Пир боли

Энки родился с душой, особой, говорили — просветлённой, но не было в том добродетельной святости — лишь грязь, пропитывающая ткани мозга и вытекающая наружу чёрным ядом мыслей. Просветлённость была не даром божественным, а карой, какая обычно падает на того, кто искажён тягой к знанию, что не должно быть узнано. С малых лет Энки ненавидел, не из злобы даже — а потому что ничего иного делать не умел. Любовь была бессмысленной. Еда — роскошью, от которой его отучили быстро и с кулаками. А думать учили лишь о том, как перехитрить судьбу, выкроить себе тень в беспощадном свете Богов. Всё его нутро стремилось не к освобождению, а к обладанию; не к пониманию, а к растлению. Сестра-близнец, родная, ненавистная и равной меры «просветлённая», с которой их породила одна женщина, стонущая в мучительных судорогах под холодным оком луны, видела в нём лишь хилую псину, что побиралась рядом и от которой жалко было избавляться. Слишком слаба, чтобы заслуживать смерти, и слишком вонюча, чтобы кто-то захотел её отогреть. Когда их бросили в яму, Анкариан сразу понял, что драться он будет плохо. Бой вышел коротким — сестра, с волосами, слипшимися от грязи и крови, легко опрокинула его наземь и приставила нож к тощей шее, а затем и вовсе оставила, презрительно пощадив, дабы не запачкать себя его грязной кровью. Но там ему открылась истина. Когда же, спустя месяцы — или годы; счёт им потонул в гноящейся амнезии — он таки выполз наружу, мир поспешил объявить его «великим умом эпохи». Угодливо-благоговейные кружки адептов короновали его важнейшим исследователем оккультных наук; но жажда знания очень скоро забродила, перелившись в ненасытную жажду самой судьбы. Знание показалось Энки тусклой безделицей. Зачем знать, если можно обладать? Зачем склоняться перед волей Богов, если можно поглотить сам механизм их выбора — сломать часы мироздания и приказать стрелкам тикать вспять? Слухи, которые Анкариан позже услышал от людишек, слухи о некоем «Избранном», разозлили его настолько, что он готов был рвать собственную плоть ногтями. Кому-то предначертано вознестись? Положить начало новой эре? Что за ересь! Энки верил лишь в одно пророчество — то, что сам высек изнутри своей черепной коробки. И если кому-то и суждено было занять место на троне, то этим кем-то, несомненно, должен быть он сам, а не какой-то паршивый смертный! Решение пришло быстро и естественно — он найдет эту жалкую тварь и посмотрит ей в глаза. И уж если этот «Избранный», действительно окажется таковым, то Энки отыщет способ вырвать из него предназначение, оставив оболочку разлагаться в канаве. Подземелья Страха и Голода встретили Энки не как врага — а как родича, как давнего знакомца. Беспамятные и беспокойные, они дышали, стенали, сочились сукровицей и оскверняли всё в них существующее. Коридоры петляли, но Анкариан шёл уверенно, ибо путь был ясен — в пыточную. Где ещё обретаться Избранному? Если судьба и впрямь кого-то избирает, то делает это через грязь, боль и кровавую юшку; и если кто-то и был помазан, то только грязью из-под ногтей палача. Дверь крохотной камеры скрипнула в тишине. Внутри клубилась полутьма, сотканная из пыли и металлического духа застоявшейся крови. В самом центре, в цепях, висело тело, ещё живое, но уже изуродованное; голова низко свисала, спутанные волосы прилипли к ободранному лицу. Нагое, оно дышало хрипло и мучительно. Ле’Гард, так, кажется, его звали. Руки его были вздёрнуты вверх и разведены ржавыми кандалами так, что плоть на запястьях расползлась багровыми лохмотьями. Лицо, некогда гордое и властное, вселяющее то надежду, то страх, ныне отражало лишь гримасу беспросветной усталости. Энки шагнул ближе, ухватил его за подбородок и грубо задрал голову, разглядывая. Смерть уже намечала первые мягкие штрихи: мутная пелена взгляда едва выразила приветственное удивление, но, судя по всему, Ле’Гард был ещё достаточно осознан, чтобы ощутить боль, хоть и недостаточно силён, чтобы умолять о пощаде. — Вот