Ближе, чем ты думаешь

1

– Ребят, а давай после репетиции сгоняем в ту новую пиццерию? – Нет, Хани, я же на дие– – Если тебе нужна диета, Ёнбок-а, то я не должен даже смотреть на еду. Бан Чан незаметно морщится и обхватывает голову руками. Недописанные строчки таращатся на него с экрана лэптопа, но вместо ожидаемого вдохновения на него снисходит только боль. Буквально – виски ломит так, будто это не солнечные близнецы сейчас щебечут о грядущем месте ночного перекуса, а где-то садится самолет. В радиусе километра. – Пицца? Какая еще пицца? Которой нельзя не подкрепиться?! О, нет. Если в дело вступает Минхо, лучше заранее вытащить обезболивающее и пару крепких бирушей. Черт, Чан же однажды смог угомонить одним движением пальца целый стадион, но, если он попробует поднести к губам указательный палец и сказать «ш-ш», как долго его еще будут стебать? – Хен, ты какой-то зеленоватый. Все в норме? Чанбин наблюдает за ним с таким лицом, будто видит промокшего под дождем котенка. Чан встряхивается и натягивает свою лучшую глупую улыбку: – Конечно, Бини. Просто с утра голова немного болит, а наши совсем разошлись, вот и… – он жестом показывает и на компьютер, и на одногруппников, будто все это наживное. И совсем неважно. В пизду, тоскливо думает Чан. Он здесь самый старший, и он может призвать всех к порядку. Но… Попозже. Например, когда Сынмин наконец заснет зубами к стенке, или Минхо выйдет в туалет. Текст на мониторе, что снова просматривается в десятый раз, кокетливо подмигивает ему на слове rails, и головная боль усиливается с каждой секундой, и… Тишина. Он даже не сразу это понимает: в уши словно положили мягкой ваты и налили сироп, который теперь стекает прямиком в перегруженный мозг. Звучит аппетитно, Чан бы съел. Он поднимает голову и видит, как вставший рядом Чанбин оглядывает всех с мягкой улыбкой (и сложенными на груди мускулистыми руками). Ничего особенного и экстра-шумного не произошло, Чан, который до этого провалился в бермудский треугольник самокопания, не обратил на это внимания, но все почему-то кивают и замолкают. Бормотание Чонина в углу комнаты и сопение Сынмина кажутся белым шумом, океаном где-то на периферии. – …поэтому предлагаю всем спустя столько лет все-таки воспользоваться нашей второй репетиционкой и дать старику отдохнуть, – говорит Чанбин. – Ёнбок-и, толкни Сынмина, иначе он зальет слюнями мою толстовку. И вообще, почему он в моей толстовке?! Чан слегка хмурится, потому что Сынмин и правда постоянно кутается в вещи Чанбина. Кутается и в самого Чанбина, если старший в особо доброжелательном расположении духа. Он что-то упускает? Все почти бесшумно ползут к двери, повинуясь голосу Чанбина, как змеи танцуют вокруг флейты заклинателя. Чан потрясенно наблюдает: даже Лино не отпускает никаких комментариев, просто машет ему рукой и исчезает в зале напротив. – Ты волшебник, Чанбин? – Иногда нам всем нужно побыть в тишине. Он с наслаждением потягивается и тут же отпускает крепкое ругательство, хватаясь за поясницу: – Похоже, я скоро превращусь в тебя. Слышишь, как скриплю? Чан не слышит, откровенно говоря. Перед его глазами вполне здоровая поясница, случайно оголившаяся из-за задравшейся майки. Чанбин мимоходом возвращает все на свои месте – Чан все равно успел увидеть маленькую родинку у кромки джинсов – и уже торопится за остальными, как его останавливают: – Ты можешь остаться… Хочешь? Точнее, если ты хочешь… Блять, я сегодня косноязычнее некуда, – Чан стыдливо прикрывает лицо, но диван рядом с ним слегка опускается, и к боку прижимается чужое теплое тело. – Давай, покажи, что ты рожаешь уже больше часа. Они сидят за компьютером, иногда прислушиваясь, как остальные бродячие дети разносят соседнее помещение. И даже запах принесенной еды не выкуривает их из репетиционного зала.

