Живая петля

Атмосфера кафе, казавшаяся ещё минуту назад такой уютной и дружелюбной, теперь душила. Казалось, стены, обтянутые мягким тёплым светом, сжались вокруг, не оставляя воздуха. Алкоголь, выпитый совсем недавно, только усложнял ситуацию, мутил голову, спутывал мысли, связывал тело и здравый смысл толстой верёвкой, на самый крепкий узел, как минимум до самого утра. Перед глазами стелилась пелена злости и разочарования. У каждого из них было своё. У Вани — злость, яркая, колющая, как раскалённая иголка под кожей. У Жени — разочарование, тяжёлое и холодное, как свинец на дне души. Настолько явное, как бывает только тогда, когда самый близкий человек втыкает нож в спину, не оставляя шанса на выживание. А злость Вани была такой, будто этот нож воткнул не просто человек, а настоящий злодей, которого он не смог победить, как бы ни старался. Сильная мужская рука сжимала красный галстук почти у самой шеи, прижимая парня ближе, не оставляя шансов на отступление, не давая возможности сбежать, как последнее ссыкло, или закатить истерику, как последнему сопляку. Ткань галстука неприятно давила на горло, но вместе с тем странно будоражила, рождая где-то под рёбрами горячее, липкое волнение. Ваня смотрел прямо в тёмные глаза Жени, которые сейчас казались до невозможности спокойными и немного насмешливыми. Больше всего ему хотелось, чтобы его ударили, чтобы всё закончилось именно так, как он себе придумал: кровь, хруст костей, выбитые зубы. Чтобы это лицо, сейчас нагло улыбающееся, наконец перестало быть таким красивым и неприступным. Чтобы он мог, глядя на Женино разбитое лицо, почувствовать себя хоть чуть-чуть сильнее. – Пошли выйдем! – зло рявкнул Ваня, сжимая запястье мужчины так сильно, что костяшки собственных пальцев побелели. Он дёрнул его на себя, заставляя подняться со стула и оказаться непозволительно близко. Их лица разделяло всего несколько сантиметров. Настолько близко, что Ваня чувствовал запах Жени – табак, дешёвый одеколон и что-то горькое, его собственное. Настолько близко, что дыхание обжигало кожу губ, хотя Женя даже не прикасался. – Не дорос ты ещё, – неожиданно спокойно сказал Женя. Голос его звучал сухо, без намёка на страх или раздражение, только усталость, которая била куда сильнее любого удара. Женя отпустил галстук, который почти сливался с красной рубашкой на парне. Ткань безвольно упала обратно на грудь, оставляя лёгкий залом. Ваня смотрел на него пару секунд, пока мозг пытался осознать, что только что произошло. А потом Женя повернулся и направился к выходу, не желая продолжать этот бессмысленный спор, думая только о том, как поскорее добраться до отеля и лечь спать. – Уверен?! – крикнул Ваня ему вслед, голос сорвался на хрип. Ответ он знал заранее, даже если не хотел признавать. Ведь если рассуждать здраво (а это сейчас было практически невозможно), бить Бокова даже в трезвом виде было равносильно самоубийству. Женя старше, сильнее, опытнее и, главное, он никогда не играл по правилам. Он умел ломать людей словами ещё раньше, чем руками. Женя обернулся на секунду, взгляд его был колючим, как ледяная вода. – А ты докажи, что я должен быть не уверен, – сказал он с прежней ухмылкой. В его голосе звучала насмешка, но какая-то усталая. Эта улыбка никогда не сулила ничего хорошего. Женя вообще улыбался редко, или только когда готов был сорваться с цепи. Он не стал дожидаться Ваню и вышел, распахнув тяжёлую стеклянную дверь, пропуская в помещение порыв холодного ноябрьского воздуха. Улица встретила его ледяным дыханием. Холодный осенний ветер больно кусал за щёки, выжигая изнутри остатки пьяного тепла. Ваня выскочил из кафе следом, в одной лишь рубашке. Ткань мгновенно промёрзла, прижимаясь к телу, и казалось, что с каждым шагом холод проникает всё глубже в кости. В голове гремело одно единственное слово: «блять». И больше – ничего. Абсолютная пустота, как будто мысли все разом выпали, оставив только мутное эхо страха и злости. Ха, и на что он только, пьяный идиот, надеялся? Что собирался делать именно в такой ситуации? Устроить драку, сбежать, попытаться извиниться и перевести всё в шутку? Ни-ху-я. Злость, которая ещё секунду