Как Рудбоя в нос имели

      День начинался откровенно хуево. Мало того что нос все еще болел после исправления перегородки, так еще и погода откровенно давит на мозги и на все тело.       Жара плюс тридцать пять это нормально в какой-нибудь Турции. Или Бразилии. Или Тайланде. Но не в ебаном Питере. Ладно в Турции и дальше по списку, там еще не душно. А когда вокруг жара, еще и душно как в чьей-то заднице, то это конечная.       Как раз таки конечная и была. Он проехал станцию. Много станций. И доехал до конечной.       — Ну вообще охуенно, — Евстигнеев стоял на остановке, а на улице жара плюс тридцать пять. А дышать нормально не получается. Опреация та еще сука, после которой безумно больно еще и дышать нормально нельзя. Особенно в такую жару, которая стоит сейчас.       Ваня смотрит на телефон, который пиликает неприяным сообщением о том, что зарядки осталось процентов 15 от силы. До дома добираться минимум сорок минут, учитывая то, с какой переодичностью ходят автобусы. Идти минимум полчаса, но по такой жаре идти себе дороже.       Евстигнеев все таки отходит от остановки в поисках какого-нибудь продуктового. Телефон, своими последними процентами, дает понять, что продуктовый ближайший находится в 7 минутах пешком. Далековато, но там есть холодная вода.       На улицах абсолютно пусто. Ни одна душа даже не собиралась выходить в тридцатипятиградусную жару из дома. Одному Ване не особо повезло и выбора не было. Он идет, мечтая лишь о холодной воде и о прохладной кровати с вентилятором у головы.       Поворот в переулок, через который до магазина идти быстрее всего оказался неожиданным. Именно сегодня там все перекрыто. Идти придется больше и жарче. И тяжелее. Ваня поворачивается к выходу из переулка, как туда выруливает черная тонированная машина.       Стекла поспешно опускаются и обеспокоенный лысый мужчина с большими проникновенными глазами смотрит на Ваню.              — Прошу прощения, вы не поможете мне? — лысый мужчина виновато улыбается, смотря Евстигнееву на нос, — меня зовут Мирон. Я понимаю, что звучит странно. Не подумайте, пожалуйста, что я какой-то маньяк. Мне просто сестра дала кота на передержку. А у меня дома ни корма, ни лотка, ни... что там еще котам надо? А вы выглядите как кошатник. Не поможете мне?       Ваня глупым человеком не был. Возможно местами доверчивым. Мысль о том, что Мирон может быть маньяком-убийцей конечно появилась, но. Ваня верил, что он умеет разбираться в людях. Местами очень хорошо. Да и не выглядел Мирон злым человеком. Вот даже кота ему дали на передержку. А Евстигнеев очень любил котов. Больше чем людей.       — Э... ну... Хорошо, давайте, Мирон, — Ваня задумчиво трет голову, — меня Ваней можно называть.       Мирон открывает дверь машины, пропуская Ваню внутрь.       — Может быть на ты, Ваня. Как никак уже почти родственники, кота сестры кормить едем, — Мирон протягивает Евстигнееву руку.       Ваня соглашается. Нос болит, но в машине не настолько жарко, как на улице. Поэтому Ваня садится удобнее и улыбается Мирону.       — Нам куда ехать? — говорит, параллельно вставляя в ухо наушник со Сплином, — мне бы все таки домой приехать было бы неплохо, — Рудбой мило улыбается.       — Да тут недалеко. Буквально пара поворотов и 5 минут всего, — Мирон дублирует улыбку, спешно отворачиваясь к дороге.       Пять минут пролетают быстро и Мирон уже открывает двери машины. Приехали они непойми куда. Район странный, хотя, насколько Евстигнеев мог судить, и не особо плохой. Высокие дома, богато выглядящие парадные, дорогие автомобили.       Они выходят из машины и идут к дальней парадной. На улице все еще людей нет, жара загнала всех по домам либо по прохладным местам.       — Нам сюда, — Мирон, все еще улыбаясь, но на этот раз, как умственно отсталый, открывает дверь.       Они быстро поднимаются на девятый этаж, а Мирон поспешно открывает дверь квартиры, впуская Ваню первым.       — Располагайся пока. Я чаю налью, а потом пойдем в магазин за кормом, — Мирон наливает Ване чай, магическим образом нарисовавшийся в чайнике, — из Англии. Я там жил какое-то время.       Ваня если и чувствовал подвох, то где-то на задворках сознания, которое почему-то начало неожиданно уплывать. А ведь кота не видно и не слышно...