2

– Ну еб твою мать! – Успокойся, хен… – Успокоиться? Ты говоришь мне успокоиться?! Если Хёнджин будет на ресте больше года, и они предложат турнуть его с концами, мне тоже это проглотить? Или ты все еще помнишь вашу идиотскую вражду времен дебюта? Хочешь наконец показать, насколько ты круче? Джисон со смешным звуком проглатывает жвачку и кашляет, но Чан фурией мечется по гостиной общежития. Хенджин, забившись в диванные подушки, с мокрыми глазами смотрит то на него, то на Чана. – Я не… – хрипло пытается Джисон, но его прерывает бушующий поток негодования: – Ты всегда «не», Хан-а. Всегда говоришь, шутишь, но ведь это мне нужно решать проблемы, когда делло доходит до горячего. Поэтому не мог бы ты не советова– Хенджин скукоживается среди диванных подушек и принимается с удвоенным интересом разглядывать экран телефона, где, как Чан уже отметил, переливается заголовок «Хван Хенджин – булер или жертва клеветы?» И ему лучше бы не смотреть на это говно лишний раз, ну серьезно, он что, маленький или– – Нет, хен, прости, я… – Джисон вдруг громко всхлипывает, обхватив самого себя за левое запястье, и закусывает и без того сухую губу, – я просто думал, что… Он хочет что-то добавить, но вдруг рвано отмахивается, разворачивается на пятках и стрелой мчится в свою комнату, оставив за собой запах свежих булочек и чувство сожаления. Теперь Чана будет ждать неделя, наполненная скорбью, и Аврил Лавин, которая сопровождает каждый депрессивный момент Джисона. А самое мерзкое – то, что в этом моменте виноват именно Чан. – Так, – раздается из коридора. – Я вышел газировки купить, ну что вы, в самом деле. Придурки. Чанбин его слышал. Теперь, в придачу к разочарованию в самом себе, уши начинают стыдливо наливаться жаром. – Джин-и, я купил тебе голубику и манго, как ты любишь, – Чанбин ерошит волосы младшего, и тот тянется за прикосновением, как изголодавшийся по ласке кот. Чан вдруг понимает, что именно такое поведение все от него ждали, и его руки почему-то начинают дрожать. Он сжимает челюсть и с болью в сердце смотрит, как зажатый до этого Хенджин вздыхает и вроде бы перестает рассыпаться на кучку маленьких хенджинов. – Там еще клубничный торт, но советую не есть слишком много. Пусть ты и получил такой… отпуск, репетицию никто не отменял. – Отпуск? Меня отстранили, хен! – Хенджин печально смотрит в ответ. – Как будто ты первый, кого отстраняли от деятельности. Уверен, что у Джинена-сонбэ хватит мозгов не увольнять самого популярного айдола последнего поколения, – Чанбин закатывает глаза. – Если бы я был на твоем месте, то сначала отоспался бы вволю, а потом поехал бы к семье. И, может, подучил бы английский, японский… – Ужас какой, хорошо, что ты – не я. – Хенджин вытирает глаза и слабо, неуверенно улыбается, – я лучше… поваляюсь, посмотрю Атаку титанов? Может, хочешь со мной? Чан отворачивается и, немного подумав, идет к двери. Сейчас раннее утро, и директор, наверно, только приехал в компанию. Никто не ожидает их появления в воскресенье, но Чан обязан что-то сделать для– – Ты никуда не пойдешь, хен, – вдруг слышит он голос Чанбина прямо за спиной, и ему в толстовку прицельно вцепляется чужая ладонь. – Нет, мы должны… Я должен что-то сделать. Чан как со стороны слышит свой ломающийся голос. Скопившееся со вчерашнего дня напряжение гонит под кожей электрические разряды – нужно пойти и разорвать в клочья тех, кто осмелился распространять сплетни, вредить его семье, из-за кого Хенджин теперь будет сидеть дома, пока остальные продолжат сниматься в Кингдоме. А если его и правда выкинут из группы? Вдруг для Джинена это будет проще, чем восстанавливать репутацию пусть и известного, но – одного из? – Если ты сейчас поедешь к Джинену-сонбэ, то либо расплачешься из-за нервов и недосыпа, как неделю назад, либо начнешь грозить им карой небесной и опять же разревешься. – Чанбин по-доброму усмехается, – ты знаешь, что тебе надо больше спать? – Боже, Чанбин, ну хоть ты не начинай. – А я и не начинаю, я заканчиваю. Сейчас ты снимешь свою кофту, пойдешь умоешься, и мы закажем тебе суп из водорослей… – Чан наблюдает, как чужие руки расстегивают ему молнию. – Потом ты извинишься перед Джисон-и, и мы с тобой посмотрим тот фильм, который забраковал Чонин. – Нет, Бин, я должен хоть что-нибудь сделать! Вдруг они переду– – Ты и сделаешь – но в понедельник. Не забывай, что у всех работников компании сегодня выходной. Кто будет решать этот вопрос без юристов и менеджеров, а только с тобой? Тем более, несмотря на болтовню Чонина, отзывы на «Останься со мной» вполне неплохие, и ты давно хотел его посмотреть. Позже Чан решает, что Чанбин либо ввел его в транс своим непривычно тихим голосом, либо на несколько мгновений свел с ума. Потому что он действительно брызгает на лицо холодную воду, глядя на свое потрепанное отражение, затем послушно сидит в гостиной, пока младший ищет в интернете фильм с нормальным качеством. Раунд извинений перед Ханом закончился менее надутыми беличьими щеками и обещанием не обижаться… слишком сильно. Чан знает, что скоро должен зайти Минхо и снова слипнуться со своим ненаглядным в большой пельмень (он очень надеется, что образно), и это понизит градус ханова стресса. Из комнаты Хенджина доносится мурчание какого-то аниме. Чан вдруг вспоминает, что тот вообще-то предлагал Чанбину посмотреть его вместе. – Ты же должен сейчас быть с Джин-и? – Не думаю, что я ему сейчас нужен. Он сказал, что позвонит своей маме, а потом поспит. Если у него что-то случается, Хенджин всегда просит Чанбина пережить этот момент вместе. Они ругаются над приставкой, едят на спор мармелад или просто обнимаются в позе ложечек. Без Чанбина Хенджин не вывез бы и половины своих душевных печалей. Но, когда человек врет, то чаще всего смотрит вверх и влево – это Чан в свое время вычитал у своего любимого Стивена Кинга. Вот и теперь Чанбин смотрит краем глаза куда-то в окно. – Чанбин. Ты снова работаешь моей нянькой? – он на секунду пугается, потому что выходит обвиняюще (а чувствует он, если честно, совсем другое), но слышит в ответ лишь мягкий смешок: – Я думаю, Джин-и справится сегодня без меня? Ты же знаешь, что скоро проснутся остальные и устроят сюда грандиозный набег, и нам не вздохнуть будет. Мне тоже нужен перерыв, знаешь ли. Ты хотя бы страдаешь наименее драматично из всех, и можно сосредоточиться на фильме. Ну спасибо, думает Чан. Тарелка из-под супа стоит рядом с ним – суп, конечно же, заказал Чанбин. Голодный зверь в желудке немного успокоился, и хочется просто отдохнуть в тишине рядом с другом. – Спасибо, Бин-и, – говорит он, спрятав почему-то заслезившиеся глаза. Впрочем, через несколько минут уже Чанбин высмаркивается в носовой платок, когда сестра главного героя попадает в больницу. Чан смеется и наваливается на него, чувствуя, как внутри разрастается… покой.

3

После реста Хенджина Чан замечает, что Чанбин все больше обращает на него внимание. Не так картинно, как на Хвана, и не мэнхэндличает, как с Сынмином: просто смотрит краем глаза, иногда хмурясь, а иногда улыбаясь себе под нос (от последнего Чана аж распирает от гордости, что хоть сегодня он не просрал свою лидерскую позицию и не заставил младшего волноваться). В один из таких дней они сидят в свободном зале, готовясь к очередной съемке Театра айдолов. Чанбин шепчется о чем-то с Ханом, то и дело срываясь на хихиканье, и Чан тоже не может удержаться от улыбки. – Ты часто на него смотришь, – шепчет почти сидящий на нем Феликс. Он привычно напитывается своей осьминожье-тактильной магией, и вид у него слишком довольный. – Хенджин сказал, что вы постоянно ходите вместе в зал – без Хани. – Хенджин ходит с ним в зал чаще, чем кто-либо еще, ему грех жаловаться, – отбивает Чан и более серьезно добавляет: – мне кажется, он думает, что я его домашнее животное или пожилой родственник. Вчера он принес мне стакан воды и таблетку магния, чтоб утром судорог не было. – Как мило! – сияет Феликс. – А мне он раньше давал мелатонин для сна. Вот в чем дело – Чан знает, что Чанбин сам по себе добрый и отзывчивый. Черт, в прошлом месяце он одолжил их стажеру почти сорок миллионов вон на первичный взнос на квартиру со словами «вернешь, когда разбогатеешь». На день рождения Минхо он подарил ему макбук последней модели. У него всегда есть лишняя бутылка воды и слова поддержки для каждого. Просто… Настроение Чана немножко падает. Почему-то ему хочется, чтобы действия Чанбина были более… персонализированными? Направленными лично на него? Чтобы он заботился о Чане чуть-чуть больше, чем о всех остальных? Глупость какая. Бан Чан старше, он лидер их группы, и это он должен заботиться о своих младшеньких. – Я тебя расстроил? – обеспокоенно спрашивает Феликс. – Я задумался о концепте, – врет Чан и треплет его волосы. – Каким маньяком ты сегодня будешь? Чанбин тем временем встает и направляется к ним пружинящей походкой. Остановившись перед Феликсом, он картинно хмурится: – Ёнбок-и, ты должен был записаться еще вчера. Хватить носиться на свиданки. Тот немного краснеет и хихикает, обещает, что подойдет сегодня же. Чан вспоминает, что еще пару лет назад между Феликсом и Чанбином были крайне странные отношения – первый открыто признавался в своей очень крепкой привязанности, второй мастерски отбивал любые чересчур провокационные фразы. Однажды Чонин сказал по секрету, что Феликс был влюблен в Чанбина еще со времен дебюта, но Чан тогда не поверил – у них у всех в головах были только мысли о микстейпах да энкорах, да и западать на другого парня, если ты сам имеешь член... Совсем зеленый Чан был. Но, что, если это правда? И, может, он до сих пор… – Чан, ну хоть ты ему скажи, – уже мягче говорит Чанбин. – Так проснешься, а он уже женат. – Я встречаюсь с Джин У! – возмущается Феликс, – что за гетеронормативная лексика! – Да хоть с моим прадедушкой! Феликс возмущенно цепляется за штаны Чанбина, и все заканчивается тем, что они оба падают на пол. Чан наблюдает, как они возятся, как котята, и хочет уже приструнить их – сценаристы рассаживаются на свои места, – как вдруг замечает направленный на этих дураков взгляд Хенджина. Интересно. Потому что Хенджин совсем не веселится.

