сам не знал. — Я должен был настаивать, должен был… Так как Тэн — будь он в сознании или без — всегда ненавидел его склонность к самобичеванию, Фанг выплёскивал всё это на брата, словно хотел, чтобы хоть кто-то озвучил те упрёки, что звучали у него в голове. — Я никогда не должен был отпускать его от себя. Он яростно тряхнул головой, чувствуя, как при этом пронзает резкая боль в шее. Но куда сильнее болела душа — и в этой боли тело переставало существовать. — Я не должен был позволять ему самому решать. С той самой секунды, как его унесли по коридору, он снова и снова прокручивал в голове все варианты, все возможные исходы, всё, что могло бы всё изменить. — Я же клялся, что буду о нём заботиться, Пхум. Рука брата легла ему между лопаток и медленно начала осторожно поглаживать, но он был так поглощён разрушающейся трещинами реальностью, что не стал сопротивляться. — Он ведь никогда особо не осторожничал, и всё равно всё было… хорошо. Не может быть, чтобы Тэн прожил двадцать лет с этой болезнью и справлялся, а как только они начали встречаться, он попал в больницу не один раз, не два, а трижды? — Это я его куда-то затащил, это я его заразил… Как горько иронично. Когда-то Тэн говорил, что, может, ему стоит быть с кем-то другим, чтобы облегчить себе жизнь. И, может быть, с кем-то другим у него хотя бы была бы эта жизнь. — Если бы я был быстрее, умнее, упорнее… Он захрипел, и первый рывок, похожий скорее на всхлип, ещё не был слезами. — Я не могу… я не могу его потерять. Но через мгновение они хлынули так стремительно, что всего за несколько секунд он уже задыхался, судорожно хватая ртом воздух и всхлипывая, хотя ещё минуту назад думал, что больше не способен плакать. — Я не выдержу это снова… Говорят, что если однажды переживёшь горе, то научишься справляться, узнаешь, что делать, как себя вести. Но Фанг был уверен — никто из них не имел в виду, что придётся смотреть, как умирает любимый человек. Ведь, клянусь, второй раз это больнее в сто раз. В тысячу. — Всё должно было быть не так… Он понимал, что операции могут закончиться неудачей, что лечение не всегда приносит плоды, что даже самые опытные врачи — не боги. И всё равно. Как может человек выйти живым из операции, но не из больницы? — Как мне продолжать жить, если он больше не будет? Только теперь он сумел поднять голову. Шея ныла, а мутное зрение мешало разглядеть хоть что-то в глазах брата. — Как я смогу когда-нибудь простить себя, если единственный человек, чьё прощение мне нужно, уже не сможет мне его дать? — Ты не знаешь… — Это не вопрос: «А вдруг». Врач прямо сказал, что он почти ушёл. Он не видел лица Пхума, но в его голосе сочилась жалость и горечь. — Я ценю, что ты хотя бы стараешься меня утешить, но, пожалуйста… не надо. Он осел в кресло и медленно позволил своему телу сползать на пол. Не пытаясь остановить этот процесс, он лишь подумал, что, может быть, если расплавится лужей на холодной плитке, то ему больше не придётся испытывать ничего, что делают люди. — Не делай из этого то, чем оно не является! Он даже не вздрогнул, когда его голова стукнулась о стену. В конце концов, он уже в больнице. Может, стоит использовать это и заодно получить сотрясение или перелом — или хотя бы потерять память. — Я его потерял. Это были самые страшные слова, которые он только мог признать вслух. Правда, от которой он бежал, как загнанный зверь. Он потерял свою родственную душу. А без души человек перестаёт быть человеком.

———

Он решил назначить себе срок. Дать себе право предаваться отчаянию, погружаться в мысли о что, если… — но лишь ненадолго. Может быть, он надеется, что так ему удастся хоть немного собрать себя по кусочкам. Тридцать дней. Только тридцать. Столько их отделяет от их седьмой годовщины. В этом сценарии величайшим подарком на годовщину для них обоих могло бы стать освобождение. Но, как ни парадоксально, от этого всё только мучительнее. Встречать один и тот же страшный вид каждую секунду каждого дня. Иногда ему кажется , будто он чувствует едва заметный подёргивающийся отклик в мышцах Тэна. Словно знак, что он отчаянно держится, что хочет вернуться. Но всякий раз, когда это случается, он смотрит на монитор сердечного ритма, на экран с волнами мозговой активности — и там пустота. Люди вокруг уже начали считать, что он сходит с ума. Что это отчаяние, смешанное с жаждой вернуть его и бесконечной бессонницей, породило видения. Что всё это — лишь коварная игра его ума. И как бы ему ни хотелось противиться этой мысли, с болью он вынужден соглашаться: это всего лишь обманчивый мираж, сколько бы раз он ни умолял врачей и медсестёр перепроверить показания. Со временем дежурные даже перестали реагировать на его вызовы. А если всё же откликались, то только чтобы повторить одно и то же, или чтобы попытаться силком всучить ему снотворное. Таблетки, похоже, единственное, что даёт ему возможность погрузиться в забвение. Без них он ворочается, кричит и рыдает почти каждую ночь. А в редкие мгновения, когда всё же проваливается в сон, его тут же будят ночные кошмары. Только это и не кошмары вовсе. Это — жалкая реальность. Если быть откровенным, Фанг так и не может её осознать. Или, быть может, просто не хочет признать. Что он больше никогда не ощутит тепла объятий Тэна. Что он никогда больше не испытает той надёжности, что жила в его руках. Что Тэн больше не поцелует прочь его тревоги. Что он не услышит его голоса, напевающего колыбельные, или цитирующего глупые комедии, или произносящего «доброе утро», «спокойной ночи» и бесконечное множество комплиментов. Что он больше никогда не попробует его стряпню — никто больше так тонко не понимал его вкусы. Что он не увидит больше этих сияющих звёздных глаз, не ощутит того, как Тэн всегда умел его успокоить, не запустит пальцы в его мягкие волосы, не будет смеяться так, как умел заставить смеяться только он. Что он потерял всякую возможность будущего с ним. Потерял всякую возможность будущего. Его взгляд мечется между циферблатом часов, дисплеем телефона и телом Тэна, не задерживаясь дольше одного мигания, чтобы ум не успел осознать