назад была яркой и ослепляющей, теперь скатывалась в липкий, тяжёлый страх. Страх того, что он не справится. Страх, что Женя сейчас повернётся и просто уйдёт. Страх, что он останется здесь, на промёрзшем асфальте, один с разбитым носом. Чуть сбавив шаг, он шёл за Женей, обходя лужи и мокрую грязь позади кафе. Здесь, за углом, не было ни души, даже несмотря на позднее время и привычку местной молодёжи курить или целоваться в таких закутках. Только тёмные стены, бетон, пахнущий сыростью, и ровное гудение ночного города где-то далеко. Под подошвами неприятно скрипели мелкие камушки и холодная земля. Ветер порывисто растрепал тёмные волосы, залез под ворот рубашки, обжигая тонкую кожу холодом. Тело пробила дрожь, щекоча тонкую бледную кожу. Женя обернулся, услышав его шаги, и встал напротив, раскинув руки в стороны, как будто приглашая к бою. – Ну че, Вань, давай, доказывай! – сказал он, самодовольно ухмыляясь, во все свои идеально ровные тридцать два зуба. Взгляд тёмных карих глаз, которые здесь, в темноте, казались всепоглощающими, чёрными, цепко и пристально смотрел на парня. А взгляд Вани метался то на асфальт, то в сторону, то в глаза, из которых так и не смог вырваться. В груди глухо стучало сердце, так громко, что казалось – его слышно даже Жене. И небо над ними, тяжёлое и промозглое, нависло так низко, будто собиралось рухнуть прямо сейчас, если он не скажет хоть что-то, хоть одно слово, которое спасёт его от самого себя. И всё-таки Боков был прав, когда говорил, что Ваня – то ещё ссыкло. Он боялся. Даже не просто посмотреть на него. Боялся увидеть в его тёмных, спокойных глазах издёвку, это ледяное безразличие, будто его существование не стоило ничего. Он сделал неуверенный шаг ближе, опустил взгляд. Мысли вертелись как сорванные провода в голове: «Зачем я это начал? Че я вообще делаю?» И всё же кулак сам просвистел в воздухе, почти рефлекторно, по направлению к Жене. Но мужчина даже не дёрнулся сначала, а потом легко откинул голову назад, и удар пролетел мимо. Бить в ответ он не стал, он просто смотрел на Ваню, спокойно, без страха, без злости, без желания причинить боль. И это бесило сильнее любых слов. Ярость ударила в виски, в грудь, в горло. Ещё одна попытка. Кулак снова рванул вперёд, теперь в живот. Но Женя извернулся так быстро, что Ваня почти упал вперёд от вложенной силы. Раздражение сменялось бессилием. Оно медленно обволакивало изнутри, точно болотная вода, холодная, липкая, безжалостная, грязная. Почему? Почему он ничего не может?... Он попытался ещё раз – удар в печень, вслепую, лишь бы попасть, ибо в потёмках этих хуй пойми, куда бьёшь и куда получаешь. На этот раз ударил. Довольно сильно, причём. Но Женя этого как будто и хотел, ведь на сей раз даже не попытался увернуться или хотя бы что-то сделать. Женя смотрел так, как будто пред ним был щенок, который впервые огрызнулся. – Ты можешь не издеваться и нормально драться?! – голос парня сорвался, в нём не было злости. Только обида. Только тонкая, прозрачная боль. Женя усмехнулся. Медленно провёл рукой по животу, куда пришёлся удар, и хищно, чуть с насмешкой ответил: – Зачем, Вань? Это же ты мне тут что-то доказать пытаешься, а не я тебе. Он мог бы ударить сейчас, сломать ему руку, с первого раза, мог бы вырубить его за секунду. Но не стал. Для него Ваня всегда оставался пацаном. Слишком молодым, слишком зелёным, слишком добрым. Пиздюком, короче. И даже несмотря на всю ту хуйню, что была между ними за последние дни, несмотря на его слова, упрёки, попытки ударить – всё равно он считал его другом. Может быть, временным. Может быть, ненадолго. Но другом. Он вспомнил, как неделю назад Ваня дрожал, лёжа на капоте машины, как ребёнок, который не знает, куда бежать от всего этого мира. Женя тогда хотел только одного – накрыть его собой, как одеялом, чтобы не долетело ни одного чужого удара, ни одного слова. Хотелось уберечь его от зла, которого в последнее время стало слишком много, от всего того пиздеца, которого Ваня в силу своего возраста ещё не видел, от слишком злых людей, от себя. И, наверное, неправильно, что Боков так хочет заботиться о пацане, которого, вероятно, забудет после возвращения в Москву. Перед ним стоял не жалкий, а красивый парень. Волосы, так тщательно уложенные, растрепались, чёлка упала на лоб.