4

Итак: Чан все еще старший. Он обязан знать обо всем, что происходит в группе, уметь разрешать малейшие недопонимания и в целом вести всех к Тому Самому Успеху, который вначале обещал им Пак Джинен (то, что в конце концов именно трирача будут трудиться над всей музыкой, а дэнсрача – над большинством танцев, Джинен не упомянул. Ну да ладно.) Оказалось, что Чан слеп и глух, когда дело доходит до настоящих проблем. Но сейчас не об этом. Они с Чанбином живут в одной квартире, и видели друг друга во всевозможных состояниях. Чана однажды стошнило посреди коридора после неудачного соджу, а Чанбин как-то раз заснул голышом в гостиной во время просмотра «Холодного сердца». Они ведь в одной душевой моются после терапевтических сеансов в качалке, между ними нет секретов. Тогда почему он только теперь замечает, как все без исключения тянутся к Чанбину, пытаются урвать частичку его внимания, которое и так отдается безвозмездно? Почему даже Чан сейчас наблюдает за Чанбином и думает, не пригласить ли его в ту новую аллею на Итэвоне – с подсветкой? Ведь они так уютно сидят в общаге младших и наслаждаются очередным рецептом низкокалорийного маффина от Минхо, и Феликс, как обычно, с закинутой на Со рукой вдохновенно рассказывает что-то об очередном свидании. Неужели это будет таким концом света, если его друг не сможет пойти сегодня прогуляться? – Ты пялишься, – вдруг еле слышно бурчит Чонин. – Что? – Чан непонимающе оглядывается на растекшегося по дивану макнэ. Тот не удостаивает его объяснением и широко зевает. Чанбин тем временем вежливо пробует маффин и кивает, говорит, что «вышло классно даже на мой вкус – а ведь я не люблю выпечку», что зажигает в глазах Минхо довольные искорки. Услышав достаточно, Хенджин наваливается на хена со спины и молниеносным движением засовывает кекс себе в рот: – Я шпашу тебя от страданий, – шамкает он, роняя крошки изо рта. Чанбин хехекает и тянется к нему с салфеткой, вытирает грязные щеки. У Чана почему-то скулы сводит. Чанбин выглядит вполне довольным жизнью, будучи зажатым между Феликсом и Хенджином. – Я пойду пройдусь, – говорит Чан, вполне искренне улыбаясь набившему рот Хану. – Наверно, нужно было остановиться на втором. – Я с тобой! – Чанбин неожиданно подскакивает. – Зайдем в спортпит, окей? Кое-кто, – он стреляет глазами в Джисона, – выжрал весь мой протеин и еще предъявил, что запасы за сутки не пополнились. Джинни, ты с нами? – Не-ет. – Хенджин страдальчески похлопывает себя по чуть округлившемуся животику. – У меня углеводная кома. Я мертв внутри, так что тебе лучше поторопиться, хен, если хочешь сказать последнее слово над моими останками. Чанбин легко поднимает Чана за вытянутую руку – его сильные пальцы впиваются в запястье, а кольцо на указательном пальце оставляет чуть заметную розовую вмятинку на коже. Тот застывает на мгновенье, когда чувствует легкий запах яблочного геля для душа. – Чанбин-а, смотри, наш старик выключается от такого количества углеводов, – ехидно говорит Минхо, словно это не он впихнул в старшего четыре маффина. – Если проголодаешься, сможешь съесть его по дороге. – Я предпочитаю чистые углеводы, – отшучивается Чанбин. – В хене слишком много мускулов. – Точно-точно, это же не Джини-хен, который буквально на девяносто процентов состоит из мучных продуктов, – выдает Чонин, по-лисьи следя за лидером. Все смеются, а Хенджин раздувается от гордости. Чан улыбается, глядя на закатившего глаза Чанбина, но сердце почему-то царапает эта последняя фраза – особенно когда тот на прощание отбивает Хвану пять. Конечно, Чан же не Хенджин, ему не о чем беспокоиться. Они цепляют маски, призванные защитить от постороннего внимания. Чанбин прячет под кепкой свои кудрявые волосы. На улице уже глубокий вечер, но Сеул ведь никогда не спит, и ты не можешь знать, не прячутся ли где-нибудь поблизости Диспатч или сасэнки. Чан проверяет кошелек. Чанбин с плохо скрываемой радостью соглашается на чаново приглашение пройтись подальше и посмотреть-таки на итэвонскую выставку светящихся фигур. Из всей трирачи он меньше всего выходит «в люди»: его время поровну разбито на репетиции, студию и зал, а в свободные часы заполнено добровольными актами помощи стажерам-рэперам и предоставлением своих ушей жалобной-раче. Чан знает, потому что и сам не раз жаловался своему донсэну на все подряд, лишь бы урвать хотя бы несколько минут без лишних ушей. – …поэтому я сказал Момо-нуне, чтобы она сразу шла ко мне. – Чан рассказывает, как их сонбэ случайно рассекретила своего парня во время записи, – я постараюсь, чтоб об этом никто не узнал, понимаешь? – И поэтому ты рассказываешь мне обо всех подробностях? Хорошая работа, Крис, – Чанбин смешно хихикает от своего английского акцента, и Чан тоже не сдерживает дурацкую улыбку – все равно под маской не видно. «Крисом» он является в тех случаях, когда Со хочется говорить без привычных корейскому вежливых оборотов, говорить на равных. «Крис» не может не подкупать, ведь если это происходит наедине, это – для себя, а не для крутости в глазах младшеньких. – Ну, я знаю, что ты не выбалтываешь никому чужие секреты. – Откуда ты можешь знать, если никогда не рассказываешь мне ничего серьезного? Чан аж останавливается в полушаге: – Эм, Бин-а, я буквально только что рассказал тебе про отношения девочек Твайс. – Да, но это не про тебя, понимаешь? Ты говоришь про других людей, или жалуешься на то, что Johnsons перестали выпускать твой любимый массажный лосьон, или что Ёнбок снова мало ест. Это важно, я не спорю! – он будто защищается, – но где в этих историях ты? Явно злясь на самого себя, Чанбин фыркает и смущенно проводит рукой по убранным под кепку волосам. Он выглядит моложе в мягком розовом свете, исходящем от фигуры лебедя. Смотри-ка, они уже дошли до подсветки, понимает Чан. – Ну, ты тоже особо не делишься со мной. Например, о том, что происходит у тебя с Хенджином. Вырывается само собой, у Чана аж уши обжигает от стыда. Но это пустяки, потому что Чанбин отступает на крошечный шаг назад – то ли от удивления, то ли от неожиданности. И вся атмосфера между ними рассыпается, как песочный домик. – А вот это уже совсем не твое дело, хен. Надо же, попал в точку. Неясно, правда, кто из них.