ужас происходящего. Двадцать седьмое ноября. Всё его существо жаждет только одного: отсрочить эту последнюю черту. Продлить срок, перенести его, лишь бы избежать неизбежного. Но в глубине души он понимает: так он лишь усугубит их обоих. Всё это до сих пор кажется ему каким-то бредовым сном. Сегодня — его последний день с Тэном. Вернее, последний день с телом Тэна. А последний день с самим Тэном был уже месяц назад. Тридцать дней, семьсот двадцать часов пролетели, будто миг. Но Фанг чувствует, что ни он, ни время с тех пор не сдвинулись ни на дюйм. Словно всё ещё та же минута, когда он рухнул на пол. Ему хочется, чтобы так и было. Тогда у него оставалось бы ещё хоть немного времени. Хоть что-то, за что можно уцепиться. Но уже не за что. Теперь он придвинул стул к самому краю кровати и наклонился, чтобы осторожно погладить Тэна по волосам, держа его холодную руку у своих губ. — Это неправильно. Ничего в этом нет правильного. Тихий шёпот, такой слабый, что, наверное, никто больше в палате его бы и не расслышал. Это единственное, что он сумел выговорить. Ведь за прошедший месяц он произнёс лишь несколько слов. Да и говорить-то было не с кем. — Мне тоже плохо. Глупая мысль, но он не может отделаться от ощущения, что даже сейчас Тэн куда больше заботится о нём, чем о себе. И хотя ему хотелось бы хоть немного успокоить его, они всегда были честны друг с другом. И только теперь между ними зияет неразрушимая преграда. При любой другой беде Тэн пошутил бы, или поцеловал его, или придумал бы внезапное, сумасбродное свидание, чтобы развеять тоску. Теперь же сам Тэн стал причиной этой самой тоски. И ничто и никто не сможет её исцелить. — Я не думаю, что когда-нибудь смогу снова стать целым. Он из последних сил сдерживает себя, чтобы не распасться прямо сейчас. Он должен, чтобы Тэн услышал это. Но слова застревают в горле, будто отказываясь вырваться наружу. Словно сам разум не хочет соглашаться с ними. Он не винит его. — И я не готов отпускать тебя. Медленно проводя большим пальцем по его костяшкам, он не замечает, как леденеют эти пальцы. Механический отсчёт времени, доносящийся со всех сторон, звучит лишь как злая насмешка. — Я не хочу отпускать тебя туда. Мир, в каком бы обличье он ни явился, всегда был тёмным и страшным местом. Он унылый, уродливый, и такой, как Тэн, не заслуживает оставаться его узником. Душа Тэна, вся его лучезарная, добрейшая сущность, — она или станет очередной жертвой, или, если миру всё же выпадет невиданная честь, озарит его и сделает хотя бы на каплю светлее. На крошечный шаг лучше. — В это неизведанное… совсем один. Когда Тэн прибудет туда, куда ему суждено, он, наверное, растеряется. И, если Фангу повезёт, быть может, первым делом он начнёт искать его. Но даже если на том берегу окажется кто-то другой, он молит лишь об одном: пусть кто-то возьмёт его за руку и проведёт. Лишь бы ему не было одиноко. Не было страшно. Не было грустно. — Но ты ведь готов, да? Он улыбнулся сквозь подступившие слёзы, отводя чёлку, чтобы прижаться губами к его лбу и задержаться там так долго, сколько потребуется, чтобы собрать из обломков хоть подобие связной мысли. — Ты готов уйти. Рука, которая до того переплеталась с его волосами, теперь гладит остывающую щёку, щетина на которой стала гораздо грубее. — Думаю, ты уже давно был готов. Фанг старается врезать в память каждую деталь: прикосновение кожи, запах, ощущения, чтобы навсегда упрятать их в сердце — рядом со всеми воспоминаниями о счастливых днях, о его смехе, вкусе его губ и о тех бабочках, что теперь заперты навеки в клетке. — Это эгоизм — держать тебя здесь, правда? Он долго вглядывается в его лицо и находит в нём крошечное, едва заметное утешение: хоть уходить он будет без боли. И где-то в глубине души ему хочется верить, что его любовь сумеет стать опорой в этом пути. Что её хватит, чтобы дать Тэну понять: да, он вправе стать свободным. — Я должен сделать для тебя то, что правильно. По треснувшему голосу понятно: до того, как он снова станет всхлипывающим, разбитым обломком, остались лишь секунды. — Поэтому я сделаю это. Его пальцы скользят к его губам — белым, сухим, потрескавшимся. — Ведь там тебя ждёт кто-то. При мысли о том, как Тэн, быть может, встретит там своего отца после двадцати лет разлуки, он больше не в силах сдерживаться. Словно плотина рушится. Из его глаз льются потоки, пропитывая подушки под его щекой. — По крайней мере… я знаю ты будешь… в надёжных руках. В конце он всё же наклоняется и покрывает его губы бесконечными поцелуями — как будто после сотого Тэн вдруг ответит. Каждый становится длиннее, отчаяннее, пока очередной приступ рыданий не вынуждает его отстраниться. — Ты можешь отдыхать теперь. Он прячется лицом в его шею, ощущая слабый, медленный пульс сонной артерии и пытаясь слышать только его, отгородившись от всего остального. — Ты сражался до конца… любовь моя. Его тело почти ложится поверх Тэна — то ли чтобы защитить, то ли согреть, то ли удержать его здесь. Он и сам не знает. — Тебе больше не придётся беспокоиться обо мне… В последний раз он поднимает его руки и обвивает ими себя. Это и близко не похоже на настоящее объятие. Но лучше такого прощания для него уже не будет. — Мы скоро увидимся любовь моя. Фанг цепляется за него как за последнюю ниточку, будто его прощание способно в тот же миг превратить Тэна в прах. — Ты можешь склонить голову теперь. От усталости он уже не в состоянии выдумать слова, хоть отдалённо похожие на утешение. Но он верит, что, даже в этой страшной тьме, только Тэн всегда умел его понять — без слов. — Ты это заслужил. Вот и всё. Его Скала. Его Опора. Его лучшая часть. Его лучший друг. Его возлюбленный. Его свет. Его сердце. Его душа. Его половина. Вся его жизнь. Исчезли. Так просто. Для него это было Прощанием. Это был его последний долг — отпустить Тэна в путь. Слишком долго он убеждал себя, чтобы осмелиться выговорить эти слова. Но в тот миг, когда всё отключат. Когда не останется ни надежды, ни дороги назад. Когда всё закончится. Когда всё стихнет. Когда тишина задушит его окончательно. Там его уже не будет.