ты какой, — произнёс жрец надменно, всматриваясь в полуприкрытые глаза. — Спаситель и пророк, вестник новой эры… жалкая, помятая тряпка. Пленник приоткрыл рот, но с разбитых губ сорвался лишь слабый хрип. — Вижу, ты ещё способен чувствовать что-то помимо беспомощности. Голова узника хлюпнула вниз из разжатых пальцев, разбитый нос выдохнул вязкий бульк, потянулась густая красная струйка. Ле’Гард засипел, втягивая её обратно — жалкая попытка выкроить себе остаток достоинства. — Теперь слушай меня внимательно, — властный голос раскатился по камере гулким эхо. — Ты будешь жить, потому что я тебе позволю. Ты будешь страдать, потому что я тебе прикажу. А если вдруг возмечтаешь умереть и соскользнуть во мрак, — знай, я выдерну тебя обратно. Тебе ясно? Ответа не последовало; только тяжёлый, яростный взгляд, который Энки с удовольствием впитал — мёд ненависти, приправленный осознанной безысходностью. Он подошёл к шаткому деревянному столику, на котором россыпью лежал арсенал пытки — грубые и грязные инструменты, убогие в своей провинциальной простоте — явно предназначались для какой-то мелкой здешней черни, никак не для «иконы». Энки скользнул длинными пальцами по грубому металлу, коснулся тонкого игольного жала, острого и неприятного даже на вид. — Мне бы только понять… Почему ты? Почему не я? Почему судьба выбрала именно тебя, ничтожество, а не меня, чьё сознание способно охватить вершины? Из тьмы донёсся жалкий хрип. Зазвенели кандалы. Ле’Гард, с усилием вскинув голову, пробормотал, голосом разбитым и выцветшим: — Завидуешь…? Шёпот качнул рыжую прядь. Энки замер. На миг. На вдох, на полумысль. Кадык чуть дрогнул, на языке что-то заострилось — не гнев, нет. Гнев был ниже его. Вместо него пришло другое: губы искривились в тонкую, ядовитую усмешку. — Завидовать тебе? — он хмыкнул, приблизившись так близко, что дыхание царапнуло кожу пленника. — Ты всерьёз возомнил, будто значим? Что кому-то есть до тебя дело, кроме пригоршни твоих наёмных псов, готовых верить в любую чушь? Он выжрал все человеческие чувства из себя ещё там, в яме, вместе с насекомыми, и с тех пор внутри плескалась только желчь. Резко, с отвращением, Энки стиснул челюсть пленника — пальцы грубо вдавились в щёки, собирая кожу в складки. Рот Ле’Гарда безвольно приоткрылся. — Вот она — твоя «значимость». Жалкий комок плоти и костей, который ждёт, пока им овладеет кто-то посильнее. Ты думал — командуешь судьбой? Нет. Это она тащит тебя, ничтожного, на цепи, и сейчас её лицо — моё. Последние слова Энки выплюнул с упоением, хрипло, почти сладострастно. Стержень вонзился меж рёбер — грудная клетка вздрогнула, металл вошёл легко, мягко, как в перезрелый плод. Нервы заголосили, кожа некрасиво разошлась, обнажив тонкую полосу подкожного жира. Тёплая влага побежала по металлу. Избранный затрясся, резко втянул воздух — коротко, прерывисто, готовясь стоически терпеть, но Энки был снисходителен, а пытки и вовсе не любил — металл выскользнул с влажным щелчком, и жрец поднял его к тусклому свету. На тонкой, чуть трясущейся игле змеилась тёмная кровь. Подул — капли соскользнули и померкли где-то в трещинах камня. Брезгливо вытерев пальцы о плечо Ле’Гарда, он затем перехватил рыжие патлы в кулак и рванул вверх — лицо Избранного запрокинулось, свет скользнул по зрачкам, и тот содрогнулся, скривившись. — Ты знаешь, чьё имя я напишу? Нет, конечно. Вопрос был скорее риторическим. Отпустив волосы, Энки нагнулся, почтительно приветствуя нечто невидимое, и начал водить пальцем по полу, очерчивая круг. Движения были точными, почти любовными, и Ле’Гард, будто предчувствуя худшее, с последней обречённой надеждой дёрнулся в кандалах. Через страдание действительно можно проломить завесу, как нож проламывает пузо беременной суки, доставляя на свет не дитя, а чёрную мерзость, и Анкариан знал: в Ле’Гарде таилась некая скрытая суть, нечто большее, чем плоть, кровь и жалкая отвага смертного героя. Круг замкнулся последним резким движением. Энки