Ничего не значит

Это всё ещё ничего не значило. Она проснулась в крепких руках Бокова. И, хоть и затекла от такой ночёвки спина, и жарко было, и с непривычки совсем неудобно, Райкина чувствовала себя выспавшейся. Довольной себя Райкина чувствовала, удовлетворённой, И даже попыталась по этому случаю испытать вину — в городе пропадают девушки, столько жертв, ребёнок погиб. Но вина испытываться отказывалась. В комнате было серо, из-за штор был виден краешек неба, и, кажется, солнца сегодня не ожидалось. А на душе у Райкиной было безоблачно. Боков, проснувшись, напрягся на мгновение, видимо, оценивая ситуацию, а потом снова расслабился, помычал, прокашлялся, ткнулся коротко сухими губами куда-то в шею под ухом и бормотнул хрипло: — Доброе утро. Он сразу встал, и Райкина этого и ждала, никаких утренних повторений, деловито собраться и поехали на работу. Боков ушёл в душ, и она не спешила вставать, нежилась, думала, что это отличный вариант. Местные мужики слишком быстро начинали пытаться пощупать, какие преимущества им давала связь с начальником милиции. Райкина поэтому ими брезговала, она бы с радостью завела ни к чему не обязывающие отношения, но почему-то они всегда обязывали. А Бокову от неё точно ничего не было нужно, и это было приятное ощущение. Головокружительное. Тем более приятное, что, когда дело закроют, Боков просто уедет, и не будет никаких сомнений, может ли из этого что-то выйти. Не может, совершенно точно. Чудо, а не мужик. Правда, плескался в душе слишком долго для чуда. Надежда поднялась, небрежно замоталась в плед, не пытаясь выглядеть соблазнительно, скорее похожая на моль, чем на древнегреческую музу, высунулась в коридор. Дверь ванной была открыта, свет внутри не горел. Зато из кухни слышались голоса. — Я тебя знаю, ты Боков, — сообщала Саша, — Ты Фишера поймал. Надя подумала, что, кажется, она единственная ни разу не спросила Женю про Фишера. Не потому, что ей неинтересно было. Просто ей казалось, что это как про жену — либо сразу по локоть в это лезть, готовой к последствиям, либо не лезть вообще. Надя не лезла. Даже когда Боков говорил по телевизору, сдержанный, хмурый, он выдавал невольно свою досаду, что поздно поймали, сколько позволили натворить. Те, кто лезли с вопросами, как будто хотели сделать комплимент и вовсе не замечали, что Женя вспоминает неохотно. Райкина, когда надо, за словом в карман не лезла. Но это когда надо. Она слишком много страдала от нетактичных вопросов других, чтобы ненамеренно причинять другим неудобства. Райкина вообще любила всё делать исключительно осознанно. Боков ответил что-то тихо, Саша громко, истерично как-то засмеялась. Надя ушла в душ, испытывая странную неловкость. Как будто она девчонка, которая привела домой парня. Как будто такое когда-то случалось. Когда она, уже одетая, вышла в кухню, Боков стоял у плиты, курил и смотрел на шкворчащую на сковородке яичницу. Райкина влезла на стул, подобрала ноги, девчоночья привычка, забытая давно. Сейчас Надя обычно сидела, широко и устойчиво ставя ноги, готовая вскочить и стрелять каждую минуту. А когда-то была такой, нежной. Женщиной была, кажется, в прошлой жизни. У Жени из-под майки виднелись рваные царапины, выглядело больно. Надя поморщилась и сходила за чистотелом. Предупредила, приближаясь: — Спину тебе обработаю. Боков коротко пожал плечами и скинул яичницу на две тарелки, вместо неё закинул два куска хлеба, перехватил сигарету и стряхнул пепел. Надя старательно помазала каждую царапину, хмурясь от мысли, что это она сделала, и стараясь запихнуть подальше удовлетворение, что Бокову, вообще, так и надо. Коротко ткнулась губами в бугрящуюся мышцу над лопаткой, бормотнула без тени вины: — Извини. — Кина насмотрелась? — спросил Боков беззлобно, оглянулся через плечо, полоснул улыбкой, — Кофе сделай. Надя кивнула, достала банку, встряхнула, проверяя, сколько там осталось, спросила: — Тебе с сахаром? — Да, две, — отозвался Женя, переставил тарелки на