sound

      В природе существует тысячи, а то и больше, ласкающих звуков, ради которых не жалко приостановиться ненадолго, погрузившись в представление оркестра. Щебетание птиц, что лапками сцепились с корой дерева, укрытой листвой; острый клюв, зарывающийся в белоснежные и разноцветные оперения; сильный порыв ветра, подрывающий волны со своего места к берегу; его собственное завывание между косыми углами зданий или где-то на подъеме гор.       В музыке, с которой Юнги связан кровью, прячется целая вселенная. Это то, что может вылечить огромное количество потерянных, израненных душ, нейроотличных и кто не может отыскать своё ликое «я» в толпе. Это объединение времени и культур. Она позволяет сочетать в себе ритм, темп, мелодии, биты и полотно текстов, рассказывающие в себе глубокую историю, а иногда и вовсе не подразумевает смысла.       Универсальный язык для всех. Говорить на нём — благоговение.       Это то, чем занимается Юнги по настоящий день. Играет концерты в шумном клубе, собирающий каждую ночь, по скромным ощущениям, половину города. Раз в полгода или год он со своими старыми друзьями устраивает небольшой тур и глубоко сердцем хранит каждый их выезд. Вымокший, уставший до изнеможения, хочется просидеть часа три за аппаратурой, записать семплы, крутящиеся с утра в голове, и попробовать воссоздать из этого нечто недурное. Чтобы и в трек-лист включить не стыдно.       Но, как нередко бывает у музыкантов, когда-то тебя нагоняет белый лист. По мыслям прошёлся страшный ураган, после себя оставивший глухую пустошь. Он пытается писать, писать, снова писать, а потом заметки удаляются из нежелания видеть их больше, а бумага комком летит в мусорку вместе с блокнотом.       Копится страх, что всё. Придумать будоражащий, пускающий импульсы по телу больше не получится. Свой максимум он из себя выжал, и следует место уступить другому. А со сцены уходить не хочется, это ведь буквально его дом? Его личное пристанище.       Юнги выкладывает как есть Хану, и в карих радужках напротив находит понимание. Выручка с его выступлений клубу выпадает высокая, но и без него клуб не потеряет своих посетителей. Поэтому он даже несколько удивлён, когда владелец дружелюбно хлопает по плечу и говорит возвращаться, как будет готов.        А если нет, здесь — ему всё равно рады.       И так начинаются блуждания по городу в поисках чего-то неизведанного, но способного его излечить. Потому что иначе день, идущий за другим, кажутся одинаковыми, с едиными изменениями, которые не сразу заметишь. Однобокое, скучное, промозглое. Теперь Юнги даже похож на компанию из пенсионеров, занимающихся моционом после обеда. Интересно, впустят ли его в свиту? Кто знает, может, это пойдет на пользу.       Утром — долгий сон, днём — обходит с ног до головы все облагороженные зеленые парки, а вечером — исследует внутрянку рассеянных по Сеулу заведений. Так Юнги попадаются джазовые бары, и половину ночи он болтает с местной группой, подающих зрителям живое исполнение; ночной клуб и диджей, что порхает над своей установкой и в одном потоке двигается с толпой; где-то бьет по ушам электроника, а в самом шумном районе на долгие минуты Юнги зависает рядом с шайкой танцоров.       В нём это вызывает если не восхищение, то, по крайней мере, уважение. Наблюдать за людьми, кто наслаждается тем, что живет, и его самого оживляет, но коротким эффектом. — Что пьешь? Можно мне тоже такое?       Чарующий голос возникает где-то за его спиной, когда новый вечер Юнги проводит в новом найденном клубняке. Он вертит головой в обе стороны, пока не находит взглядом фигуру, обличённую в плотную джинсу. Бармен с усмешкой — кажется, они знакомы — быстро повторяет напиток в стакане и подталкивает одним движением к парню. — Горло не повредишь своё? — От пяти кубиков льда ещё не умирал, спасибо за заботу, — хохочет тот. Юнги не хочет чувствовать себя здесь лишним, вообще-то сюда он пришёл первым. А ещё уходить не хочет, потому что... — Ты поёшь? — интересуется Юнги.        Ему кивают с легкой улыбкой на полных губах. — А ты? — чуть погодя интересуется. — Играешь? Поёшь? Танцуешь, может?   — Могу и то, и другое, но предпочитаю больше первое.       Встречает в ответ какую-то ведущую игривость, и по шее бьёт дрожь. Разболтались так, что стол оказывается усеян опустошенными стаканами, а заведение близилось к закрытию. К рассвету каждый садится в такси, отправляясь досыпать в комфорте дома, но у Юнги сон сносит рукой.       Он думает о том, что голос Чимина великолепен. Имеет мягкость, ластится по ушам и обвивает собой. Как если бы любимый десерт преобразовался в звук. А ещё он громко всем своим телом смеётся, и за несколько отпущенных шуток за ночь Чимин ни единожды соскакивал со стула, стукался плечом об Юнги. Успели ведь обменяться номерами?       Вскочив с дивана так резво, он ощупывает себя в поисках желаемого, но телефон затаился в прорези между мягкой обвивкой. Записано с ошибками, неуклюже рядом стоит эмоджи, что для Юнги не свойственно, обычно не напивается сильно.  «было весело» — отправляется на такой же черный самсунг, лежащий, вероятно, где-то подле отсыпающего Чимина.        