осторожно, церемониально опустился на одно, затем на другое колено, сел ровно, выпрямив спину. Глаза закатились, чуть подрагивая от внутреннего давления. Жрец монотонно зашептал: — Тха’ка зек’хур… нурн ферент… — начал он сухо. — Пастозные гады, прислушайтесь! Здесь плоть разорвана — в вашу угоду. Здесь кровь течёт — не напрасно. Даруйте мне милость… Волосы на затылке зашевелились. Тихо, еле-еле, точно кто-то изнутри черепа задел за корни. Бисерины пота, пахнущие уксусом, медленно скатились вниз по позвоночнику, пробуждённые тёмными словами. Блестящие, как капли утренней росы. Из-под волос, из спутанных, бледных прядей, начали выбираться наружу они, братья его по зловонной участи. Чёрная грязь под ногтями ожила: рой мелкой тли двинулся вверх по пальцам, чтобы попробовать солёную влагу на его костяшках. Из сгибов локтей полезли мелкие каплеобразные щитовки. Мокрицы, сенокосцы, жуки с белыми хоботками, они падали на пол, потом карабкались обратно по полам его тонкой мантии, чтобы слиться в единый поток. Ле’Гард впервые за всё время обряда задышал вслух, надрывно и тяжело. Понимал ли он смысл происходящего? Вряд ли. Чувствовал ли? О, несомненно. Влажная сырость подземелья покрывала панцири мерзких насекомых, заставляя их блестеть в полумраке, пока они ползли по шее Энки, по ключицам, вниз, под одеяние, в грудную впадину. — Ползите же, — властно прошипел жрец, и голос его задрожал от нетерпения. — Время отужинать на чужой пустоте… И они послушались. Весь поток — тёмный, набухший от голода и дрожащий от нескончаемого трения множества лапок, ринулся вперёд, не ведая, что становится частью чего-то неизмеримо большего. Ле’Гард содрогался, качался на цепях, беспомощный и уже обречённый, несмотря на всю показную гордость, какой пытался прикрыться раннее. Крик захлебнулся — не от боли, нет. От неизвестного. От прикосновений, что оказались тоньше пыток и острее любого ножа. Анкариан спокойно смотрел, как они карабкаются по ногам вверх, достигая бёдер, паха, живота, опутывая его пульсирующей волной плодовитого месива. Как заползают в разрезанные участки плоти, как ныряют в складки кожи, как облепляют каждую впадину, каждый шрам, каждую щель. Омерзительно. Первый мелкий таракан нашёл место свежего прокола, облизал его усиками и без колебаний нырнул внутрь. Следом потянулись остальные — протискивая свои круглые животы, они цеплялись лапками за влажные края ран, жевали плоть с тем звуком, что не передаётся словами — только ощущением, когда ломается ноготь или раскалывается зуб. Прокол булькал. Плевался остаточной кровью, пока мокрицы строем пропихивались внутрь. Ах… это чувство. Перед ним висел символ, плод, сосуд избранной судьбы, и этот сосуд он мог разбить, выпить, надругаться и наполнить собой, своей гнилью, своей вонью, своим проклятым существом. Картина, достойная фрески. Энки прикрыл глаза. Блаженно. То, что он испытывал, было не примитивной похотью и не банальным садизмом — это была высшая, искажённая форма наслаждения. Он был не просто мерзавцем, он был мерзавцем с планом. Его отвратительные наклонности всегда служили делу — грязному, но логичному, как и всё в этом греховном мире. Подобно тому, как мясник не просто режет скотину для удовольствия (хотя, чего уж там — удовольствие тоже есть), но и ради шкуры, мяса, костей, так и жрец издевался над Ле’Гардом не только по велению своей извращённой души, но и ради дела. Внутри Ле’Гарда всё бурлило, набухало и содрогалось от жадного, мерзкого копошения. Он рвался в цепях, как сумасшедший. Крошечные сосуды волнообразно сужались от испуга, под кожей быстро копошилось: в воспалённых узлах, в забитых гноем насекомых артериях. Мышцы сокращались сами собой, пульсировали в жалких спазматических попытках вытолкнуть зуд, но твари лишь глубже забирались в тепло человеческой плоти. Анкариан подполз ближе, наблюдая, как колония кружила у промежности пленника, роилась в слипшихся лобковых волосах в попытках проникнуть куда-то глубже и дальше. Один