———

Как только дверь за его спиной захлопывается, он всем своим существом тоскует по стерильной, тесной палате. Ни одной частице его тела, его разума, его духа, его всего не хочется быть в этой квартире. Здесь больше ничего нет. Ни эти вещи, ни мебель, ни эта проклятая квартира — ничто не принадлежит ему. Никогда и не принадлежало. Они переехали сюда вместе. И должны были уйти отсюда вместе. Никогда в жизни он не чувствовал себя менее дома — даже в родительском доме в юности. Он застрял где-то между желанием сжечь все вещи Тэна, чтобы никогда больше не видеть их, сжечь свои вещи и оставить только его — лишь бы снова почувствовать хоть что-то, сжечь к чёрту всю эту квартиру со всем содержимым, чтобы не напоминало о том, чего нельзя заменить, и запереться здесь навечно, чтобы предать огню весь остальной мир, который теперь кажется ему жалким и бессмысленным. Но в конце концов он не делает ничего. Он переодевается в один из огромных худи Тэна и начинает ходить по квартире кругами, отмечая каждый штрих, что подтверждает: да, Тэн был. Да, Тэн жил здесь. Его зубная щётка рядом с Фанговой на раковине. Его кожаная куртка, брошенная на спинку стула, потому что он каждый день надевал её как ритуал. Полароиды, скрупулёзно украшавшие зеркало шкафа — Тэн всегда говорил, что «это лучший способ начинать утро». Пятно от газировки на кухонном полу, которое Фанг так и не успел оттереть. Он одинаково и радуется этим следам, и ненавидит их. Чтобы хоть как-то отвлечься и не свалиться в новую бездну — или, скорее, в ту же старую, отвратительную, — он включает плейлист, который Тэн собирал специально для них, и принимается переставлять всё на полках, в ящиках, на столах. Он вытаскивает каждую вещь, рассматривает так, словно видит впервые, привязывает её к воспоминанию, что хранится в сердце. Это больно, разумеется. Но возвращение в добрые минуты пока удерживает его рассудок на плаву. Он только подошёл к их общему комоду и вспомнил, как всегда требовал, чтобы Тэн носил одинаковые носки, а тот упорно отказывался, когда его ладонь нащупала нечто явно чужеродное по текстуре. Нахмурившись, он вытаскивает сложенный лист бумаги. «Фанг, моя любовь. Поскольку ты знаешь меня лучше всех и наверняка умеешь читать мои мысли — или я просто худший актёр на свете, когда дело касается тебя, — ты, скорее всего, нашёл это раньше, чем следовало. Я знаю, ты всегда повторяешь, что тебе не нужны материальные подарки, что мне стоило бы подумать о деньгах, бла-бла-бла. Но речь ведь о тебе, Тирак. Ты бесценен, и ничто не сравнится с твоей ценностью, поэтому я придумал нечто, что могло бы хоть отчасти компенсировать это своей сентиментальностью. Оно почти так же мило, как ты, так что я не удержался. На самом деле, мне кажется, вы с ним чем-то похожи. Считай, это репетиция. Для наших будущих детей — и человеческих, и не очень (не притворяйся, что не думал об этом, я видел, как ты смотрел на малыша моего двоюродного брата). Я всегда буду любить тебя больше всех, но ты это и так знаешь. Семь лет. Не каждая пара может так сказать. И пусть нам не суждено дотянуть до семидесяти, я сделаю всё, чтобы удвоить эту цифру. Сделать её в три раза больше. В четыре. Я просто хочу быть с тобой столько, сколько мои лёгкие позволят мне дышать. Хотя, если бы ты мог заменить мне кислород, я наверняка стал бы научным чудом, ведь ты — последнее лекарство для меня. С годовщиной, моя Полярная звезда. Я люблю тебя.» Полярная звезда. Прозвище, которое у большинства вызвало бы недоумение. Правда в том, что у Тэна было бесчисленное множество ласковых имён для Фанга. От «детка» до «Тирак», от «любимый» до «мой ромашка». Каждое особенное, каждое неповторимое. Но для Фанга всегда было одно главное. Моя любовь. Эти слова вмещали в себя всё, чем был для него Тэн. Чистая, безупречная, безусловная любовь. В ту ночь, когда они лежали под звёздами — Фанг с детства любил смотреть в небо, а Тэн был просто лучшим на свете возлюбленным, — он достал книгу и начал рассказывать обо всех планетах, созвездиях и сверхновых. И в тот миг — с Тэном он никогда не умел сдерживать мысли — они решили подарить друг другу свои небесные символы. Что-то, что выделит их среди миллионов обычных, скучных пар, как сказал Тэн. Что-то, что поймут только они. Как и их связь. Фанг назвал Тэна Венерой. Планетой любви. Первой звездой, что появляется на небе, и последней, что уходит. Всегда самой яркой. А Тэн назвал Фанга Полярной звездой. Северной вспышкой света. Тем, кто даёт ориентир. Постоянным, особенным, видным среди мириад других огней. Он знал, что откладывает неизбежное, предаваясь воспоминаниям. Что у него нет ни малейшего желания узнавать, какой подарок приготовил ему идеальный возлюбленный. Но после долгого вдоха и отсчёта до десяти он откладывает письмо и всё же заглядывает в ящик. Среди аккуратно сложенной одежды и разбросанных листков, призванных его скрыть, лежала мягкая игрушка. Красная панда. Любимое животное Фанга. Прижав её к груди, он даже не пытается остановить крах своего и без того надломленного рассудка. Но из-за рыданий не сразу понимает, что слышит неестественный звук. Только когда, задыхаясь, он делает передышку, до него доходит, что искажённый голос звучит из самой игрушки. Он снова нажимает кнопку и подносит её ближе к уху. — Я так тебя люблю. — Я не могу дождаться, когда женюсь на тебе. — Я не могу дождаться, когда мы построим нашу жизнь вместе. — Ты — моё будущее. Прежде чем он успевает снова и снова прокручивать записи, чтобы остаться в этой комнате на долгие годы, он с силой швыряет игрушку в угол. Это последняя капля. Окончательное доказательство того, что он никогда, никогда этого не переживёт. Что он никогда не сможет забыть. Как он мог бы? Ведь с уходом Тэна ушёл и Фанг. Спустя два часа он возвращает её обратно в руки — и больше не выпускает. Он прижимает её к себе, как спасательный круг, переживая худший сон в жизни, укрывшись кожаной курткой, что для него когда-то была «самым бесполезным средством от травмы и шока».