---

Он приходит вечером. Тихо скребется в дверь, чтоб остальные не услышали, и юркает в маленькую щель. Чан видит виноватую рожицу и вздыхает: – Не уснуть? – Ты не принял свои таблетки, – шепчет Чанбин и протягивает ему стакан с водой и таблетницу, как флаг капитуляции. – Невролог же сказал, что пропускать нельзя. Сидишь тут, а нам ходи да беспокойся, не будут ли у тебя снова ноги неметь. Чан послушно проглатывает три пилюли, выпивает всю воду, попутно приглашает Чанбина присесть на кровать. И как начать разговор? Извиниться? Так он не чувствует себя виноватым, потому что лидер должен знать обо всем, что происходит в коллективе: чтобы и жопу чью-то успеть прикрыть, и быть готовым состряпать отмашки на все случаи жизни. С другой стороны, в бытность зарождение минсонов он просто наблюдал со стороны, как лепидоптеролог наблюдает за редкими бабочками. Но вот оно, его исключение из правил – хмурится и смотрит на пустой стакан так, словно это он виноват во всех их бедах. – Прости за то, что нахамил, – внезапно говорит Чанбин, как обычно показывая себя наиболее взрослым из их дуо. – Я не– между мной и Хенджином ничего нет, и быть не может. Я просто не хотел, чтобы ты спрашивал у него… это. Не нужно его нервировать, он и так на противотревожных сидит. – Ты не должен извиняться, я и сам полез не в свои дела, – с облегчением перебивает Чан. – Я подумал… Он всегда рядом с тобой, вы даже спите в обнимку, и мало ли я что-то упускаю. Судя по отведенному влево взгляду, он действительно что-то упускает. Блять. Чанбин грузно опускается на предложенное место, трет виски и жалобно улыбается: – Ты вот говоришь, что я не из болтливых, а я сижу здесь и вываливаю на тебя свое дерьмо, – он явно пытается сделаться меньше, – ты почти угадал, знаешь. Год назад он… Мы же обговаривали с ним наши границы, когда начались приколы по хенбинам, помнишь? Но Джин-и немного переклинило, и он сказал, что для него это стало не просто, м-м, приколами. Чанбин смотрит на него, но единственное, на что Чан способен – это сидеть с раскрытым ртом и переосмысливать свою жизнь. Вот Хенджин, который постоянно вызывающе комментирует любые действия Чанбина, почти отчаянно пытаясь обратить на себя внимание; то несчастное интервью, когда Хенджин с хитрой улыбкой предложил ему спать в одной постели во время отпуска; вспоминаются даже первые влоги скз, еще до появления хенбинов, и то, как Хенджин прирученным хорьком вился вокруг пока еще мрачного хена. А Чан в это время тренькал на электрогитаре и обливался крокодильими слезами по маме и папе. – Я сказал ему, что я… не заинтересован, – хрипло добавляет Чанбин, не дождавшись реакции. – Мне кажется, это из-за наших пиарщиков, которые пытаются скрестить его с каждым мембером, и он выбрал меня как наиболее близкого по духу из всех. Типа поддался влиянию, понимаешь? Он же до дебюта с девушкой встречался, а потом бац – и контракт, правила, все такое. – Но как он вообще дошел до этого? Я понимаю, ты его лучший друг, но я же не признаюсь в любви никому из своих бро! Да и как это происходит – те же мышцы, те же привычки, это ж как будто… – Чан по-чаячьи всплескивает руками. – Ведь мы, кроме минсонов, ничем таким не отличаемся! А они настолько сладкие, что порой подташнивает. Если у него была девушка… Чанбин вдруг краснеет до оттенка спелого томата и натягивает капюшон аж до носа. Но отвечает, как на исповеди: – Пару лет назад я поссорился с парнем, а он случайно услышал наш разговор. Возможно, я его сломал, когда мы… мирились. Занавес. Все, что он услышал до этого – просто детский лепет. Чан будто впервые раскрывает глаза и смотрит на друга, на его алые щеки и нервно кривящиеся губы, на его сильную шею, суетливые пальцы, сжимающие шнурки капюшона. Это же его Чанбин, Бини, который плакал после ухода Феликса, забавно ругался, когда кто-то трогал его любимую фиолетовую рубашку и все равно отдавал ее замерзшему Чонину. Бини, который собирает вокруг себя людей, как крошечная планета с огромным притяжением, и который лишь спустя столько лет рассказал свой главный секрет. – Почему не говорил раньше? – но перебивает сам себя: – хотя какая разница, мне все равно. Чанбин-а, неужели ты думал, что я буду, не знаю, против? – Да как-то не о чем рассказывать было, – нервно хехекает тот. – Ну встречался я иногда, и что? Чонин же тоже не рассказывает о своей ненаглядной, и Феликс особо не распространяется. Ты же понимаешь, что у нас на первом месте группа, а остальное – так. Зачем тебя лишний раз волновать? У Чана тоже было «так» – три раза, и никто не задержался на срок больше года. Девчонкам нужны свидания и вовремя произнесенные слова, комплименты, доказательства, что они самые лучшие и любимые. Приходилось выбирать между тренировками в зале и походами на Ханган, между завершением песни и просмотром нового фильма. Чан искренне пытался совмещать и работу, и серьезные отношения, но слишком много было поставлено на карту, и в итоге он просто сидел в звукозаписывающей студии и получал длинные сообщения о том, что «он потрясающий, но…». Он знает, что тот же Феликс часто уносится на ночные гулянки, и даже Сынмин порой рассказывает о своих приключениях. Но Чан, который много раз вытирал слезы сестры после расставаний и слушал рассказы матери об отце и его старой привычке покупать ей цветы каждую среду, не может – не умеет – быть таким легкомысленным. – Но если ты… если тебе нравятся парни, то почему не Джинни? – спрашивает Чан, стараясь отогнать свои обычные мысли об упущенных возможностях и проходящей молодости. – Он же красивый, как не знаю кто. – Самый красивый человек, которого я видел в своей жизни, – легко соглашается Чанбин. – Просто… Я знаю, ты не поймешь, но я же типа гей, да? – он с легким весельем хмыкает, – меня привлекают мужчины? Девушки – они прекрасные, нежные, как цветок, но мне не хочется дотронуться до них, попробовать завладеть этой красотой. Мне нравится сила, чтобы человек мог соревноваться со мной, и я не боялся сломать его. – Это ты сейчас поэтично описываешь свою любовь к накачанным мужикам, у которых любовная прелюдия заключается в тхэквондо и армрестлинге? – Эй, даже качки любят цветочки! – Чанбин присоединяется к его смеху, – Хенджин идеальный, и ему ничего не нужно менять в себе. Но мне нравится немного другой типаж… Просто парень, который не отличается феминностью, да? Ну, как мы с тобой, или Минхо, господи прости. Продолжение улетает мимо – Чана неожиданно клинит на «мы с тобой». – Тебе нравится… Я тебе нравлюсь? – он почти гордится, что у него позорно не сломался голос. – У меня есть глаза, дед, – тот ухмыляется и тут же хихикает. – Ой, все, не грузись. У тебя такое лицо, будто на тебя книжная полка рухнула. Твоя невинность в безопасности. – Заебали ржать! – раздается голос Хана из-за закрытой двери. – Кое у кого завтра прямой эфир. Если мне придется опять обливаться тональником, я!.. Чанбин с удовольствием откидывается на спину и потягивается, соглашаясь, что время вообще-то позднее, но ему интересно, чем еще им может угрожать Джисон. Мой спорпит уже сожран, говорит он. Будет лезть целоваться, или надуется, как мышь на крупу? Ха-ха, мышь, сечешь, хен? – Хочешь посмотреть что-нибудь? – резко предлагает Чан, едва младший начинает зевать и изъявлять желание пойти к себе. – Мы же завтра свободные, можем прямо так устроиться. – Гарри Поттера? На меньшее я не согласен, и то скорее всего засну на половине, и тебе придется нести меня к себе, как невесту. Чан почему-то сглатывает, когда на сильных плечах натягивается и без того неширокая майка. Он же сам помогал раскачивать эти мышцы, ради всего святого. У него нет никаких предубеждений, не когда ты живешь на две страны, в одной из которых можно открыто и безбоязненно объявить себя геем (чем и воспользовался его школьный друг). Он вытирал сопли Джисона после очередной ссоры с Минхо, подкалывал Феликса, когда тот засматривался на парней в телике, и мог понять и принять – по-настоящему, – что какой-нибудь мужчина вполне сексуальный и симпатичный. Это не значит, что Чан заинтересован. Чанбин, не подозревая о его душевных муках, взволнованно шевелит ногами, одетыми в ярко-розовые теплые носки. На его лице легкий румянец из-за работающего на «теплом» кондиционера, и он двигается ближе, когда шепотом рассказывает о Волан-де-Морте. «Мне нравятся такие парни, как ты».