стол, сел, крутил в руке вилку и ждал её. В прошлой жизни такое тоже было. Совместные завтраки, когда толкались локтями по кухне, сонные, сосредоточенные, ничего общего с киношными сценами, где оба в рубашках поют в один половник. Горьковатый растворимый кофе, бутерброды с сыром, попытки проснуться под бубнящие из телевизора новости, гороскоп, прослушанный уже в дверях — Надь, там говорят, у тебя сегодня дорогая дальняя, казённый дом, поехали, а? Странно это было сейчас. Они с Боковым оказались вместе на этой кухне, хотя не должны были, а с ними было ещё двое, и от них в маленькой кухне тесно было, не вдохнуть. Боков же наверное тоже про что-то такое думает. Хотя, может, он уже пережил, отпустил, дальше живёт? Надя посмотрела в стриженый затылок. Женя сидел совершенно неподвижно, ссутулив покатые плечи, вздохнул тихо, пригладил пару раз волосы, спросил раздражённо: — Надь. Кофе где? Вспоминает, поняла Райкина и поставила две чашки на кухонный стол. Ели молча. При тусклом свете дня вчерашние ночные откровения вспоминать было даже стыднее, чем секс. Она что, в самом деле спрашивала у Бокова, зачем ей жить? Какой стыд. Наде хотелось бы сказать, что она себе запретила чувствовать, так, красиво и по-киношному. Как в школе, когда, размазывая слёзы, клялась — никогда, никого не полюблю. Тогда выяснилось, что мальчишки поспорили на неё, на заучку, на зубрилу. Как в фильме "Девчата", только с тем отличием, что никто внутреннего мира её не разглядел. Не то смотрели плохо, не то мир не впечатлял, Надя была той девочкой-пионеркой с тугими косичками, которая опоздала родиться, и со своими белыми фартуками и твёрдыми принципами никак не вписывалась в меняющийся мир. Тогда Райкина думала, что умрёт. Сейчас думала, что самым досадным в той ситуации было то, что все ограничились лицемерными извинениями по настоянию как-то прознавшей обо всём классной, золотых часов ей никто не дарил. Сейчас по-другому было, она просто не могла ничего почувствовать. Хотела, цеплялась за жизнь, а та осыпалась из-под пальцев. Надя красиво одевалась, вкусно ела, и всё равно пустота засасывала все крупинки удовольствия. Надя радовалась хотя бы злости, но злости не было тоже. Усталость, всезнающая, безнадёжная усталость. Боков её бесил. В первый же день стал бесить своим московским апломбом, смотревшимся особенно смешно с его ростовским говором. Снисходительностью раздражал, Надя знала этот взгляд, глаза-грудь-ноги, ставки сделаны, выводы тоже. Они тогда друг друга выбесили, только Надя не была героической победительницей маньяков из Москвы, поэтому в первый раз хамство Бокова проглотила, а зря. Привыкла мужикам сходу ломать кадык и самооценку, на Бокове споткнулась, слова «прокуратура» и «Москва» громкостью затмили его злые глаза и кривящиеся неприязненно губы. Потом оказалось — не злые. Как и у неё самой, усталые и заранее разочарованные. Слишком часто они друг в друге себя узнавали, поэтому и бесил. Будь он просто очередным мудаком — сколько она их перевидала, господи — стерпела бы всё и спровадила. Но видеть другого человека, чужого, постороннего, неприятного, и знать его кошмары было… Дискомфортно. А ещё Боков умел удивлять. Мудачил, говорил впроброс такое, за что стоило бы требовать его отстранения, а потом как из рукава вытаскивал факты, теории, поучал, как надо работать, но… Как будто в самом деле учил. Как будто ему в самом деле было не всё равно. Вспыхивал, зло, через силу, как перегорающая лампочка, временами срывался в темноту, и неясно было, найдёт ли снова силы загореться. Надю бесило узнавать себя в нём. Надя упивалась злостью и искала с Боковым конфликта, потому что иначе говорить с ним не могла. Его отповеди были лучше, чем масляный взгляд «сойдёшь», которым Боков её одарил после того, как девочку нашли. Надя тогда дыхание задержала, чтобы не вдохнуть его запах, когда оказался слишком близко. И почувствовала удивлённо — живая. Противно, стыдно, хочется. Столько чувств сразу. Как будто это