———

Ему потребовались долгие часы мучительного письма, несколько чашек чёрного кофе и десятки судорог в руке, чтобы сотворить хоть что-то, отдалённо достойное. И всё же он не был доволен. Как, скажите, возможно, чтобы какие бы то ни было слова — сколько бы ни ушло на них времени, усилий, любви — сумели вместить в себя Тэна? Тэна. Из всех людей — именно его. В его представлениях тот день, когда он должен был стоять перед всеми, перед друзьями и семьёй, и рассказывать, как много значит для него Тэн, — должен был быть их свадьбой. Днём, когда они официально связали бы себя узами, пусть он и так отдал Тэну всё без остатка задолго до этого. И с того дня всё остальное — вся преданность, всё внимание, вся любовь Тэна — принадлежали бы только ему одному, без остатка, никому больше не досталось бы даже крошечного их кусочка. Потому что он был именно таким — до фанатизма ревнивым. Но то было тогда. А это — теперь. Теперь он стоит здесь, в своём тёмно-зелёном костюме (любимом цвете Тэна), который сам Тэн ему купил. Костюме, что предназначался для их свадьбы, а оказался надетым на похороны. Потому что Фанг знает: Тэн всё равно хотел бы увидеть его в нём. — Я даже не знаю, с чего начать. Или как… Он не может поднять глаз от своих заметок — и не потому, что намерен с фанатизмом держаться каждого тщательно выверенного слова, а потому, что стоит ему взглянуть хоть на одно лицо, искажённое горем — будь то братья и сёстры Тэна, друзья его детства или его собственный брат, ставший за эти годы одним из самых близких людей Тэну, — он тут же оборвёт эту речь, так и не успев её начать. — Я так зол… Это слово и в малой степени не выражает всего того, что творится в его душе, но он не знает, какое другое могло бы. А может быть, это и самое близкое, чтобы хотя бы кто-то мог сделать вид, будто понимает, через что он проходит. — Просто зол. Пока он всего лишь повторяет то, что слышал на других похоронах. Придерживается слов, знакомых и укоренившихся в человеческом сознании — чтобы было хоть что-то, за что зацепиться, когда свои собственные мысли его покинут. — Зол на вселенную за то, что забрала его у меня так рано… Редкие их ссоры и размолвки всегда кончались тем, что Фанг не умел перекладывать вину на кого-то одного. Если он старался снять её с себя, то и с Тэна — тоже. В его глазах всему были виной лишь время, обстоятельства, усталость, случайность. И сегодня он так и не смог от этого отказаться. Хотя, если бы он позволил себе подумать о том, что он сам мог сделать лучше, всё это утратило бы всякий смысл. Смысл — чтить память Тэна. — Зол на вселенную за то, что забрала его у меня вообще… Когда он репетировал эту речь перед зеркалом, он засекал, сколько времени уйдёт, прежде чем его разобьёт окончательно. Он ни разу не дошёл дальше вступления. Может быть, сейчас Тэн всё ещё где-то рядом и даёт ему силы. — Зол на вселенную за то, что заставила меня влюбиться в этого удивительного человека так безмерно… Он мог бы счесть себя лицемером. Ведь будучи мальчишкой, он умолял богов хоть раз показать ему, что такое настоящая любовь. И вот теперь он хочет проклясть их за то, что они услышали его. — В человека для которого слово «человек» — слишком ничтожное. Всё слишком ничтожно для Тэна… Краем глаза он замечает, как несколько людей кивают и что-то шепчут — наверное, соглашаясь. — И я надеюсь, что ему там, где он сейчас, тепло и спокойно… Лучшее место было бы здесь, рядом с Фангом. Но если уж нет, пусть хотя бы он стоит у него за спиной и следит, чтобы он всё сказал как надо. — Я знаю, что его тело лежит внизу, под шестью футами холодной земли, в одиночестве… Руки трясутся так сильно, что он вынужден вцепиться в кафедру, чтобы не упасть. — Но он сам его душа так полна тепла, что это тепло пронизывает землю, воздух, небо и звёзды над нами… В те ночи, что оставались между бесконечными приготовлениями и рыданиями, он выбирался на балкон и подолгу смотрел на млечный путь — искал хоть одну звезду, которая могла бы стать воплощением Тэна. Он пока не нашёл её, но уверен — где-то там, среди галактик и облаков, он есть. — Я надеюсь, что он теперь звезда. Самая красивая из всех. Та, что всегда светит ярче прочих, что первой бросается в глаза… В противном случае ему не найти способа описать Тэна. Это должно быть что-то неземное. Что-то, что превосходит любые определения. Потому что он был не отсюда. Он был больше этого мира. — А может, он всё-таки улетел на Венеру. Планету любви. Что ж, справедливо… Листать страницы куда труднее, чем он думал, и чтобы не дать себе упасть духом, он продолжает. — Я зол. Я ещё и бесконечно, безмерно опустошён. — Мне больно. Мне невыносимо тяжело… Снова обретя дыхание, он продолжает: — Но больше всего… я благодарен… При этих словах его губы начинают дрожать. Он должен быть счастлив, что сумел дойти так далеко, но вместо этого его охватывает гнев. Если он не скажет самое важное, он себе этого не простит — как будто у него есть право прощать себя. — Я благодарен за то, что мне довелось узнать его и любить так долго, как только смог… Он пока держится за безопасные, ожидаемые фразы. Те, что все хотят услышать. — Благодарен за то, что был любим так, как никто другой… Стиснув зубы, он чувствует, как кожа на губах лопается, и во рту появляется вкус крови — единственный вкус, что он ещё ощущает. — Такая любовь никто и никогда не сможет её повторить… С этого места он начинает терять нить. — Это не та любовь, что можно назвать любовью… Может, кто-то из присутствующих подумает: о чём он? Но Фанг не собирается