5

Когда Хенджин в очередной раз ошибается на записи своей партии, у Чана аж руки опускаются. – Не, Джинни, еще разок, но в более высоком ключе и с волновой тональностью, – вовремя подстраховывает Хан, – не «о-о-о», а «о-о-о», понимаешь? Скептический взгляд Хенджина говорит, что нет, не понимает. Нужно снова тормошить Чанбина, который прикорнул на диване после шести часов сведения двух песен, потому что только он владеет талантом объяснения на пальцах и не выходит из себя так же быстро, как остальная трирача. Но Чану будить его почему-то не хочется. То ли из-за усталой морщинки на лбу, то ли из-за этих хенибини-взаимодействий, когда Хенджин кокетливо стреляет подведенными глазками, а старший изгибает губы в своей смущенной перевернутой улыбке. – А ты что думаешь, хен? – говорит Джисон. – Еще разок, или будим Чанбина? – Я думаю… – он запинается, – я думаю, нам всем нужно отдохнуть. Давайте сделаем перерыв, разомнемся, и потом продолжим запись, ок? А я пока выпью кофе. Он позорно сливается к кофейному аппарату у лифта, даже не выслушав ответ. Пока внутри готовится американо (отвратительное на вкус, но всяко лучше, чем мучающий микрофон Хенджин), пытается убедить себя, что это не побег, а стратегическое отступление. Что он вовсе не игнорирует Чанбина последнюю неделю, а просто слишком беспокоится об их раздолбанном графике сна. Ведь сон в звукозаписывающей студии явно лучше, чем его отсутствие, правда? Нет. – Бля, я думал, буду первый, – вдруг скрипит позади, и Чан громко кричит от неожиданности. – Омо, хен. Ты что? Чанбин тоже вскрикивает и поднимает руки к груди в защитном жесте. У него на щеке отпечаток жесткой кожаной подушки, волосы стоят почти вертикально, а в мешки под глазами можно складывать черновики их невыпущенных песен. Чанбин прекрасен. Чан сглатывает, когда на него обрушивается понимание этого простого факта. – Напугал, – отвечает так же ломко. Они некоторое время тупо таращатся друг на друга, пока Чанбин не сглатывает и с явным нежеланием не отводит взгляд: – Прости, я… Я думал, что ты услышал. Я ж еще два раза чихнул, когда подходил, а ты стоял и втыкал с таким одухотворенным видом, что… Автомат сигнализирует о готовности, но Чан не двигается: – Что? – В общем, я хотел извиниться. – Теперь Чанбин внимательно смотрит табличку с надписью «четвертый этаж». Разглядывает с таким интересом, будто она не висит здесь уже лет десять, – очевидно, я поставил тебя в неловкое положение, когда рассказал о своей… Ну, ты понял. Я не хотел делать тебе некомфортно. – Ты про что? – у Чана внутри что-то ломается от вида замкнутого лица напротив. – Нет, Бин-и, я не– – Ты со мной даже наедине остаться не можешь, а если Чонин зовет нас всех в качалку, остаешься в студии. Ты даже не говоришь со мной лишний раз, и, знаешь ли, нетрудно заметить, после чего это произошло. Я не должен был говорить о… – его губы кривятся, – я просто подумал, что Минхо с Ханом же тоже… Подумал, что ты, наверно, не был бы против? Я клянусь, это не доставит никаких проблем, я не… Чан затыкает его в самом буквальном смысле: прижимает ладонь к говорящему какие-то глупости рту и бешено качает головой. Чанбин выглядит таким разочарованным, но не в нем, а в самом себе – ему стыдно за себя, за то, кем он является, и блять, как Чан это допустил? Почему его любимый младший смотрит на него с таким видом, будто совершил преступление? – Не неси херню, Бин-и, – Чан прижимает его к себе и обнимает так крепко, что Чанбину приходится прижаться к нему в ответ, чтоб не грохнуться от потери равновесия. – Ты, блять, самый прекрасный человек, которого я знаю, понял? Ты не– Это я, Чанбин, понимаешь? Дело во мне. Я не могу быть таким же смелым, как ты, или как Джисон и Минхо, мне страшно, что я разрушу свою жизнь, и ваши жизни заодно. Что я скажу что-то не то, или сделаю, и ты в итоге возненавидишь меня. Что ты можешь потерять все это – карьеру, славу, деньги – из-за меня. Чанбин судорожно вздыхает и утыкается носом ему в шею. Чана аж дрожь пробирает, когда он чувствует сильные ладони у себя на пояснице и щекочущие лицо жесткие волосы. Он не может заставить себя сделать шаг назад и дать младшему пространство, физически не способен расцепить руки, потому что иначе придет Хенджин, или тот новый трейни, или их менеджер, и Чанбин снова будет дарить свое время и свои маленькие смешные улыбки кому-то другому. А Чан, как последний дурак, сядет в своей комнате и будет ждать те жалкие две минуты, когда младший приносит ему таблетки с пожеланием спокойной ночи. – Хен… Что ты имеешь в виду – ты не такой смелый, как я или Минхо с Джисоном? – Ты понимаешь. Ты всегда все понимаешь. Они стоят в тишине, и почему-то теперь именно Чанбин прячет его в своих объятиях. Автомат за спиной все еще с надрывом пищит, а Чан, вдыхая запах яблочного геля для душа, просто позволяет мыслям заполнять свой уставший мозг. Чанбин баюкает его, не говорит ни слова, и Чан цепляется за него, как утопающий за спасательный круг. Неужели он… – Какие вы уютные, я не могу. Со неохотно разворачивается к подошедшему Джисону, но все так же не отходит: – Ну. Чего надо. – Там Хенджин в истерике бьется, говорит, что его «о-о-о» похоже на пение католических священников. Я понимаю, мы все устали и хотим умереть, но давайте отложим на пару часов и все-таки закончим этот гребаный трек? – Скажи Хенджину, чтобы он подышал в пакетик и не сводил себя с ума. Мы идем, – устало говорит Чанбин. Им осталось всего две песни, и альбом будет закончен. Но когда он смотрит в спину ругающемуся на отсутствие нормального кофе Чанбину, то понимает, что его проблемы только начинаются. Потому что он и сам не заметил, как влюбился в своего лучшего друга.