Густые брови сошлись в жалобной складе на лбу. Губы искусанные до крови. И глаза, глаза, говорящие намного больше, чем того хотел бы их хозяин. Ваня снова замахнулся. Но кулак даже на сантиметр не успел приблизиться. Сильный, резкий, неожиданный удар в нос отбил всё желание продолжать. Он всхлипнул, приложив к носу ладонь, и отступил назад, чувствуя, как по губам медленно течёт кровь. Боль была неприятной, ноющей, отрезвляющей. Кровь ручьём шла из носа, как и должна, в принципе, идти из разбитого носа. В уголках глаз скопились слёзы от неожиданности и резкости удара, и теперь можно сказать, красиво отблёскивали в свете ближайшего фонаря. — Чё, Вань, перестарался? — подходя ближе, обеспокоенно спросил Женя, пытаясь рассмотреть, насколько всё серьёзно. — Покажи, — попросил мужчина, пытаясь отдёрнуть руку парня. — Да покажи ты, блядь! И только после этого Ваня соизволил убрать с лица руку, давая возможность понаблюдать за фонтаном тёплой крови на лице. Женя скривился, чуть наклонив голову, чтобы получше рассмотреть травму. Может быть, если бы на месте Вани был кто-нибудь другой, Женя, скорее всего, молча ушёл бы, но не сейчас, не здесь, не тогда, когда перед ним стоит он. Во внутреннем кармане пальто валялся небольшой платок, который Женя таскал с собой как раз для подобных случаев. Он протянул его парню, чтобы тот вытер кровь и приложил к носу. В ответ прозвучало лишь слабое: «Спасибо». Конечно, бить его так сильно он не планировал и не хотел, так просто получилось, просто перестарался и теперь чувствует себя типичным русским отцом, который пиздит своего сына. — Да нормально ты его приложи, блядь, Ваня, — небрежно бросил Женя, глядя на то, как Ваня криво, косо и вообще не туда суёт этот несчастный платок. — Раз такой умный — подойди и сделай, как надо, — тихо, практически на грани слышимости, прошептал парень, отворачивая голову, лишь бы не смотреть на него и на то, как он видит в нём не нормального взрослого парня, а двенадцатилетнего пиздюка, который вечно суёт нос туда, куда не нужно. Повторять дважды Жене не надо (и оно к лучшему), сократив дистанцию между ними до пары сантиметров, как и тогда в баре, мужчина с силой выхватил из рук у Вани платок. Одна рука легла на подбородок, чтобы тот не ёрзал головой по сторонам, а другая принялась вытирать кровь с носа и губ. Все его движения были идеальными, отточенными, такими, будто он делал это каждый день. Они были аккуратными, невесомыми — лишь бы, не дай бог, не причинить ещё большего дискомфорта. Тёмные глаза хищно рассматривали лицо парня, исследуя каждый его миллиметр. Начиная с кристальных голубых глаз, которые гипнотизировали похлеще лучших московских экстрасенсов. Плавно перемещались на аккуратный, ровный нос, который сейчас немного опух, и на впадинку под ним. Опускались на губы — пухлые, искусанные, наверняка холодные, как и сам Ваня постоянно. В голову сразу же взбрела совершенно идиотская, в данных обстоятельствах, идея. Но почему-то именно она, среди других мыслей и таких же бредовых идей, светилась в голове ярче любого маяка. Да и потом — один раз не пидорас. Губы сами нашли чужие. Легонько накрыли, как бы спрашивая разрешения на этот извращенский (в основном из-за смешанных чувств) поцелуй. Не встретив никакого отказа, Женя вошёл в полный кураж. Целовал с напором, грязно, с укусами, которые потом тут же зацеловывал, чтобы неприятно не было. Ваня, конечно, старался отвечать в такт, подстраиваться под ритм, но Женя делал всё слишком быстро, поэтому он не успевал, уступал старшему инициативу. Слишком быстро всё и закончилось. Здравый смысл (чтоб он сдох) уже не говорил, а кричал в рупор: «Что это, дорогой Женя, нихуя не нормально, так что заканчивай поскорее». — Ну чё, Вань, к тебе или ко мне? — в шутку спросил Женя, чтобы хоть как-то прервать молчание, растянувшееся уже на секунд тридцать, которые сейчас казались вечностью. — Ну ко мне давай, — поддерживая шутку, ответил Ваня, криво ухмыляясь. Вот только через двадцать минут эта «шутка» вышла