ничего объяснять. Это не про них. Это про Тэна. Про них двоих. — Она превосходит всё обыденное… всё земное… Он вспоминает, как писал в дневнике стихи-прозу, что так и не показал Тэну, потому что ему казалось это слишком сентиментальным: он сравнивал его со всеми небесными телами, что знал, — с Венерой, Солнцем, Луной, сверхновой, Полярной звездой, млечным путём, целой галактикой. Но и среди них не было ничего равного ему. Потому что Тэн — был особым, несравненным, новым видом. Его всем. — Она не знает никаких границ… никаких рамок… Может быть, он уходит слишком далеко в поэтические и философские обороты, и кто-то не поймёт их, но ему всё равно. Ведь Тэн непременно посмеялся бы над его «умными» словами — и это только подталкивает Фанга искать самые возвышенные образы. — Она безусловна, и безмерна, и бесконечна… И всё же всё сказанное кажется ему слишком жалким. Каждое прикосновение, каждый поцелуй, каждый ужин, каждая переписка — ничто не могло уравновесить ту любовь, что давал Тэн. Потому что Тэн был совершенен. А Фанг — только старался быть достойным. — И это не то, что бывает раз в жизни… или раз в сто миллионов лет… В отличие от Фанга, Тэн всегда был человеком, который всё отдаёт. Фанг хотел верить, что их любовь была единственной в своём роде, а Тэн — что таких, как они, много, и где-то есть другие Тэны и Фанги, которые так же любят друг друга. — Это любовь раз в целую вселенную. Я могу только надеяться, что в каком-нибудь параллельном мире, в иной вселенной мне достанется счастье любить тебя без этих жестоких рамок, что накладывает тело… Он сверлит взглядом страницы, будто стараясь забыть, где находится. — Я мечтал, что однажды буду стоять здесь, уже седой, ворчливый, как всегда… Глухие смешки в ответ хоть немного облегчают эту муку. — Но довольный тем, что мы вместе сделали… И, может быть, тайная, горькая часть его души надеялась, что всё будет наоборот. Что он уйдёт первым. Да, это лицемерие — желать Тэну такой же пытки, но он отдал бы всё, чтобы поменяться с ним местами. Особенно теперь. Больше, чем когда-либо. — Хотел бы я стоять здесь и называть его лучшим мужем, и отцом, и, может быть, дедом… Хотя этот день так и не настал, Фанг уверен, что он бы наступил. Без сомнений. — Хотел бы я, чтобы его любовь смогла достаться не только мне — хотя я всегда был самым ревнивым из нас двоих… Пока он говорит, ему чудится, как Тэн смеётся, кивает, поддерживает — так, как не умел больше никто. — Хотел бы я, чтобы больше людей узнали, каково это — быть любимым Тэном… И он ненавидит это. Что они так рано всё обсудили. Что Тэн был уверен в их будущем — так уверен, что у него была целая тетрадь идей для свадьбы, дома, путешествий, имён детей. Что у Фанга было столько же — эскизы сада, платья для дочерей (или сыновей)… — Но вместо этого у нас было всего несколько лет… из которых хотя бы первый я потратил впустую, сражаясь с собственными страхами и призраками детства… Он понимал, что делает. Этот вечный бег по кругу, попытки оттолкнуть его — всё не от желания, чтобы Тэн добивался его ещё упорнее. А от страха. От недоверия. И всё равно… Тэн остался. Тэн выбрал его. Впервые в жизни его выбрали. — Я всегда буду в долгу перед Тэном. Долг, который я никогда не смогу вернуть — даже если бы он был здесь… Прошедшее время — самое страшное напоминание. И слёзы, что сдерживал так долго, превращаются в поток. — Он дал мне столько любви… что её хватило бы на две жизни… Он вцепился пальцами в грудь, словно пытаясь вырвать оттуда нож, что пронзил его сердце. Но без того, кто знал, как его перевязать, его раны снова распахнулись — и в них вселилась эта чума — горе. — Но я, — он остановился, уже не в силах продолжать свою речь, — не знаю что делать со всей этой любовью… что я ещё хотел ему отдать… Он видит, что последние строки уже близко, и, собрав всё мужество, вытирает лицо рукавом и делает глубокий вдох. — Потому что я не могу представить, что когда-нибудь отдам её кому-то ещё… Он и не подозревал, что в нём вообще есть такая любовь. Её вытащил наружу Тэн. И будет несправедливо, если кто-то другой присвоит себе честь и радость, что по праву принадлежали лишь одному человеку. — Она никому больше не принадлежит… — С кем-то другим она не сможет… существовать… Больше не имея сил скрывать себя, он разворачивается к гробу. — Спасибо тебе… моя любовь… Он больше не может. Он не хочет больше здесь быть. Всё кажется невыносимым. Как по сигналу, его тело слабеет, он падает на колени. Сзади слышатся испуганные вздохи — кто-то, должно быть, решил, что он теряет сознание. Но у него больше нет ни сил, ни воли поднять голову. — Спасибо за шесть самых счастливых лет моей жизни… Шум двигаемых стульев, шаги, чьи-то голоса сливаются в беспорядочное гудение, от которого хочется убежать — но тело не слушается. — Их должно было быть хотя бы шестьдесят… Нереальное число. Он знал про болезнь, про статистику, но всё равно верил: если бы лечение продвинулось ещё немного, Тэн мог бы дожить до шести десятков лет… Хотя для него не хватило бы и вечности. Но он отдал бы всю вселенную хотя бы за шесть месяцев. За шесть недель. За что угодно… Если бы только они были вместе и готовы ко всему… — Но любить тебя я буду куда дольше… Две руки обхватывают его под мышки и поднимают. Где-то в глубине его подсознание кричит, что он должен цепляться за то тело, что когда-то было его любовью. Но если любовь его жизни ушла, значит, ушла и сама жизнь. И он не сопротивляется. Ему всё равно. Он больше ничего не думает. Он больше ничего не делает.