её из наркотического сна вырвали в реальность. Боков доел первым, цыкнул зубом, отодвинул тарелку, взял свою пачку, тряхнул, будто не мог поверить, что она пустая, за Надиной потянулся, не спрашивая. Райкина прижала её пальцем, Боков глянул остро и с интересом, ухмыльнулся. Надя улыбнулась в ответ, сигареты отпустила, продолжила есть. Хлеб у Бокова подгорел, а вот яичница была в самый раз, с жидким желтком, как она любила. Не только она, наверное. Господи, как же он её бесил. — Ну, шо, Надежда, — сказал Женя после первой затяжки, повертелся на табурете, нашёл взглядом пепельницу, дотянулся до неё, не вставая, будто нарочно демонстрируя все мышцы сильных рук, как будто Надя не успела ещё их оценить. Райкина глянула вопросительно. Она не знала, шо. Ей всё казалось, он с утра будет грубым, чтобы расставить сразу точки над i, обозначить, что это на работу не влияет, да ни на что, откровенно говоря, не влияет, ему ночевать негде было, и выпил, и осень. А что погрелись немного, так это по взаимному желанию в свободное от работы время. У него вообще уже девушка нарисовалась, и на её наличие разовые связи никак не влияли. Наверное. А Боков нежный был. Как уличный кот, со шрамом через глаз и порванным ухом, от которого ждёшь, что зашипит, покажет когти, а он тычется лобастой головой в ладонь и тарахтит своим сорванным мартовскими воплями голосом. Нашёл её коленку под столом, погладил, она прежде не замечала, какие у него большие ладони и не знала, какие тёплые, до мурашек. И взгляд прямой, пронзительный, честный. Все силы ушли на то, чтобы не сглотнуть, себя выдавая, но Боков и так всё понял. Хмыкнул, надул щёки, выдул дым в сторону, ладонью разогнал. Ну, джентльмен. — Шо? — передразнила Райкина, чтобы не пялился так самодовольно. Женя почесал щёку, потёр подбородок костяшками, проверяя, видимо, пора ли бриться. — Поживу у тебя, — не то спросил, не то сказал он. Гордость требовала рассмеяться. Спросить, что это Боков о себе возомнил тут, она тут кто, содержательница благотворительного фонда? Она просто помогла коллеге, а что там дальше произошло — просто минутная слабость. Гордость вообще от Райкиной вечно что-то требовала. Надя не смогла ничего сказать вслух, только пожала плечами. Боков кивнул, скривился от дыма, продолжил взвешенно: — Дальше, в общем… Закончить он не успел, раздалась трель дверного звонка. Надя заранее возненавидела того, кто пришёл, это скорее всего был её будущий зять, так что были все причины. Она, учтя ошибки вечера, пошла открыть сама. На пороге переминался Злобин, смотрел как-то виновато. — Доброе утро, Надежда Семёновна. Райкина ему не говорила, но всегда чувствовала себя учительницей средних классов, когда он к ней обращался. Она кивнула, отошла, пропуская его внутрь. Ваня замялся уже в прихожей. — Там обходчик труп нашёл, криминалисты работают, ехать надо, а я Бокова не могу найти. Райкина испытала гамму сложных чувств. Ей и хотелось сказать, что она понятия не имеет, где Боков может быть. И выставить Злобина за дверь, чтобы дожидался внизу, пока она будет решать, что делать дальше. И выйти с ним прямо сейчас, оставив Бокова в кухне под домашним арестом. Но Женя решил всё сам, как и всегда. Вышел из кухни, в джинсах и майке, посмотрел на Ваню нечитаемо. Райкина следаческим чутьём угадала, что что-то не так, прежде у Бокова взгляд совсем другой был. Злобин сглотнул, набычился, но удивления скрыть не смог, слишком честное у мальчишки было лицо для их работы. — Выражение лица — охуели с утреца, — заметил это и Боков, приблизился и вдруг чмокнул её коротко в щёку, — Щас я, одеваюсь и поедем. Он ушёл в комнату, вразвалочку, никуда не торопясь. Райкина посмотрела ему вслед, перевела взгляд на Злобина. Тот смотрел перед собой, дышал шумно, на щеках у него расцвели алые вишни румянца. Мой друг спит с моей девушкой, значит. «Ах ты ж сука», — с весёлой нежностью подумала Райкина и сняла пальто с вешалки. Как бы то ни было, это всё ничего не значило.