Ложь

— Я люблю тебя, Готи. Ложь. — Ты нравишься мне, Готи. Наглая ложь. — Готи. Готи. Готи… Это не моё имя. — Ответь мне, Готье… Тебя для меня больше нет, Скэриэл Лоу. Ты мёртв. Умер и растворился в потоке мыслей. Его губы на моей шее. Его руки на моём теле. Целует, кусает, боготворит, порочит, извиняется, трахает, смущается. Он – щенок. Лживый мёртвый щенок. А может, ободранный Чеширский Кот из Запретных земель. Его улыбка остра, его укусы порочны, его любовь — ложь, в которую я больше не верю. Теперь я не наивная Алиса, и больше мне незачем лезть в кроличью нору. Каждое его действие — фикция. Каждое его слово — фальшь. Каждый его взгляд — …. Я не смотрю, завязываю глаза. Себе — мысленно, ему — галстуком, шарфом, любой тканью, что попадётся под руку. А хотелось бы изолентой. Замотать, заклеить навсегда, чтобы не видеть. Не смотреть правде в глаза. Потому что иначе будут сомнения, пойдут размышления, а меньше всего мне хотелось усомниться в собственной правоте. Я уже решил для себя абсолютно всё. Засос на ключице, где никто не увидит, синяки на бёдрах, которые буду чувствовать ещё несколько дней, влажная дорожка от пупка к паху — просто игра. Его губы на моём члене, его руки на моих бёдрах, мои руки в его волосах. Сжимают, тянут, заставляют уткнуться носом в лобок, взять по самые гланды. Чувствую заднюю стенку его горла, вибрацию от мычания, влажный язык и лёгкую дрожь вожделения, — вероятно, свою собственную. Поддаюсь бёдрами навстречу не спрашивая разрешения, и трахаю его глотку грубо и не сдержанно, чтобы охрип, чтобы больше не разговаривал, не звал меня по имени. Чтобы его порочный рот больше не произносил той ереси, в которую не поверит ни Алиса, ни Шляпник, ни Червонная Королева…никто. Растягивает меня пальцами. Один, два, три… задевает простату, вызывая несдержанный стон. Хочется ещё, больше, глубже. Я обхватываю его лицо бёдрами и перекатываюсь, меняя наше положение. Теперь его длинные смолянистые волосы расплылись волнами по простыне, но меня не волнует ни то, как бы красиво это написал Рембрандт своими золотыми красками, или насколько великолепная картина вышла бы у Да Винчи. Его улыбку на влажных припухлых губах даже за десяток лет не нарисуешь. На это ушла бы вся жизнь. Алая повязка на глазах облегчила бы работу любому художнику. Никакой глубины взгляда, никакой искренности, лишь привычная простая маска. Это облегчает работу и мне, пусть я и не художник. Обхватываю свой член, провожу по податливо приоткрытым губам, словно кистью, — мазок за мазком. Слизывает смазку, поддевает языком уздечку, притягивает ближе, и открывает рот шире, высовывая язык, — он знает, чего я хочу, даже если не видит меня. Ему никогда не нужно говорить прямо, он готов на всё. Это бесит. Злит. Вызывает желание проверить границу. И я проверяю. Сажусь ему на лицо, обхватываю бортик кровати, двигаюсь, стискивая зубы чтобы не стонать так громко. Мне всё равно, что кто-то нас услышит, но я не хочу, чтобы меня слышал он. Не хочется давать ему каких-либо поблажек. Для меня он чужой человек. Но из раза в раз мы всё равно занимаемся сексом. Не потому, что он хочет, а потому что это нужно мне. Почувствовать себя лучше, почувствовать себя лучшим. Увериться в своей правде, испить бокал лжи. Кончаю ему на лицо, пытаясь испортить этот вид, но, кажется, он становится лишь красивее. Облизывает губы, гладит и мнёт ягодицы. Сжимает сильнее, зная, что я сейчас уйду, закончу это всё, не сказав ему ни слова. И так — до следующего раза. Но я не ухожу, пересаживаюсь ниже, сажусь на его член и двигаюсь, упираясь ладонями в торс. Толчок, ещё один. Вверх-вниз, волнообразные движения. Запрокидываю голову, закусываю губы до крови, когда его головка ударяет о простату, вызывая фейерверки в глазах. Блядский Скэриэл, как же я ненавижу тебя. Опять изливаюсь, теперь ему на живот. Падаю на него и впадаю в бездну, которую сотворил собственноручно. Он больше не существует для меня. Он — никто. Он — ложь в моём мире правды. Так почему я так от этого зависим?