———

Он стоит там, когда гроб медленно опускают в землю, но переносят его Пхум, Кью, Чейн и Пун. Пхум и Тэй идут следом, зорко наблюдая, не дрогнет ли чья-то рука — и никто бы не осудил их, случись это. Затем члены семьи Тэна, по очереди, бросают горсть земли на крышку гроба. Вслед за этим пастор произносит последнюю речь, и толпа понемногу начинает расходиться. Как только церемония официально завершена, он уходит прочь — в уединённое место, на другой край кладбища. Формально сейчас положено собраться вместе, разделить воспоминания, предложить друг другу еду и вместе предаваться горю. Но он не может. По крайней мере, пока не может. Завтра или, быть может, через неделю — или ещё позже — он попросит у друзей прощения. Но ему нужно пройти через это в одиночку, по-своему. Что, скорее всего, означает — он не пройдёт. Не в ближайшее время. Его находит в конце концов Мэри — его лучшая подруга и младшая сестра Тэна. Печально, но они с ней всегда были слишком похожи — и потому она лучше всех понимает, как устроены его мысли. Хотя он сильнее всего сейчас желает снова убежать, при этих обстоятельствах у него нет сердца сделать это. Она тоже, кажется, не знает, как подобрать слова. Она просто приседает перед ним, чтобы их взгляды оказались на одном уровне. — Я не перестаю думать о том, что я сделал с тобой… Собственный голос кажется ему слишком громким, будто он кричит в этот душный, влажный воздух. — Ты? А её голос, напротив, слишком тихий, чтобы он мог его вынести. Это — ещё один способ утешить его, и, как все прежние, он не приносит облегчения. — Я… фактически убил его… — Фанг, не говори так… Она обнимает его так крепко, что, кажется, ломает ему кости — и он искренне благодарен за её молниеносную решимость, ведь сейчас ему невыносимо смотреть ей в лицо. В любом лице он увидит черты Тэна. — Ты знаешь, как больно это слышать? Они сидят так дольше, чем это принято. Наконец, осторожно отстранившись, она глубоко выдыхает и пытается подтолкнуть его подняться. — Конечно, мы все убиты горем… Она пристально вглядывается в него, выдерживает паузу, будто проверяя, не рухнет ли он прямо сейчас. — Он был для меня больше, чем брат. Он был моим лучшим другом, моей опорой, моим камнем… Это — совершенно неуместно, но неизбежно — он улыбается. Это говорит о том, каким человеком был Тэн. И это приятно слышать. — И он был таковым и для Клао… Он мысленно возвращается на несколько часов назад, вспоминая, что видел справа от себя. Клао, его брат-близнец, всегда был «плохим мальчиком», полным антиподом природного обаяния Тэна. Такой человек, который, сталкиваясь с горем, скорее каменеет. Он сидел с остекленевшими глазами, без слёз, будто застывший, а его возлюбленный — брат-близнец Фанга, такой же отстранённый, как Клао, — цеплялся за него, словно коала. Но Фанг готов поклясться, что даже оттуда видел, как в этих глазах всё-таки стояли слёзы. — Но никто не смог бы его уберечь. Он болел… а потом стало ещё хуже… Голос Мэри возвращает его в реальность. — Сколько бы мы и врачи ни старались, это было его тело… Он уже готов возразить, перечесть весь список своих ошибок, но Мэри опережает его, прежде чем он находит подходящие слова. — Это была не твоя вина. Это была… злая судьба… Одержимый поиском хоть каких-то ответов, он тогда часами рыскал по медицинским справочникам и сайтам. Смертность при септическом шоке, при заражении синегнойной палочкой, статистика исходов после множества операций, шансы выйти из комы, объёмы мозговой активности, достаточные для жизни — он падал всё глубже в кроличью нору цифр, каждая хуже предыдущей. — Ты не убил его… Если бы он и впрямь сидел на скамье подсудимых, то, возможно, его бы не обвинили в убийстве. Но он сам вынес бы себе приговор за непредумышленное. Хотя бы по совести. — Ты сделал всё правильно… Он непроизвольно усмехается этому утверждению и качает головой, отворачиваясь, чтобы снова не разломаться. — Ты не успел по-настоящему попрощаться… — И ты тоже… Чьё-то лёгкое прикосновение касается его подбородка, и Мэри разворачивает его лицо к себе. Глаза её огромны, налитые краснотой. Он должен бы удивиться, что она до сих пор так собрана, но ему кажется, что её инстинкт «бей или беги» загнал её в какое-то оцепенение. — Но он умер, слыша самое главное… Мягкое её касание по щеке разительно контрастирует с её сбивчивой, почти лихорадочной речью. — Единственные слова, что имели значение… Больше всего на свете ему хочется, чтобы это было правдой. Чтобы он всё услышал. Чтобы он знал. — Он ушёл, зная, что ты любишь его больше всего на свете… Впрочем, это было единственное, в чём он никогда не сомневался. Каким бы он сам ни был, Тэн всегда видел его насквозь. Так что он не станет спорить, что Тэн знал. Он только сожалеет, что сам так и не сказал. Сожалеет, что последние слова его были такими ничтожными. — Ты хочешь знать, что ты сделал с нами? Что ты сделал с ним? Она делает шаг вперёд, и, хоть Фанг выше её на целую голову, странное чувство — будто она возвышается над ним. Когда он, по инстинкту, отступает, её пальцы цепляются за лацкан его куртки. — Ты любил его… Больше всего на этой земле, но всё же меньше, чем он любил тебя. — Ты сделал его счастливым… С его собственной точки зрения это утверждение можно было бы взять в скобки, но, слыша, с какой уверенностью Мэри произносит эти слова, он догадывается: она знает больше него. — Ты заботился о нём… Где-то, в самых глубинах