Они выпивают вместе так ещё несколько раз, и Юнги даже странно вовсе не вспоминать о музыке, о сложности в сочинении чего-то нового, о бессонных ночах, которые проводит за инструментами, наигрывая гуляющее в голове. Лишь после их встреч он воодушевленно забегает в собственноручно обставленную студию, пальцами перебирает клавиши и вспоминает, как банально не звучало, все известные песни об окрылённой любви.       Юнги однажды берёт гитару с собой, чтобы сыграть немного опьяневшему Чимину, позволяя ему распеваться громко и острой иглой пронизывать его сердце. Слишком мало слов, чтобы сказать, как красота и душа в чиминовом голосе переплетаются друг с другом. Юнги прикрывает глаза, оказываясь в каком-то ином постпространстве — магическом, где его оплетают разных оттенков струны.        День за днем, а месяц за месяцем — время в его сопровождении течёт совершенно незаметно для Юнги. Видятся чаще и даже больше у него или Чимина дома, ужинают в маленьких ресторанчиках и иногда пускают по стаканчику обжигающего напитка горла или соджу. — Ты стал чаще улыбаться, — замечает Чимин, прислонившись спиной к ножкам кресла. Курьер только что привёз им еды, и та паром поднимается, вызывая обильную слюну. Хотя Юнги готов поклясться, для этого причина есть повесомее, чем вкусная еда. — Правда? Интересно почему?        Чимин оборачивается на него, сощурившись, и после привычно толкает в плечо. Понял ведь. — Ты тоже.  — Я уволился, — и смеется, хлопнув в ладоши из-за удивленного выражения лица Юнги. Тот продолжает непонимающе хлопать ресницами. — А ещё мне нравится проводить время с тобой.       Миски с горячей курочкой в соусе и лапшой расставлены по столу, а Юнги всё ещё ошарашенно открывает банки с газировкой.  — Мне казалось, тебе нравится твоя работа. — Руководство сменилось, и мы не сошлись во мнении. Может быть, мне ещё есть куда расти, но и они не концертная площадка с полным стадионом. Я заслуживаю заработанных денег, — Чимин отвечает серьёзно, и иногда его брови раздражённо подергиваются от неприятной темы. — Найду что-нибудь, не пропаду.       Не Юнги должен злиться, но всё равно внутри что-то вскипает. Его давно не было в том клубе, неприятно, что когда-то приятные впечатления, которые подарили ему и знакомство с Чимином, сейчас ощущаются горечью. Он тянется за теплой ладонью, переплетая пальцы, обращая на себя внимание. — Твой голос потрясающий, Чимин. Он будет только ярче, и это заметят, а руководство к чёрту пусть разорится, — это заставляет Чимина широко улыбнуться. Как будто тут успокаивают Юнги, а не наоборот. — Хочешь сходить сегодня кое-куда?       Странно, что до этого Юнги не решался показать своё любимое заведение, где сам был завсегдатаем. Он тут работал, выступая, и в свободные дни всё равно ходил сюда, если не был по уши в студии или гастролях. Хотя гастроли — это очень громко сказано.       Но возвращаться туда боязно. Нового репертуара у него по-прежнему нет, не нашли кого-нибудь другого на вакантное место? Напрочь забывает, как ему в лицо сказали: «тебе тут рады». И когда забытые красные софиты и прожектора слепят глаза, а его за руку держит Чимин, притиснувшись ближе, Юнги до жгучести хочется на сцену. — Юнги вернулся! — перекрикивая музыку, машет Тэхён. — О, что за прелестный гость с тобой? Твой парень? Позовите Хану, он будет рад, — хихикает Барым.       Чудное совпадение, что его друзья в этот вечер именно тут. Он невольно закатывает глаза и замечает, как уголок губ Чимина тянется вверх, приятно реагируя на предположение Барыма.       Не хочется говорить, что это просто друг. Чимин — его глоток воздуха, его вдохновение и прилив к жизни. Он красив собой и невероятно богат душой, а в его голосе течет золото. Если бы у Юнги был выбор слышать только кого-то одного, даже не задумывался ни секунды.       Это исключительно он.  — Не твое дело, придурок.  — Наш Юнги, — смеется в кулак Тэхён и через стол тянет широкую ладонь за его спину. — Я Тэхён, это Барым, мы его друзья. Как зовут тебя?  — Чимин, рад знакомству, — склоняется тот в уважении.       Хану спускается вскоре, даже как будто спешит, перебирая по лестнице ногами. Шутит, не написал ли Юнги за время отсутствия целый альбом, а ему теперь ещё больше неловко. Но чувствует, что готов вернуться полноценно к своей работе. И Чимин мыслей читать не умеет, а отчего-то поддерживающе сжимает его руку собственными пальцами. — Можно мне? — спрашивает он, кивая на сцену. — Она вся твоя, повезло тебе, что инструменты сегодня настраивали!        Впадать в отчаяние совсем он не собирается, но со сцены, усевшись за клавишные, руки немного подрагивают, поправляя микрофон и выискивая чиминовы глаза. — Если меня кто-нибудь помнит, я Юнги, приятно вернуться, — говорит в микрофон и посмеивается неловко. Тянет сказать какую-нибудь глупость. — Дайте мне немного времени.       Каждая деталь теперь ощущается на своём месте. В огромном зале жарко, шумно, а Юнги, прикрыв глаза, всё равно способен увидеть в нём свет, смотрящий на него в ответ. И пальцы начинают бегать по клавишам, как будто и не расставались. Единственное, чего ему не хватает, это после спетой песни спуститься к Чимину и утащить на свидание с долгими жадными поцелуями, которые друг другу задолжали. Его самый любимый звук.