-

Чан, собственно, так и не может понять, как это произошло. Как эта грань, отделяющая дружбу от романтической привязанности, стерлась в контексте одного человека, с которым он сотни раз делил постель, душевую и чашку чая на двоих. И почему он вообще думает об этом после того, как остальные расползлись по общежитиям в ожидании сна, а он, Чан, прозябает в студии. Он из любопытства заходит на порнхаб и двадцать минут прилежно смотрит разнообразнейшее гомосексуальное порно, после которого хочет помыть себе глаза (парни, которые откладывают яйца, кого-то возбуждают? Серьезно?) Последний раз такое количество членов он видел в раздевалке бассейна еще в Австралии, и это не то зрелище, которым он хотел бы любоваться. Потому что, ну. У него тоже есть член. Хорошего размера, приятный на ощупь и в отличном рабочем состоянии. И люди с похожими половыми признаками его не особо возбуждают. Он закрывает порнхаб и с чистой совестью заваливается на диван, приглушив свет. Это пройдет, конечно, пройдет. Лет пять назад он был влюблен в девушку, которую добивался много месяцев, и только во время первого поцелуя понял, что ничего такого к ней не чувствует. Восхищение, уважение – да, конечно, но желания залезть в трусики не было вообще. Слава богу, они смогли все развернуть в русло «неловких друзей», но происходящее научило тому, что не всегда теплые чувства к противоположному полу означают и влечение. – Ну еб твою мать, – вполголоса ругается он в полумраке, когда запутывается в чьей-то толстовке. – Хенджин, ну просил тебя не разбрасывать свои версаче, что ты будешь де– Он замолкает. Толстовка оказывается совсем не хеджиновой, потому что до носа вдруг долетает легкий аромат яблок. И если Хван не начал таскать одежду Чанбина, то Чан сейчас уткнулся рожей прямо в… Его вдруг опаляет страшной, разъедающей внутренности ревностью. Чан со стоном опускает плотную ткань себе на лицо, почти задыхается от отсутствия воздуха и замещающего его запаха Чанбина. Он представляет, как Хенджин по утрам выпутывается из чужих объятий и ленится вернуться к себе в комнату за чистой одеждой – зачем, если у его хена есть такая мягкая кофта. А Чанбин с полуоткрытыми глазами наблюдает за обнаженным телом, которое до этого целовал, ласкал… и почему-то к нему оборачивается уже Чан, и он тянется к Чану, чтобы… – Пфлять, – сквозь зубы матерится он. Член встает за какие-то секунды, и Чан торопливо обхватывает его прямо через спортивные штаны. Запах яблок проникает в легкие, то ли отравляет, то ли возносит на небеса, когда Чан представляет чужие губы на своих. Это же Чанбин. Всегда по-спокойному развязный, со своей всезнающей ухмылкой, который наверняка будет целовать нежно, а рукой держать за волосы и направлять ниже – туда, где мокро и твердо. И Чан станет тем, кто может чувствовать на своей коже касания загрубевших от гантелей пальцев, и сам дотронется до этих бедер, которые, блять, не дают покоя каждому встречному. Чан до ярких всполохов сжимает веки, одной рукой обхватывая головку, а другой вжимаясь в толстовку. Память услужливо подкидывает недавние совместные принятия душа для экономии времени: Чанбин не особо заморачивался с полотенцами, и Чан в первых рядах был свидетелем бугрящихся мышц спины и округлых ягодиц. На внезапный стояк, который преследует любого айдола без стабильной половой жизни, Со лишь отшутился затянувшимся целибатом и продолжил наслаждаться горячим душем. Джисон тогда закашлялся и поспешно вышел в раздевалку. Чан рычит от злости. Эта уверенность Чанбина отличала его от других парней, которые старались прикрыться ладошками и отвернуться к стенке. Но, будь Чан тогда в любом другом месте, кто угодно мог бы подойти к Чанбину и попробовать, предложить… При воспоминании крепких бедер и полувставшего члена у Чана пальцы на ногах поджимаются. У Чанбина больше, чем у него, и из-за отсутствия опыта придется брать энтузиазмом. Чан должен будет доказать, что ему нужно, что при должных тренировках он сможет брать так глубоко, как никто из прежних партнеров Чанбина. Что Чанбин даже вспоминать о них не будет. Давай, хен, скажет Чанбин. Ты же знаешь, что твои губы выглядят так, будто ты постоянно сосешь члены. Сделай, наконец, то, для чего ты предназначен. Кожаная подушка улетает куда-то на пол. В Чане борются и ревность, и жажда, но больше всего – желание встать на колени и почувствовать на своей шее сжимающиеся пальцы, тянущие его все ближе. Почувствовать на языке вкус чужого возбуждения, услышать похвалу, ведь он никогда до этого не… Может, если он покажет себя с лучшей стороны, примет все, что ему дадут, то Чанбин… Чан кончает позорно быстро, с глухим всхлипом, едва касаясь кончиком мизинца судорожно сжимающейся дырки. Чанбин двигает бедрами и удерживает его на месте, не позволяет отстраниться, шепчет сбивчиво, что Чан такой молодец, так хорошо показал себя, и– – На-на-на-на-на БЭТМЭН. – Черт! – он распахивает глаза, судорожно машет руками, и капли спермы разлетаются в воздухе. В голове царит туман, сквозь который пробивается дурацкий рингтон мобильного. Чан едва не падает с дивана, пока шарит по полу. Пальцы влажные, в штанах противно липко, но лицо обжигает кипятком, когда он видит лаконичное «Чанбин» на заставке с Берри. – Д-да? – Хэй, хенним, – младший звучит устало, – ты что, все еще в студии? – Э-э. Ну да. А что? – Я хотел спросить… – тот вдруг замолкает, а потом с подозрением добавляет: – а чего у тебя голос такой хриплый? Чан с отвращением смотрит на белые пятна на своих штанах. Потому что я конченый, хочет сказать он, но вместо этого… молчит. Слова застревают в глотке, и это к лучшему. Вряд ли Чанбин смог бы уснуть после «я только что получил лучший оргазм в свой жизни, пока представлял, как ты трахаешь меня в рот». – В общем… – на заднем фоне слышны переругивания Феликса и Чонина, – я случайно свою толстовку не забыл? Искал полчаса ее, неужели потерял? – Да, она здесь, – Чан откашливается, – у меня в руках. Тишину можно хоть ножом резать. – Тогда не приноси ее, я заберу потом. Окей? – Окей, Бин-и. Я выезжаю, скоро буду. Несколько секунд он слушает гудки, потом встает и ищет влажные салфетки. Оттирает следы своего падения в морально-этическую бездну, тщательно взбивает немнущуюся подушку, на которой обычно спят все дети, даже протирает пыль между стопками дисков. Студию они приводят в порядок по очереди, не доверяя приходящим уборщикам. От Джисона, конечно, чистоты не дождешься, но каждый хотя бы раз в месяц уделяет их каморке драгоценные минуты своего времени. Чан в полудреме втыкает в уши эирподсы и удовлетворенно оглядывается. За окном шумит ветер, осенние листья бьются в стекло. Он сверяется с сообщением менеджера, сообщающего о своем прибытии и надвигающемся дожде. Слишком холодно для его простой майки, больше оголяющей, чем скрывающей. Он закутывается в первую попавшуюся теплую кофту и запирает за собой дверь.