его подсознания, злой и завистливый демон орёт, что этого мало. Что он всё равно не сделал достаточно. — И ты был тем другом, о котором кто угодно мог только мечтать, поверь мне… Как и каждый из семьи Тэна — включая Клао — Мэри почти незаметно чувствует, когда его начинает затягивать бездна, и умело переводит разговор в другое русло. — Послушай, Фанг… Это впервые, когда она ломается прямо у него на глазах, вытирая мокрые от слёз веки. — Я такой же разваливающийся человек, как и ты… Она переплетает их пальцы, уставившись на них, и тихонько всхлипывает. — Просто… я люблю верить, что мы с тобой были для него двумя самыми близкими людьми на свете… С её опущенными плечами, с этим жалобным голосом, она кажется ему такой юной, такой маленькой… — Но… я умоляю тебя не теряться совсем… Она сжимает его руку так сильно, что он не уверен, что там осталась хоть капля кровообращения. — Я умоляю тебя остаться… В её голосе такое отчаяние, что оно должно бы пронзить его сердце — если бы у него ещё оставалась хоть какая-нибудь цель, кроме пустоты, в которую всё проваливается. — Я уже потеряла одного старшего брата… За всю жизнь он видел, как она плачет, всего несколько раз — и половина из них была вызвана его собственными бедами. Так что сейчас это зрелище всё равно кажется необычайным. — Я не вынесу, если потеряю ещё одного… Выражение её лица моментально занимает третье место в списке «самых мучительных вещей на свете». — Пообещай мне… — Я не могу… Ему больно от того, что приходится говорить это. Но среди всех своих дурных качеств лжецом он так и не стал. — Ну ладно… Кажется, она спорит с собой. — Если ты всё же решишь уйти… скажи мне? Она отпускает его руку и начинает расцарапывать кожу на запястье — их общее с ней дурное привычное утешение, за которое Тэн всегда их ругал. Именно поэтому он не скажет ей об этом сейчас. — Чтобы я хотя бы могла быть готова… Он знает, что она не хочет навешивать на него вину. Но это ещё один жестокий штрих к их общей несправедливости. — Чтобы я смогла тебя простить… Прощение. Он знаком с этим понятием слишком хорошо. Сначала — в детстве — он не мог простить родителей. Потом пришло время простить старшего брата за то, что тот убежал, оставив их. Простить себя за несданный экзамен. Простить Тэна после ссоры (это, к слову, давалось легко). Он прощал и просил прощения столько раз, что сбился со счёта. Но прощать и просить прощения у человека, который уже… умер… Это куда труднее. — Чтобы я смогла с тобой попрощаться по-настоящему… Вот этот последний удар. — Хорошо. Ты будешь первой… Он протягивает мизинец, предлагая ей заключить это соглашение. — Пообещаешь? — Пообещаю…

———

Когда он впервые размышлял об этом, ему казалось, что он будет возвращаться сюда каждый божий день. Что его придётся уносить отсюда, когда настанет время закрытия кладбища. Что он разобьёт палатку возле этой могилы и останется насовсем. Оказалось – всё наоборот. Он не мог заставить себя переступить эти ворота в течение последующих трёх месяцев, слишком преследуемый последними минутами, что они провели вместе с Тэном. Его исковерканный, изломанный ум почему-то упрямо пытался внушить ему, что всё это не может быть правдой. Что это лишь кошмар, от которого вот-вот наступит пробуждение. Что совсем скоро Тэн распахнёт дверь, сияя своей лучезарной улыбкой, и заключит его в самые крепкие и долгие объятия, которые он берег только для него одного. Разумеется, этого не произошло. И это лишь сильнее ввергло Фанга в пучину. Он тонет всё быстрее и глубже, и вдруг забыл, как плавать – если он вообще когда-либо умел. — Здравствуй, мой любимый… Фанг чувствует не просто вину. Он чувствует себя отвратительно. Презренно. Сто дней. Сто дней он не решался сюда явиться. Сто дней он обрека́л Тэна на забвение, тогда как раньше и часа не мог прожить, не взглянув на его лицо, не услышав его голоса, не прикоснувшись к его коже. — Прости меня… Как и всё время с тех пор, как он вышел из больницы – а может, и с тех пор, как он туда вошёл, – одно только имя Тэна достаточно, чтобы раскрошить его изнутри, и он снова и снова проводит пальцем по высеченной надписи. — Я знаю, я обещал, что буду заботиться о себе. И о твоей семье… Больше всего Фанг ненавидит это чёртово фото. Снимок, где Тэн смеётся так беззаботно, так искренне, так красиво – смеётся над каким-то его замечанием, которое Фанг сказал тогда всерьёз, а Тэн решил, что это «милое» и «смешное». Всякий раз, когда он глядит на этот снимок – и на то, где он теперь висит, – ему хочется выдрать его оттуда собственными руками. Этому фото не место здесь. Ему следовало быть в альбоме воспоминаний, который они откроют через десять или двадцать лет, чтобы показывать детям. И нигде больше. — Но… это слишком тяжело… Не то чтобы он не пробовал. Исцеление. Разговоры. Все эти механизмы «принятия утраты». Ничто не заполнило ту чудовищную пустоту, что разверзлась в его квартире, его постели, его сердце, его жизни, его самом существовании. Кто он без Тэна? Он никогда не хотел это выяснить. — Единственный способ обрести покой – быть с тобой… Он уверен, что когда они снова встретятся, Тэн первые несколько минут будет зол на него. Что он рассердится, что Фанг отдал свою жизнь, что он всё отбросил ради того, чтобы последовать за ним. Забавно, но Тэн так и не осознавал, что это его «всё» означало совсем не то, что у Тэна. Когда Тэн говорил, что будет трудиться, чтобы у Фанга