из-под контроля, если, конечно, была под ним. *** Тёмная квартира встретила их звенящей тишиной. Не уютом, не теплом, а именно тишиной. Густой, вязкой, которая казалась чужой. Будто стены здесь помнили каждое слово, сказанное в злобе, каждую истерику, каждое молчание, от которого хотелось выть. Женя чувствовал эту энергетику сразу, как только шагнул через порог, крепко держа Ваню за плечо. Он не дал даже секунды на то, чтобы включить свет. Прижал Ваню к холодной стене прихожей, так, что тот тихо всхлипнул от неожиданности, и сразу накрыл его губы своими. Поцелуй был грязным, развязным. Таким, от которого внутри всё сжималось и тянуло внизу живота. Но в этот раз он был медленнее, дольше, глубже. Словно Женя хотел запомнить этот вкус навсегда. Правая рука обвила шею, крепко сжав, не позволяя даже пошевелиться. Левая медленно, мучительно медленно, скользнула под тонкую ткань рубашки, проведя кончиками пальцев по ключице, груди, вниз к животу. Холодные пальцы оставляли за собой горячие дорожки, заставляя тело Вани дрожать от резких мурашек. Ладони парня прижимались к стене так сильно, что костяшки побелели, но он не убирал их. Будто боялся, что если отпустит, упадёт. Женя оторвался от его губ, тяжело дыша. На секунду в коридоре раздалось только их общее, сбитое дыхание. Тишина давила сильнее, чем темнота. — Где спальня? — спросил он хрипло, всё ещё не убирая руки с шеи. — Там… — Ваня голосом, сорвавшимся на писк, кивнул куда-то вглубь квартиры. Женя усмехнулся. Его пальцы болезненно сжали плечо, заставляя идти вперёд. Он шёл за ним, не включая свет, но, казалось, видел всё идеально. Или просто не смотрел. Кровать он заметил сразу, безошибочно, будто заранее знал, где она. Резким движением он подтолкнул Ваню, и тот упал на матрас, чуть отскочив от мягкой поверхности, пока Женя снимал пальто и кидал его на пол. Ваня дрожащей рукой дотянулся до настольной лампы на тумбочке. Комнату залил тёплый, приглушённый свет. Женя застыл на мгновение, рассматривая его. Он стоял над ним, дыша часто, в глазах играла звериная, лениво-хищная усмешка. Лицо расслабленное, довольное, как у раскормленого дворового котяры, который только что победил в драке и теперь идёт за наградой. — Рубашку снимай, — приказал он, снимая свою. Ваня послушался. Пальцы Жени, длинные, с натруженными костяшками, всё же помогли расправиться с парой верхних пуговиц, открывая бледную грудь. На коже чернела маленькая татуировка, группа крови, которую ему набили в армии. Ниже, на животе, виднелись две длинные царапины, наверное, от их недавних похождений по лесу. Женя провёл по ним пальцами. Лёгкое движение, но Ваня вздрогнул так, будто его ударили. Он лежал перед ним с растрёпанными волосами, со стеклянными глазами, в которых смешались страх, надежда и желание. Щёки были залиты румянцем, губы припухли и покраснели от жёстких поцелуев. И всё это в совокупности — бледное тело, дрожащие ресницы, доверчивая, почти детская улыбка — возбуждало Женю сильнее, чем любая проститутка, которую он когда-либо снимал в прокуренных барах и клубах. Он наклонился и тихо сказал прямо в губы: — Держись за меня, понял? Только за меня. И Ваня послушно кивнул, обхватив его за шею, будто больше никого в мире не существовало. Горячие губы Жени целовали его везде, куда только могли дотянуться. В шею, за ухом, на ключицы, на грудь, ниже. Каждое прикосновение жгло кожу огнём, заставляя сердце Вани колотиться так, будто оно сейчас выскочит из груди и останется здесь, в постели, рядом с этим человеком, который одним взглядом мог превратить его в дрожащую, безвольную тряпку. Дыхание сбилось окончательно. В груди всё сдавило, в висках шумело, в горле стоял тихий, сдавленный стон, который он пытался проглотить, но который всё равно срывался наружу. Рука Жени блуждала по телу, медленно, уверенно, исследуя каждый сантиметр, будто запоминая его наизусть. Лёгкое прикосновение к рёбрам, потом чуть сильнее на боках, потом пальцы скользнули вниз, к бёдрам. Другая рука уже работала быстрее, грубее, подготавливая, в какой-то момент забыв про аккуратность, осторожность и прочую хуйню. Ваня откинул голову назад и тихо всхлипнул. Звуки, которые