+1

Конечно же, Чан должен быть это предвидеть. Просто иногда его мозг отключается в самый неподходящий момент, как это случилось и теперь – вот он сонно поднимается по ступенькам, слепо нашаривая ключи в кармане сумки, кое-как скидывает кроссовки… Попутно радуется, что кто-то догадался оставить свет на кухне, какие молодцы, и почти врезается в стоящего у стены Чанбина. – Ой, прости, – Чан моргает правым глазом. Младший уже открывает рот, чтобы что-то сказать (крайне поучительное, судя по его недовольному виду), но неожиданно останавливается и вглядывается в него внимательнее. – Это моя толстовка? Чан разглаживает ткань с эмблемой лакост на животе и хмурится, будто в первый раз увидел. Будто это не он тайком от менеджера зарывался носом в мягкий капюшон. Упс. – Да? Я и не заметил. – Да, моя толстовка, я же тебе насчет нее звонил– А это что? Откуда на ней… – Чанбин запинается, а уши Чана почему-то начинают нагреваться, – что за хрень? – Нет тут ничего, Чанбин-а. Просто не надо разбрасывать свои вещи, я и Хенджину то же самое твержу. А если бы я пролил на нее чистящее средство? Или… – Хен, на моей толстовке чья-то спе… – младший розовеет и прикусывает язык. – Это точно Хан и Минхо, они же утром запирались в кабинке для записи! А говорили, что репетируют испанское произношение. Произношение, ха! Ну что это такое… Он недавно лег, неужели он думает, что я буду отстирывать его… Чанбин неверяще трясет головой и уже поворачивается с явным намерением задать Джисону хорошую трепку. Чан несколько мгновений оценивает ситуацию и даже малодушно думает спустить все на тормозах – наверняка эта сладкая парочка хоть раз в жизни да надругалась над их одеждой, пусть им прилетит запоздалая карма. Вот только проблема в том, что ребята и правда репетировали испанский: Чан помогал им проговаривать слова с правильным ударением. И завтра ничто не помешает Минхо при свете дня объявить о своей невиновности. Не успев придумать достойное оправдание (вряд ли Чанбин поверит, что к ним в студию тайно забежал сумасшедший охранник, передернул на его одежду и скрылся с места преступления, и все это случилось, пока Чан был в том же помещении), он перехватывает Со за запястье: – Не надо, Чанбин-а, они правда ничем таким не занимались. Я с утра безвылазно сидел за компьютером, а они еще не перешли в разряд эксгибиционистов. – Но ты посмотри, не вздумай говорить, что это Феликс пролил свой крем для рук! Если это не Джисон, то… – Чанбин в смятении хмурится. Чан с ужасом смотрит на зарождающееся понимание в глазах напротив. Наверно, так чувствует себя ребенок, которого родители тайком запалили за кражей печенья – когда он уже вынул из банки кусочек, но не успел умыкнуть в свой укромный уголок. Вот только Чан уже успел и вынуть, и засунуть обратно. И боже, лучше бы речь шла о печенье. – Я стирал ее вчера, и раз это не… И ты сам сказал, что держал ее в руках, да? – тот сглатывает. Будь это кто угодно другой, Чан бы нашел, как отбрехаться. Это соус от шавермы, дурак, не видишь? Конечно же нет, спроси как-нибудь Чонина, какое говно он кладет на свое лицо в качестве маски – голубиное, наверно, вот и капнул на твою толстовку. Чан смотрит на движение чужого кадыка и не к месту вспоминает свою фантазию: эти губы, кривящиеся не в непонимании, а насмешливом удовольствии – ну, хен, попробуй. Соври мне, и я скажу, почему не нужно этого делать. – Крис, – по-английски зовет Чанбин. – Она пахнет тобой, – вырывается у него, – прости, Чанбин-и, я не хотел, но ты просто… – Я просто что? Он звучит ниже, грубее – так, как обычно шутит ниже пояса с Минхо или разговаривает с особенно надоедливой версией Сынмина. Чан еще никогда не был тем, на кого этот голос направлен, и у него постыдно подгибаются коленки. Чанбин смотрит прямо, чуть приоткрыв рот, и в глубине его глаз плещется что-то непонятное – и опасное. – Ты сводишь меня с ума, вот что! Твой голос, твои прикосновения, твой, мать его, запах! То, как ты вечно шатаешься с Хенджином, с Черен, как Феликс до сих пор спит с подушкой с твоим лицом… – Что еще? – он подходит ближе, держит на прицеле своего взгляда, словно если посмотрит в сторону – и Чан сбежит. И господи, как это далеко от истины. Если Чан сделает хоть один шаг, то ноги точно подведут, и его тело рухнет на пол безвольным кожаным мешком. – То, как ты улыбаешься им всем, помогаешь, обнимаешь, даришь подарки, зовешь в кино… Как ты можешь поехать к Уену посреди ночи ради его демки, как постоянно уходишь к кому-то в гости, и никогда… Никогда не приходишь ко мне. – Ты ведь даже не гей, Чани, – неверяще шепчет Со, и его руки крепко вцепляются в чанову талию. – Что вообще происходит в твоей голове? – Ты, Чанбин, ты со мной происходишь! Позже Чан готов вечно молиться на перманентный недостаток сна и, как следствие, куда хуже работающие мозги. Потому что он буквально плюет на все происходящее и целует Чанбина так, как хотел столько дней: крепко, не давая ни единого шанса на отступление. Он лижет чужие полные губы и с восторгом чувствует, как они открываются ему навстречу. Чанбин потерянно замирает, выплевывает какое-то ругательство, но вдруг притирается еще ближе: – Сводишь меня с ума… – как сквозь толщу воды слышит Чан. – Какой ты, блять, непонятный. Сначала ведешь себя, как святой отец, а потом… – те самые сильные пальцы, о которых он мечтал, до боли впиваются в кожу. Он выгибается навстречу, мазохистской частью себя желая, чтобы наутро остались синюшные следы, – а потом дрочишь на мою толстовку. Воздуха в легких совсем не остается, Чан теряет ощущение реальности и громко, грязно стонет в темноте квартиры. Чанбин везде: их губы соприкасаются уже не в поцелуе, а просто делясь дыханием, и вот уже Чан опускает руку ниже, туда, где жесткая молния колется о ребро ладони– – Стой, – Чанбин замедляется и будто даже остраняется, что абсолютно недопустимо. Чан протестующе ворчит и усиливает собственную хватку, чтобы поменять их местами, прижать на этот раз Чанбина к стене и нависнуть над ним так, чтобы со спины и не разглядеть было. Насрать, что у младшего бицепсы теперь больше, чем у него, и он вполне может уложить его на пол одним прицельным хуком – почему-то от этого внутри все сладко поджимается, и