из жуков, особенно жирный, пузатый, с жёлтым кольцом на панцире, сновал туда-сюда по костям таза. Энки было мало просто видеть Ле’Гарда униженным. Он хотел разрушить саму его сущность. Сделать из него чашу — не для Бога, не для судьбы, не для пророчества, а для своей омерзительной магии. Чтобы у судьбы началась рвота, когда она глянет на то, что он сделал с её избранником. Облизав палец, пачкая губы чужой кровью, он снял мантию — шероховатая ткань соскользнула с его плеч, обнажив худой, уродливый торс со впалым животом. Тонкие запястья были изрезаны глубокими шрамами и символами, кожа изнутри светилась мертвенным свечением. Он поднял руку к груди пленника, погладил его дрожащую кожу, и прошептал приторно: — Расслабься… И пустил блуждать её измученному телу. Не нужно бояться стать жертвой. Ведь жертвы — самые чистые, самые невинные создания. Ледяные пальцы его были острые, с кривыми когтями — ногти, давно не стриженные, изогнулись, как ржавые гвозди. Он скользнул ими ниже, грубо пройдясь по дорожкам липкой крови на животе, вниз, к паху. Несколько жуков со стуком посыпалось на пол. Ле’Гард вновь попытался вырываться, его тело дёрнулось на цепях, как рыба на крючке. Но умирающее мясо не спорит со скальпелем, и Избранный не должен спорить со жрецом тьмы, если тот решил воспользоваться им ради высших целей. Кончиками ногтей он прошёлся вниз-вверх по чувствительной стороне бёдер, затем властно обхватил вялый член, выдавливая из Ле’Гарда полуживой стон страха. — Тише, тише, ну, — прошептал Энки, прижавшись носом к окровавленному уху. Язык мягко лизнул мочку, скользнул внутрь ушной раковины, оставляя за собой вязкую слюну. — Всё идёт так, как должно. Он сильнее сдавил его член, и начал двигать рукой, не торопясь, впитывая каждый вздрог, каждый тошнотворный звук из разбитого тела. От касаний жреца и от зловонной влажности подземелья кожа Ле’Гарда покрылась липкими мурашками, белёсые волоски на плечах поднялись. После пыток во мраке подземелий, от пленника несло хуже здешних мертвецов, и смердел его член точно так же — горечью, застоявшимся потом, кровью и мочой. Энки задохнулся собственной слюной, брезгливо выплюнул густую мокроту на ладонь, и с неохотой, с раздражением — словно не доставлять удовольствие собрался, а рвать с себя последнюю корку достоинства — вновь сомкнул влажные пальцы вокруг воспалённой плоти, рванул её кулаком, и Ле’Гард тут же откликнулся: застонал — громко, отчаянно, надрывно. Жрец наклонился ещё ближе, и стал стимулировать его — ствол того наливался кровью, набухал, поднимался, становясь твёрже, но то была не эрекция желания — нет, скорее, обычная реакция на подобного рода вмешательство. Энки внимательно наблюдал за процессом, кусая губы от внутреннего отвращения и одновременно от болезненно любопытного желания понять: ощущает ли этот человек хоть каплю запретного наслаждения, или только абсолютную ненависть и страх? Он опустил взгляд ниже, отмечая, как на головке выступают первые прозрачные капли смазки, и тут же стёр их большим пальцем. Когтём надавил посередине — кожа слегка разошлась, обнажив влажную, красноватую плоть. Просунув кончик ногтя внутрь уретры, неглубоко, не спеша, он начал двигать пальцем, расширяя отверстие. Плоть противилась, дрожала, но постепенно поддавалась, уступая давлению. Тело пленника забилось в конвульсиях, беспомощное, уничтоженное уже не только болью, а и отвращением, мелко дрожа от жгучей, выворачивающей нутро мерзости. Жуки сновали по нему, пробовали заползти в нос и плотно сжатые губы. Из раскрытого отверстия показалась первая яркая, красная капля. Жрец прерывисто вдохнул, ощутив, как по венам его разливается знакомый, хмельной жар предвкушения. Он сильнее впился в чувствительную кожу, ковырнул глубже. Ноготь цеплялся за внутреннюю стенку уретры, скоблил, как ложечкой по костному мозгу, вытаскивая все соки. Кровь потекла быстрее — смешалась со смазкой, потекла по ладони тёплой струйкой. Ле’Гард рыдал сухими, надрывными