вырывались из его горла, сложно было назвать стонами, скорее это было скуление, слабое, беспомощное, срывающееся на прерывистый вздох. Он вцепился пальцами в простынь под собой, и выгнулся в спине, когда пальцы коснулись особенно чувствительной точки внутри. — Тише— тихо, почти нежно, пробормотал Женя, наклонившись к его уху. — Дыши ровно, Вань. И не переживай главное. Он не мог дышать ровно. В груди всё сжималось от горячей боли, от стыда, от странного удовольствия, которое было таким сильным, что казалось — его тело сейчас просто сгорит. Единственной проблемой было то, что Женя всё ещё оставался в брюках и чёрной рубашке, а это мешало. Приходилось отрываться, хотя бы на мгновение, чтобы скинуть их с себя. Женя нехотя отстранился, тяжело дыша, глаза были прищурены и блестели опасным, хищным блеском. Он быстро, резкими движениями, сдёрнул с себя рубашку и швырнул куда-то в угол комнаты, туда же полетели брюки. Одежда Вани валялась рядом, растерзанная, брошенная, ненужная. Женя смотрел на него сверху вниз — в полумраке комнаты, освещённой только тёплой лампой на тумбочке. Он обхватил Ваню за бёдра и резко потянул ближе, так, что тот вскрикнул, не успев понять, что происходит. — Готов? — спросил он хрипло, сдавленным голосом. Ваня кивнул, закусив губу до крови, и снова заскулил, когда сильные руки приподняли его бёдра и вошли резко, без предупреждения. Толчки были грубыми, рваными, жёсткими. Церемониться с ним Женя не собирался. И, если быть честным, Ване это нравилось. Он чувствовал себя разодранным, сломанным, униженным, но при этом живым. Живее, чем когда-либо. Каждое движение вызывало внутри сладкую боль, от которой глаза наполнялись слезами. Женя смотрел на него сверху вниз, чуть прищурившись. Его лицо оставалось всё таким же спокойным, ленивым, почти отрешённым. Но внутри горело что-то другое — тёмное, тяжёлое, такое, что он сам боялся туда смотреть. Они не знали, зачем всё это. Почему так, почему именно друг с другом, почему не остановились ещё тогда, в том баре, когда впервые встретились взглядами и оба почувствовали то самое странное, холодное покалывание где-то в животе. И сейчас тоже. Никто из них не знал, что чувствует. Любовь? Ненависть? Привязанность? Зависимость? Наверное, всё сразу, намешанное в ржавую металлическую жижу, которой нельзя дышать, но которой они оба, как назло, дышали. Он смотрел на Женю снизу вверх, туманным, мутным взглядом, чтобы не потеряться полностью. Чтобы видеть, что это он. Женя. Чтобы не утонуть в этих чувствах, которые его самого пугали. Скорее всего, завтра на его бёдрах будут фиолетовые синяки от сильных пальцев Жени, которые сжимали, держали, якорили его в реальности. Ваня каждые несколько минут тянулся вверх за поцелуем, не выдерживая этого напора. Женя наклонялся, целовал грубо, кусал губы до боли, а потом слизывал кровь, продолжая двигаться так, что Ваня едва осознавал суть происходящего. Мозг работал плохо. Мысли были как густой туман, липкий, вязкий. Особенно тогда, когда разрядка накатила слишком быстро, заставив его вскрикнуть и вцепиться ногтями в спину Жени, оставляя красные, кровавые полосы. Женя тоже кончил почти сразу после него, сдавленным стоном прижавшись лбом к его груди и замерев внутри, тяжело дыша. Они лежали так какое-то время, без слов. В комнате пахло потом, кровью, сексом и чем-то ещё неуловимым, почти болезненным. Женя медленно провёл рукой по его волосам, убирая мокрые пряди со лба. В его глазах было что-то странное. Тёмное, опасное. Он смотрел на Ваню, который лежал рядом с ним с полуоткрытыми губами, покрасневшими глазами, с красными пятнами на шее и груди. Женя тогда подумал: «Живая петля.» Вот кем он для него был. Петля, затянутая на шее, которую он сам себе накинул и теперь не мог снять. Петля, которая душит, но без которой, кажется, и дышать тоже невозможно. Он не знал, зачем всё это, не знал, что чувствует к нему. И Ваня, судя по его взгляду, тоже не знал. Они оба были потеряны, оба хотели выбраться, но не могли. И Женя, глядя на него, думал, что если уж умирать — то только в этой живой петле. Потому что она была единственным, что он чувствовал до дрожи настоящим.