было «всё», он имел в виду достаток, хорошую карьеру, большой дом, успех и признание. А когда Фанг отвечал, что Тэн уже дал ему «всё», он говорил о любви, и заботе, и тепле. Тэн был всем для Фанга. И остаётся. Именно поэтому он больше не в силах ждать, чтобы вернуть это. — Я просто… всё думаю, может быть… если бы мы подождали ещё немного… Жалкое зрелище. Лучше всего его поведение описывает именно это слово. Дымовая завеса, чтобы не глядеть прямо в пламя, что пожирает весь его мир на глазах. И он не может его погасить, он обречён сгореть дотла и обратиться в прах. — Может, я сражался не так яростно, как ты… Значительная часть его души убеждена, что он виноват. Он должен был любить больше. Должен был любить лучше. Должен был любить так беззаветно, чтобы сама карма стёрла даже тень сомнения в том, что он когда-либо был хоть в чём-то недостаточен. Но, видно, не сумел. Не смог. Ему доверили такое сокровище, как Тэн, а он, выходит, расточил его до последней крупицы. — А может, судьбы решили, что я больше не достоин тебя… Кхаофанг никогда не был человеком веры. Он не имел особых склонностей к религии или мистике. И именно это теперь пугало его до дрожи. Что это и станет его погибелью. Что его скепсис относительно загробной жизни, рая, ада, чистилища и отпущения обернётся проклятием. Что он застрянет там, внизу, под тяжестью собственных грехов, не получив права войти в золотые врата, что зовутся Тэном. — Но… в нашей следующей жизни… Сорвав один из густо разбросанных цветов, он вертит его между большим и указательным пальцами, и слабый запах едва ли приносит утешение. — В нашей следующей жизни всё будет чудесно, ладно? Его взгляд блуждает по соседним могилам – заброшенным, пыльным, с осыпавшимися венками. Станут ли их могилы такими же? Забудут ли люди приходить сюда после первого года? Будет ли вновь только он и Тэн – и никто больше? Отчасти это даже светлая мысль: их преданность, их долг друг перед другом, их любовь окажутся сильнее самой смерти. — Мы… мы поженимся, и у нас будут дети, и все они будут такими же живыми, очаровательными, весёлыми и полными любви, как ты. И у нас будет дом, который я сам спроектирую, а ты выберешь самую ужасную обивку для стен, и я буду ворчать, но всё равно позволю, потому что это будет наш дом. И у нас будет сад – большой, чтобы ты мог сажать там что захочешь, а дети бегали по траве. И мы будем ездить в семейные путешествия, и у нас будут все эти глупые традиции твоей семьи. И у нас будет не одна, а две собаки… Закрыв глаза, он невольно улыбается этой сказке, которую пересказывает вслух. В своём воображении он уже снимает целый фильм: возвращение в дом, полный света, красок, музыки и радости. В прекрасное убежище от той серой, глухой действительности, что ждёт его, когда он перелистнёт последнюю страницу этой истории. Счастливый конец. Такой, от которого внутри теплеет, становится покойно и радостно – и всё же парадоксально хочется продолжения, лишь бы снова соприкоснуться с этим изобилием нежности. — У нас будут внуки, и правнуки. И мы будем совсем старыми, морщинистыми, наверное, даже в подгузниках, но ты всё равно будешь называть меня красивым и целовать меня в щёку. И мы будем качаться на веранде, глядя на закат, зная, что если это наш последний день, то у нас не осталось сожалений… Слёзы снова пропитывают траву под его коленями, но теперь в них есть что-то пронзительно-сладкое. Странная смесь надежды и отчаянья. — У нас будет лучшая жизнь. Всё, о чём мы мечтали. Ты и я… Он знает, что это – сдаться. Что нельзя так просто отступить, не дать жизни ещё один шанс. Но, быть может, Тэну было бы даже забавно – что Фанг всё тот же упрямый мальчишка, которого он встретил в старших классах. Тот самый, который не верил в вторые шансы. Тот, что всегда воображал, будто у него есть какое-то высокое право судить. — Но… только ты и я. Я не смогу иначе… Если то, как тёплый ветер поднимается, заставляя шевелиться листву, и как поют птицы высоко над его головой – не ответ от его возлюбленного, то Фанг не желает слышать ничего иного. — Только с тобой…

———

Тот первый визит, как оказалось, стал и последним, который Фанг совершил к его могиле. По крайней мере, при жизни. Предсказуемо – когда твоя родственная душа, твоя вторая половина уходит, как бы ни старался исцелиться, это не всегда получается. Со временем Фангу не становилось лучше. Ему становилось только хуже. Когда любовь всей твоей жизни вырывают из твоих рук, тебя самого разрывает надвое. Но если это не ровный разрез, не аккуратный шов, а рваная, исковерканная рана по всем краям – уже никогда не найдётся другой кусок, который смог бы подойти к этим обломкам. Менее чем через полгода после того дня, в той же могиле упокоилось второе тело. Надгробие заменили. В последующие недели, месяцы и годы место их погребения утопало в охапках ромашек – чистых, невинных и всеобщей любовью любимых – и незабудок, символов памяти, уважения и истинной любви. Ибо ничто, кроме самой природы, не могло повторить красоту любви, какой была любовь Тэна и Фанга. Прошло лишь несколько недель – и на небе засияла новая звезда. А вскоре последовало странное открытие: бинарная звёздная система. Две звезды, навеки связанные и вращающиеся одна вокруг другой. Для невооружённого глаза они всегда будут казаться одной. Единым светом. Единым – на целое тысячелетие. Единым – на следующий мега-эон. Рождённые вместе. И вместе ушедшие.