всхлипами, пока Анкариан скользил ладонью по окровавленному стволу, коготь не вытаскивая — оставив его внутри, как занозу, чтобы боль держала остроту акта. Каждый раз, когда хлюпало под пальцами, он непроизвольно морщил нос, но не останавливался. Вверх-вниз, криво, рвано. Не было ритма — был спазм. Дрочил, точно выдавливал из того глистов. Дёргано, с остановками. То ускорялся, то замедлялся, то мягко гладил окровавленную плоть, то снова больно давил. Да, всё это выглядело как грязнейшее надругательство над сакральным, сродни древним жрецам, что трахали умирающих, веря, будто в момент одновременного оргазма и смерти им удастся вырвать из тела некую тайную силу. Но Энки не был настолько примитивен. Такие ритуалы он презирал как пошлую вульгарность; подобное годилось лишь для дилетантов. Он поднял взгляд на того жирного жука, и на мгновение в голове возникла мысль, зудящая куда настойчивее, чем даже живой зуд под кожей Ле’Гарда. Он ухватил пальцами упитанное брюшко с кольцом, и направил его к самому уязвимому отверстию — тому, где боль стала наиболее острой и чувствительной, а унижение — абсолютным. Прижал, чувствуя подушечкой, как тот суматошно бьётся, цепляясь лапками-крючками за края влажного отверстия. Ле’Гард понял, почувствовал сразу и закричал — но то уже был не крик, а настоящий вопль. Энки дрогнул уголком губ, тонко, словно только что разгадал занимательную загадку, и с силой надавил на панцирь ногтем, пропихивая внутрь уретры. — Шевелись же, мерзкая дрянь! Хрясь. Панцирь треснул, выплюнув густой, беловатый гной. Половина клопа исчезла в канале, другая осталась торчать снаружи, бешено дёргая лапками. Плоть вокруг судорожно сжалась, пытаясь вытолкнуть инородное тело. Пленник захрипел, закашлялся, изо рта потекло. Недовольный таким результатом, Энки быстро поднял с пола металлический штифт — игла была как раз достаточно узкой, чтобы с лёгкостью протолкнуть насекомое внутрь. Когда-то эти гадины помогли ему, так почему бы не отплатить им взаимной услугой? Спица закружила по изувеченной головке, затем, сузив радиус, прижалась к полузастрявшему жуку. Энки слегка прицелился, зацепил кончиком металла за брюшко, провернул, точно ключ в замочной скважине, и… Чвяк! Вопль, ещё более дикий и пронзительный, чем раньше, ударил по барабанным перепонкам, потряс стены. Цепи оглушительно лязгнули металлическим эхом. Ле’Гард выгнулся дугой, с него градом посыпались жуки. Спица вошла в член полностью, на все двадцать сантиметров. На это было больно даже смотреть. Ствол подрагивал, кровь тонкими струйками потекла с конца иглы, собираясь в маленькую лужицу на холодном полу. Он зацепил внутренности — возможно, мочевой пузырь, возможно простату, жрецу сейчас было некогда просчитывать длину и угол входа иглы, да и незачем. Ничего, Избранный потерпит. Потерпит ведь? Ради великой цели? Чтобы не разочаровать своих поклонников, что где-то там, наверху, ещё верят, что он восстанет, как герой из дешёвой легенды? Всё ещё пребывающий в сознании Ле’Гард выгибался, пытался рвать кандалы, как попавшее в капкан животное. Глаза его расширились до безумия, губы мелко дрожали. Слёзы и пот капали с кончика носа. Мокрицы размером с фасолину копошились в его ушах, ползали по бледному лицу, забирались в ноздри. Энки начал осторожно тянуть спицу обратно. Металл выходил из плоти тяжело, медленно и с влажным, сосущим звуком — как палец из мокрой глины. Когда наконец показался кончик, вслед за ним потянулась длинная вязкая слизь, смешанная с кровью и какой-то белёсой плёнкой. И тут тело Избранного резко содрогнулось, грудная клетка затряслась рывками — каждый новый вдох со свистом; он издал какой-то шипящий звук и вскрикнул. В руку хлынуло тёплое липкое месиво, кровь смешалась с эякулятом, запах стал резким. Даже глаза зажгло. Странный оргазм завис в воздухе. Ни жрец, ни подземелье не почувствовали удовлетворения. Потекло по пальцам вниз — Энки заметил, как в семени что-то шевелится — маленькие, полупрозрачные, трепещущие, извивающиеся создания. Они выплёскивались слабыми толчками вместе с кровью, с остатками гноя, с обрывками какой-то внутренней плёнки, возможно, слизистой. Приподнявшись, Анкариан гадливо зашептал прямо в ухо Ле’Гарда, чей взгляд уже почти ничего не выражал: — Никакой ты не Избранный. Излился здесь, так быстро, как дешёвая шлюха. — зачерпнув пальцами семя, он поднёс его к носу мужчины: — Гляди, как щедро ты разродился. Вместо пророчеств Алл-Мера, ты дал миру вот этих жалких, слепых божков подземелья. Энки нравилась сама идея превращения избранного судьбой героя в гнездо для тёмных форм жизни, сущностей куда более честных, чем Бог, который назначил Ле’Гарда на роль спасителя. Бог не имел вкуса, да и представления о реальности были у него сомнительными — возносить такую никчёмную личность, делая из неё пример для других, было безумием, за которое следует карать. Карать жестоко и демонстративно. Он зачерпнул семя, и принялся обводить контуры тела Ле’Гарда. Сначала — там, где острый край плечевой кости выпирал сквозь исхудавшую кожу, затем по ложбинке меж ключиц, потом кости рёбер, которые жрец сосчитал вслух. Пальцы неторопливо скользили по чужой плоти везде: по внутренней стороне бедра, мимо паха, по щели меж мошонкой и анусом, там, где прячется самое животное из наслаждений. Там всё было влажным. От пота? От крови? Или это мокрицы, уже успели разгрызть нежную кожу? Энки прошёлся по ранам Ле’Гарда, втирая в них грязь и выделения, а заодно слова, почти не слышные, нашёптываемые сквозь зубы. Бросил взгляд на круг позади. Не идеален, конечно — ладонь дрогнула при рисовании. Оставались последние штрихи. Энки быстро выпотрошил из сумки необходимый инвентарь: стеклянные колбы, верёвки, кинжал. Скоро отмерил шнур и повязал его на левом плече узника — не затягивая, а обозначая зону работы. Разогнал кровь лёгкими хлопками, пальцами ощупал: где ходит поток; где выдавить струю так, чтобы она шла ровно, без фонтанов. Ле’Гард не реагировал — он был уже слишком истощён, чтобы продолжать сопротивляться. Молча лицезрел акт надругательства, иногда моргая мутными глазами. Жрец вонзил коготь в нужную точку. Глаза закатились, рот приоткрылся; под кожей пленника в миг началась возня: запульсировали бугры. Толкая друг друга, две мухоловки вдруг вышли наружу, вспоров кожу под пальцем брызгами кровавой росы. Энки тут же приставил стеклянную колбу к тёплой, еле слышной жилке — кровь вошла, послушно, как разумная. — Скорее, — прошептал напряжённо и затянул ремень потуже. Кожа побледнела локально, струя чуть уплотнилась. Этого было недостаточно. Продолжение требовало чёткости и твёрдости руки, а Энки больше всего ненавидел именно чёткость и твёрдость — в них не было жизни, только сухая дисциплина, годная для тупоголовых вояк. Нет, Анкариан предпочитал импровизацию, острый ум, искусство создавать на ходу, не останавливаясь ни перед какой чертой, с особым удовольствием переступая именно те границы, которые все остальные предпочитали обходить за версту. Он принял решение безо всякой жалости — ускорить. Чистый ужас, человек, лишённый права быть человеком — так и должно быть. Ле’Гард сейчас напоминал чудовищную куколку, висящую в коконе из собственной беспомощности. Насекомые продолжали роиться внутри него, рождались и умирали, но уже где-то глубоко внутри. Анкариан взял пилу — не ту, что любезно предоставила тюремная камера, а аккуратную, плотницкую, с тонким листом и важным хвостиком. Пристроил к предплечью выше запястья. Пальцы Ле’Гарда дёрнулись, но Энки тут же зафиксировал руку. — Терпи, — сказал он без издёвки. Мышечные волокна высморкнули к поверхности красную пену. Пила пошла тише, чем могло казаться. Кость встретила её уставшим хрустом, кожа расходилась мягко и без сопротивления, плоть уже не возражала — жуки постарались. Энки удовлетворённо отметил это и продолжил, увеличивая давление. Когда же разрез достиг конца, жрец на мгновение остановился, глубоко вздохнув, и с чуть