Чану хочется впервые в жизни оказаться под сильным мужским телом. – Крис! Собственное имя как ушатом холодной воды окатывает. Чанбин со сбившейся набок челкой, зацелованными губами и немного поплывшим взглядом приходу в себя никак не способствует, но Чан все-таки делает крошечный шаг в сторону и с дрожащим «прости» старается пригладить растрепанные волосы. Ловит отражение в зеркале – раскрасневшиеся щеки и абсолютно пьяное лицо. Он бы к такому в машину не сел, приходит в голову вместе с нервным смешком. – Мне показалось, что ты хочешь того же, я… Просто ты говорил, что я… – Что ты мне нравишься? Эта прямолинейность заставляет поморщиться. С девчонками не так – с ними под звездами в парке или в закрытом ресторане с горящими свечами. С ними Чан чувствует себя уверенным и главным, тем, кто управляет ситуацией. Он всегда покупает цветы, надевает приличные ботинки, помогает укутаться в теплое пальто. Всегда первым говорит я постоянно думаю о тебе, даже если постоянно в его голове живет только та надоедливая песня для микстейпа. Потому что он мужчина. Так принято. С ними он не стоит посередине прихожей, желая встать на колени и уткнуться лицом в эту гребаную ширинку, которая так призывно топорщится. Стоп. Чанбину понра… Пока Со ставит чайник, глубоко задумавшись, внутри Чана происходят маленькие взрывы. Можно списать все на бутылку с мотивационным соком, которую он наконец-то открыл, сказать, что из-за бессонницы накрыло, что проспорил сестре. Я подумал, что ты съел мою порцию пирожных, и решил вытянуть их обратно языком. Прости, чувак, я хотел кое-что проверить, но нет, все-таки отсутствие вагины для меня непреодолимое препятствие. А можно прямо сказать то, что накипело на сердце, и не юлить вокруг да около. – Я не гей, – говорит он, когда на столе появляется чашка с чаем. – Я сегодня посмотрел как минимум тридцать видео с гейским порно, и это было одним из худших решений в моей жизни… – Ты что?.. – тот давится чаем. – …но я вроде не как не против твоего члена. Чан рискует поднять взгляд: Чанбин сидит, замерев, не донеся свой чай ко рту, и смотрит на него во все глаза. Прокрутив в голове свои слова, он понимает, что прозвучало не слишком красиво: – Члена и всего остального! Я имею в виду да, твой член и твоя задница с ума меня сводят, но я, – Чан собирается с силами и уже спокойнее продолжает, стараясь не звучать, как дебил; – я не знаю, как это случилось, но я в тебя, кажется, влюбился. Чанбин со стуком возвращает чашку на стол. – Хен. Не надо разбрасываться такими… – он через силу усмехается. – Когда я сказал, что ты не гей, это же не просто слова. Ты встречаешься с девушками, спишь с ними, и это, наверно… Не знаю, симпатия? Дружба? Я ведь не– Ладно, видимо, вечер откровений не закончился, и Чану придется покрыть себя позором. – Час назад я кончил из-за того, что представил, как стою перед тобой на коленях, а ты трахаешь меня в рот. И в задницу. Членом, если ты не понял. Думаешь, я не в курсе, что у тебя есть член, Чанбин? Чан с новой вспышкой возбуждения видит, как тот гулко сглатывает. И он уже сказать что-то еще, более грязное, чтобы вывести из себя, подтолкнуть, как в голову приходит новая, куда более неприятная мысль. – Ты же… Я думал, ты тоже хочешь этого? – он вдруг понимает, что младший может вообще не чувствовать ничего подобного. И даже не обязан отвечать – просто посмотрит грустными глазами, подожмет губы и скажет «прости, Крис», потому что у него же может быть партнер, бойфренд, про которого он не упоминал, – я козел, да? Прости, Бин-и, я– – Ты тупее всех, кого я знаю, – грубо прерывает его Чанбин, и вау, он звучит действительно злобно, – конечно, я хочу тебя. Хочу такого идиота, который постоянно сидит в студии, как в темнице, постоянно боится сказать мне, чтобы я не покупал горячий американо, потому что ты его ненавидишь, но дуешь губы, когда я прихожу без него. И который только сейчас сообразил, что к чему, хотя до этого почти полгода рычал на каждого, кто ко мне подходит. А я сидел и думал, что галлюцинирую в дневное время и вижу то, чего нет. Он встает и подходит к Чану, ставит руки по обе стороны и наклоняется ниже. В его лице испытующее выражение мешается с таким отчаянным желанием, что старший невольно улыбается и тянется вперед – потому что не он один сходит с ума от чужой близости. – Но Крис, так нельзя. Ты не просто мальчик, с которым можно пару раз увидеться и разбежаться. Ты мой друг, мой брат, мой коллега, в конце концов, – его лицо замирает так близко, что Чан может пересчитать крошечные, почти незаметные веснушки на переносице. – Ты никогда не пробовал... И мы слишком много проебем, если ничего не получится. – Минхо с Джисоном вместе почти с самого начала, и Джинену абсолютно похрен, – шепчет Чан. – А мы с тобой не такие безголовые придурки, да? Мы можем… можем разделять настоящее и работу. – Чан-хен, – угрожающе выдыхает Чанбин то ли на эти слова, то ли на ладонь, которая ползет по его плечу и притягивает ближе. – Я ни на чем не настаиваю и ничего не гарантирую, – он зарывается в шею младшего и наконец-то прижимается к ней губами, с наслаждением вдыхая запах яблочного геля для душа. – Но мы можем попробовать? Тебе, наверно, придется многому меня научить, но… – его короткий смешок заставляет Чанбина покрыться мурашками, – я, вроде как, хороший ученик. – Это тебе мама говорила? – Ага, твоя. Прошлой ночью. Они тихо смеются. Чанбин напрягается, когда Чан усаживает его на себя, но в итоге разводит колени шире и устраивается удобнее. Смотрит пристально, будто что-то решая, и наконец говорит: – Я свожу тебя на свидание на этих выходных. Мы пойдем в кино, будем держаться за руки и есть попкорн. А до этого времени мы не будем делать ничего такого, о чем можем пожалеть. Вряд ли Чан когда-нибудь пожалеет о том, что происходит. На губы все просится немного сумасшедшая улыбка от осознания, что Чанбин в его руках – его, что он может в любой момент прижаться к нему еще ближе, вот так, и не бояться получить косой взгляд или насмешку. И он сделает все, что возможно, лишь бы у них все получилось. – Мы не будем торопиться, обещаю… – Чан колеблется, – но поцеловать-то можно? И если поцелуй можно принять за ответ, то он положительный.