Липкий клуб.

Фёдора тошнит.  Он ненавидит толпы людей. Ненавидит дешевые клубы. Ненавидит громкую танцевальную музыку, не обладающей никакой красотой — просто ритмичный однотипный бит, рассчитанный на идиотов.  Даже сквозь идеально начищенные туфли Достоевский чувствует противный липкий пол. Он хочет просто тихо-скромно усесться, в идеале — в самом непримечательном месте. Единственный свободный стол тоже сойдёт. Фёдор даже отважно терпит открытие факта, что липкий не только пол, но и стол. Бог с ним.  Алкоголь отвратный. Шоты отдают дешевизной и лютой разбавленностью: голову не расслабляет, а на языке остаётся мерзкий приторный привкус. Достоевский заказывает водку. Водка откровенная паль, но пить можно. Мысль становится более тягучая, а горло прилично обжигает. Пока лучшее, что с ним было в этом гадюшнике.  Вообще, Фёдор попал сюда волей случая. А он не любит воли случая — ему по душе четкость, контроль и четкая планировка под собственным командованием. Все эти непредвиденные “случаи“ не его вариант.  Однако Достоевский здесь. И ему плохо. Музыка противно лавирует на грани головной боли, толпа давит, не физически, но морально. Волевых Фёдора не хватает, и он убегает в туалет. В надеждах на изоляцию от музыки и холодную воду.  Когда Достоевский умывается, по меньшей мере, раз пятый, он замечает любопытный взгляд разномастных глаз через зеркало.  И когда их взгляды — такие разные — встречаются, все ещё через зеркало, тот не выдерживает:  — Симпотный ты. Познакомимся?  Фёдора передергивает.  — Прошу прощения, не знакомлюсь.  Незнакомец хохочет как придурошный. Он вообще весь какой-то необычный. Это невольно и притягивает внимание Достоевского: ему нравятся всякие диковинки, а этот парень точно вписывается в это понятие. Его глаза разных цветов, а под одним старенький выцветший шрам, на лице непонятное подобие макияжа, состоящего из подводки и глиттера, а блестящая рубашка — вульгарщина — нараспашку не оставляет места фантазии. И пахнет от него странной смесью тяжелого табака, обилия местной текилы и чего-то цветочносвежего.  Возможно, Фёдор весьма оторван от всего простого-мирского, но он прекрасно понимает, что знакомится с ним не с намерением вести светские беседы. И искренне не понимает этого порыва.  Он абсолютная противоположность. Одежда — абсолютная монотонность, простая черная рубашка, застегнутая на каждую пуговицу, с такими же темными брюками, Фёдор не переносит ничего лишнего на лице, не любит блестки, и пахнет от него книгами и чернилами, потому что последние сутки он безвылазно сидел в библиотеке, и выветрившимся плотным парфюмом.  — Я Коля Гоголь, кстати.  — А я все ещё не знакомлюсь.  Теперь они стоят ближе. Намного ближе, но переглядываются все также — не напрямую, а через замызганное зеркало.  — Да ну? Какой ты интересный.  Достоевскому хочется усмехнуться вслух, но на деле он лишь кривит губы.  — Может быть тогда договоримся? Обмен. Ты мне имя, а я тебе… Например, у меня очень умелый рот, — Гоголь хихикает, кокетливо трогая свою губу пальцем, будто подчеркивая.  — Не интересует.  — Почему же?  — Я импотент.  — Ах, люблю вызовы.  Конечно, Фёдор никакой не импотент, но он в засаде, не зная насколько ему надо испытать свою сообразительность, чтобы отвязаться от нового знакомства, особенно настолько близкого.  В следующий момент голова уже не заполнена хитросплетениями, Достоевский  чувствует лишь как холодный фарфор впивается в поясницу, а чужое горячее дыхание обдает шею.  — Но знаешь, мой дорогой друг, мне кажется, кое-кто из нас врет, — шепчет Гоголь, и взгляд скользит по челюсти Фёдора; его очень сложно не касаться, — Ну не может импотент обладать таким взглядом.  — Каким?  — Молящим о том, чтобы его хорошенько трах-… — он видит, как Достоевским морщится на эту пошлятину, — Не нравится? Хорошо, иначе. Молящим о том, чтобы его одарили вниманием. Видишь? Я могу быть очень чутким.  Фёдор хотел возразить, но пальцы Гоголя уже расстегивали его пояс. Быстро, нагло, без разрешения.   — Подожди.  — Не хочу. Губы прижались к его горлу, а ладонь резко опустилась ниже, обхватывая через ткань. Фёдор резко вдохнул. Да уж, совсем не импотент. Гоголь усмехается, чувствуя реакцию, и тянет за собой, аки демон грешника, в последнюю кабинку. Дверь захлопывается, щеколда едва держится, и они остаются теперь один на один, пожирая друг друга взглядом.   Когда Коля опускается перед ним на колени, Фёдор впервые за вечер чувствует в этом клубе что-то, кроме отвращения. Пальцы впиваются в его волосы — то ли чтобы оттолкнуть, то ли чтобы притянуть ближе, он сам еще не определился.  — Ты... всё равно мне не нравишься, — Фёдор шипит, но бедра уже подаются вперёд.   Гоголь смеётся прямо ему в живот, и этот звук, влажный и похабный, растворяется в музыке, долетающей из зала. Он не торопится — сначала обводит кончик языком, наслаждаясь тем, как вздрагивает Достоевский, как его пальцы судорожно сжимаются.   А потом берёт в рот полностью, и Фёдор забывает, как дышать. Его голос аж не похож на собственный, хриплый и будто удушенный. Гоголь лишь усмехается, чувствуя, как его пальцы дрожат. Он играл — то ускоряясь, то замедляясь, то полностью отпуская, чтобы посмотреть, как Фёдор непроизвольно тянется за ним. Они оба не замечают, когда амплитудность вздохов Достоевского стала все чаще, а высота увеличилась. Так Фёдор кончает в чужой рот, а Коля глотает, соблазнительно слизывая.  — Думаю, теперь я заслужил знать имя.  — Фёдор, — он не знает, куда себя деть, пожалуй, этот момент он готов окрестить, как  один из самых неловких в своей жизни.  — Как-как? — Гоголь вытирает губы тыльной стороной ладони, довольный, как кот.  — Не придуривайся. Повторять не буду.  — Ммм… Федор, — Коля смакует, перекатывая имя на языке, — Федя-я. Хорошо звучит, тебе подходит.  — Я и не спрашивал.  — Ах, еще более интересно смотреть как ты ежишься теперь, со знанием, что я могу разобрать тебя на части. — Я тебе не ребус, чтоб разбирать меня на части. — О нет, Федя, ты гораздо лучше, — когда Гоголь наконец поднимается, его глаза горят. Он прижимается к Фёдору, давая почувствовать, насколько он тоже возбужден, — Давай продолжим. Я не могу терпеть.  Гоголь кусает чужую губу, расстегивая одной рукой чужие верхние пуговицы, а другой скользя под выбившейся из-под брюк рубашкой, и это все неимоверно заводит, но Достоевский резко отстраняется.  — Нет.  — Что? — он фырчит, — Я же вижу, ты тоже хочешь. Я-то думал, мы прошли этап твоего ярого отрицания, но если ты хочешь поиграть в строптивого, то я, конечно, не прочь. Так ты особенно горяч.  — Идиот? Я не занимаюсь сексом в общественных туалетах, — Фёдор чинно поправляет одежду, но голос-таки дрогнул, — Это… Недостойно.  Коля рассмеялся, однако во взгляде промелькнуло что-то острое. Заинтересованное.  — Значит… В другом месте?  Гоголь, всё ещё прижатый к Достоевскому в тесной кабинке, выдохнул смешок прямо ему в губы:   — Ну ладно, не в туалете. Тогда поехали ко мне. Фёдор резко поднял бровь.   — Ты серьёзно считаешь, что я настолько вытрахал мозги, чтобы ехать к незнакомцу незнамо куда? Не льсти себе.  — Ой, да ладно тебе, — Коля скользнул пальцем по его ключице, — Я же не маньяк. Ну, вроде бы.  Однако Достоевский не дрогнул.   — Нет. Коля закатил глаза, но ухмылка не спадала.   — Тогда к тебе. Где ты живёшь, кстати? В каком-нибудь мрачном старом клоповнике? Или в монастырской келье? Достоевский фыркнул, но даже не потрудился ответить. Просто поправил рубашку и потянулся к двери.   — Тоже нет. — Ну и зануда, — Николай вздохнул преувеличенно драматично, но тут же оживился. — Ладно, тогда где? Отель? — Слишком пошло. Гоголь рассмеялся.   — Ах, какой же ты вредный! Ладно, тогда... — он прикусил губу, глаза сверкали азартом, — У меня есть идея. *** Они вышли из клуба — Фёдор с видом человека, которого ведут на казнь, а Гоголь — как победитель, тащащий трофей. В целом, это было недалеко от правды.  Улицы были ещё полны шумом, но уже не давили, как та толпа внутри. — Итак, — Николай достал ключи и щёлкнул ими перед самым носом Достоевского, — У меня машина. Фёдор скривился.   — Ты пьян. — Немножко. Но это же не настоящая проблема, правда? — Гоголь уже тащил его за собой к старенькому, но ухоженному Запорожцу.   Достоевский замер.   — Ты... предлагаешь в машине? — Ну да! Тебе не нравится туалет, не нравится ехать ко мне, не нравится ехать к тебе, не нравится отель... Остаётся только это, — он распахнул дверь пассажира с такой театральностью, будто это лимузин.   Фёдор посмотрел на тесное сиденье, потом на Гоголя.   — Это просто нелепо. — Но ты же всё равно сядешь, верно?  Вся ирония была в том, что он действительно сел.  Гоголь завёл двигатель, и старый мотор затрясся, будто смеясь над всей этой ситуацией.   — Куда едем? — спросил Фёдор, хотя уже догадывался.   — Тихий переулок. Там никто не помешает, — Николай бросил на него взгляд, полный вызова, — Если, конечно, ты не передумал.   Фёдор молчал. Но когда машина тронулась, его пальцы сжали подлокотник так, что костяшки побелели. Он ненавидит машины. Особенно когда их ведут всякие пьяные незнакомцы из дурацких клубов.  Двигатель заглох. Улица была пустынна — только тусклый свет фонаря пробивался сквозь запотевшие стёкла, оставляя полосы света на коже.   Фёдор расстегнул ещё одну пуговицу на рубашке — душно. Или это от того, что Гоголь уже перелез через него, устроившись на коленях так, будто это его законное место?   — Ты не выглядишь как человек, который привык быть сверху, — процедил Достоевский, но руки его уже лежали на бёдрах Николая, предательски соглашаясь.   Гоголь рассмеялся, низко наклонившись к его уху:   — А ты, Феденька, выглядишь как человек, который притворяется, что не хочет, но на самом деле уже давно за. Его пальцы скользнули под рубашку, и Фёдор резко вдохнул — прикосновения были слишком уверенными, слишком точными. Как будто Гоголь уже знал, где ему нравится, а где — нет.   — Ты… — он попытался собрать мысли, но Николай уже прижался к нему, и все слова потерялись где-то между их губами.   Фёдор предполагал, что будет иначе. Что он будет решать, как, где и когда. Но Гоголь, кажется, играл по своим правилам.   — Ты слишком много думаешь, — прошептал Николай, кусая его нижнюю губу, — Просто чувствуй. И Достоевский почувствовал — как его руки сами впиваются в бёдра Гоголя, как тело предательски выгибается навстречу, как он теряет контроль над дыханием.   — Видишь, мой дорогой друг? Ты хочешь этого. Просто не хочешь признавать. Фёдор хотел возразить, но вместо этого застонал — когда Николай резко прижался к нему, и между ними уже не осталось никаких преград.  Достоевский привык владеть ситуацией. Но сейчас всё иначе.  Гоголь не спешит. Он снимает с него ремень, расстёгивает брюки, но делает это мучительно медленно, наблюдая, как Фёдор напрягается, как его дыхание сбивается.   — Терпеть не могу, когда торопятся, — шепчет Николай, целуя внутреннюю сторону его бедра, — А с тобой уж тем более.  Он достаёт презерватив, ловко надевает его одной рукой, а другой прижимает Фёдора к сиденью.   — Теперь моя очередь. Достоевский хрипит, когда Гоголь входит в него, не оставляя ни секунды на привыкание. Теснота машины только усиливает ощущения — каждый толчок, каждый стон, каждый вздох принадлежит им двоим.   — Ты... чёртов... — Фёдор хватается за него, за его бёдра, но не останавливает.   — Кто бы то ни был, да… — задыхается Николай, наклоняясь к его уху.   *** В машине стоит тяжёлое дыхание. Гоголь обмяк на Фёдоре, его смех дрожит где-то между поцелуями и укусами.   — Ну что, Фёдор, теперь мы весьма близко знакомы.  Достоевский не отвечает. Он вообще сомневается, что его голова способна сейчас и в ближайшее время обрабатывать какие-то здравые мысли, а его рука всё ещё лежит на спине Николая.   — Ты же не накажешь меня отсутствием своего номерка в моей телефонной книжке? — Гоголь целует его в уголок губ и отползает на своё место, — Я не готов прощаться с тобой, мне подходит лишь до встречи.  — Многого хочешь.  — Ой, да ладно тебе! Ты же получил удовольствие. Я даже почувствовал, как ты дрожал. — Рефлекторные сокращения мышц. Ничего личного. — Вау. Впечатляет, когда пытаешься быть холодным даже сейчас! Правда-правда, моё сердце стучит как бешеное... — он прикладывает его ладонь к своей груди.  — Это последствия адреналина. Никакого отношения ко мне.  Фёдор прикрыл веки, чувствуя как пульс в висках постепенно выравнивается.  — Признай, ты ведь не ожидал, что все зайдет так далеко?  Медленно повернув голову, Достоевский ухмыльнулся. В его глазах отражались тени от проезжающих машин – холодные, как лезвие.  — Я не ожидал, что ты окажешься столь предсказуем. Типичный гедонист, готовый продать душу за пять минут острых ощущений. Гоголь закинул голову назад, обнажая шею с едва заметным следом от зубов. — Ой, Феденька, какая ты всё-таки змея подколодная, но это мне в тебе и нравится.  Отмахиваясь от чужой назойливости, он даже не вслушивался в эти однотипные фразы. Будто бы в новинку, что змея подколодная, что зануда. Что действительно в новинку, так это то, что этот сумасшедший находит это… Привлекательным? Бог его знает, сколько Николай выпил.  Когда Фёдор начал приводить себя в порядок, тот засуетился.  — Что, правда не оставишь номерок? Неужто так не понравилось?  — Если тебе так важно моё мнение – ты ужасно пошл. И твоя машина воняет дешёвым бензином. Гоголь закинул голову и засмеялся – громко, искренне, как будто это была лучшая шутка в мире. — Ну наконец-то честность! А то я уж думал, ты только в постели не церемонишься. Фёдор вышел, хлопнув дверью, но не стал уходить сразу. Задержался на секунду, поправляя рукава. Гоголь опустил стекло, опёрся на дверь и подмигнул: — Ладно-ладно, я понял – сегодня ты не в настроении. Но если вдруг передумаешь... — он наспех чиркает свой номер на старом перемятом чеке и засовывает в чужой карман брюк, — ты знаешь, где искать. Фёдор ничего не ответил. Просто развернулся и пошёл прочь, пряча руки в карманы. Где-то впереди горел свет ночного магазина — жёлтый, тусклый, обыкновенный. Гоголь наблюдал, как его силуэт постепенно растворяется в темноте, и завёл машину, включив радио. Играл какой-то попсовый хит, который почему-то раздражал. Через минуту Коля не выдержал и вырубил его, нервно отбивая пальцами ритм по рулю. Мысли текли сами собой, и в основном неприятные. Зря Гоголь отпустил его, не получив контакта. Достоевский не похож, на человека, который бы захотел найти с ним встречи. А ему бы хотелось. Не за чем-то конкретным. Просто так.  — Ну что, Федя... Посмотрим, кто кого найдёт первым. Фёдор не верил в судьбу, ненавидел случайности, однако возможно некоторые… Некоторые могут быть весьма допустимы.  Чек с ужасно криво нацарапанным номером в кармане не весил ровным счетом ничего. Однако почему-то его наличие в кармане ощущалось особенно.