ощутимой дрожью на кончиках пальцев ударил по ручке. — Левую — сняли, — произнёс он с учёной сухостью. Культя с мерзким шлепком плюхнулась в лужу крови — сжатые пальцы всё ещё судорожно пытались удержать воздух. Ле’Гард слабо всхлипнул, глаза его закатились, дыхание стихло, и жрец тут же ударил его по щекам, пробуждая: — Ты нужен мне живым ещё немного. Терпи. Он подцепил обрубок, и, пока кровь по камню шла в круг, начал дорабатывать: вычленил сухожилия игольным жалом, переложил их на сигил — разложил в небольшой «рамке». И опять — верёвка, колба, позорная точность. Вторая рука, скоро отдав своё, рухнула без торжества. Время ритуала подходило к своей кульминации, и в камере теперь стало особенно тихо, как бывает на кладбище — лишь откуда-то изнутри Ле’Гарда доносились едва слышные звуки копошения. Жить ему оставалось недолго: пару движений, несколько вдохов, двадцать ударов сердца. Энки, часто дыша, обхватил лицо Ле’Гарда липкими руками и скоро заговорил на древнем языке. Нервно, сбивчиво, торопясь, точно вот-вот и не успеет. Каждое отдавалось эхом в сознании, будоража память о гнилой яме, о червях, роющихся во влажной земле под ногами, но переборов страх, он закончил: — Гро-Горот… Ле’Гард внезапно выгнулся дугой так сильно, будто позвоночник собирался переломиться пополам. Энки почувствовал, как пространство вокруг них начинает коробиться, как вибрирует пол, как теплеет в камере. Избранный выскользнул из кандалов, ударился о мокрый пол, и из горла его вырвался дикий, пронзительный вопль, наполненный мукой, за которой уже почти не осталось человечности. Сила, скрытая в словах ритуала, начала не просто мучить его, а ломать саму основу существа, превращать избранника в ворота для чего-то гораздо большего, чем простой человек мог выдержать. Энки отступил от пленника, молча наблюдая, как тот извивается, как его плоть и дух уступают силе тёмного знания. Тело с минуту тряслось в спазмах, затем вдруг застыло — напряжённое, как струна, до предела натянутая болью. Из-под кожи начали проступать странные бугры, извивающиеся и пульсирующие, как вздувшиеся вены на руках. Плоть начала рваться, вспучиваться и лопаться, выбрасывая наружу струи крови и желтоватой слизи. Из открывшихся ран, сопровождаемые мерзким влажным хрустом, начали вылезать жуки. В панике они бежали прочь, стрекоча и извиваясь, забивались в лежащую в стороне мантию, обегали круг и исчезали во мраке. Энки смотрел на происходящее, почти не моргая. Он опустил руки, погружая их в кровавую кашу, в которой теперь было трудно разглядеть, где плоть Ле’Гарда, а где чужая, ощущая, как насекомые переползают на его руки, цепляются за пальцы, пытаясь выбраться, но он не помогал — напротив, наслаждался их страхом, давил, продавливал и убивал, впитывал чужое страдание и чужую нечистоту, словно сам был голодным паразитом. Воздух в камере сгустился, стал вязким, будто в лёгкие набилась глина. Из мёртвой груди Ле’Гарда вырвался странный хрип, и нутро Анкариана сжалось в ужасе. В этот миг его тело раскрылось окончательно, истекая потоками крови, выпуская наружу то, что Энки стремился освободить — тёмную, древнюю силу, чьё присутствие стало осязаемым, удушливым и невыносимым. Из внутренностей Ле’Гарда выползло нечто огромное, бесформенное, тёмное — сущность не имела чётких очертаний, меняя форму каждое мгновение, будто сама не могла выбрать, кем или чем она хочет быть. Внутри неё шевелились лица, глаза и рты, сотни жалких человеческих ликов, перекошенных страданием, но самыми яркими среди них были черты Ле’Гарда, теперь навечно слитого с этой омерзительной сущностью. — Вот оно, Ле’Гард, — выдохнул жрец маниакально, глаза его заблестели, — Я… я вижу! Я… Пол дрогнул; потолок камерно хрустнул; где-то далеко эхо повторило, будто в подземелье разом хлопнули тысячи дверей. Анкариан дёрнулся так, точно через сердце прошёл разряд, — и вскрикнул: в просевшем животе, меж кишками, заворочалось нечто гораздо жесточайшее, чем прежние насекомьи стайки…