***

      — О, проснулся, — голос приглушенный. Голова несчадно болит, как и нос. И почему-то все тело ломает. Ваня приоткрывает глаза и осознает себя лежащим на полу у батареи с руками в наручниках.              Рядом, метрах в пяти, стоит Мирон. В руке у него почему-то... Микрофон.       — Где мы блять? — говорит тихо, простанывая гласные, — схуяли у тебя в руках микрофон? Блять отпусти меня ну пожалуйста. Блять ну...       — Ванечка, я так долго тебя искал, так что нихуя я тебя не отпущу. И не надейся. Хотя блять, пошел нахуй вообще.       Мирон подходит к Ване и гладит его по лицу.       — Больно, да? — достаёт кляп откуда-то, Ваня не заметил, и цепляет ему на рот, — ну так орать можешь. Все равно не услышат, — Мирон отходит и бьет со всей дури куда-то по почкам. Почкам наступает пизда. Прям отровенная, — Ванечка, ну чуть-чуть потерпи. Все скоро закончится. Ну... Рано или поздно.       Удар. Пауза. Еще удар. Ване больно. Очень больно. Прям пиздец как. Все тело болит и ноет. Особенно ноет нос. Он и так болел после операции, а сейчас вообще невыносимо.       Евстигнеев пытается сказать нет, хоть как-то отвертеться, но он только выстанывает невразумительные звуки. Как же сука больно. Боль невыносимая, прожигает изнутри. Как будто кто-то делает Ване лоботомию обжигающе горячими иглами, но по всему телу.       Мирон снова куда-то уходит, возвращается с ножницами.       Ваня даже задуматься не успевает, нахуя ему ножницы, когда Мирон режет нитку между тампонами в носу. И резко вытягивает один из них.       Ваня кричит в кляп, ну, пытается закричать. Выходит только еще один несуразный стон, полный боли и отчаяния. Нос как будто выжигают изнутри. Прожигают, бьют, режут, сотни игл одновременно втыкают. Ване слишком больно. Он не может думать ни о чем кроме боли. Ужасной, обволакивающей все сознание. Глаза мутнеют. Ване слишком больно думать о том, что сейчас происходит, да и вообще думать ему больно.       Ваня не видит и не слышит Мирона. Ему кажется, что тот что-то говорит, но ему не слышно. Все вокруг покрылось пеленой боли.       В следующюю секунду Евстигнееву становится раза в два больнее. Мирон выдернул второй тампон, так еще и наотмашь ударил по щеке рукой. И задел пощечиной нос.       Ване все еще пиздец больно, но он переводит взгляд на Мирона и даже что-то слышит.       — Сука, не смей отключаться. Я еще не закончил. Я даже не начал толком. Знаю, что тебе больно. Знаю, что тебе очень больно. Но терпи блять. Я тебя не для того сюда привел, чтобы ты спокойно отрубился, — Мирон говорит это с таким оскалом, что Ване страшно. И очень-очень-очень больно. Все тело болит. Абсолютно все. Ваня хотел бы умереть. Вот прямо сейчас, чтобы было не так больно и мерзко. Ване больно. Очень больно. Это все о чем он может думать. О боли. Невыносимой, пронизывающей насквозь. Невыносимо больно.       Он бы сейчас все что угодно отдал, лишь бы не чувствовать боль. Никогда в жизни ему так больно не было. Все тело болит и ноет. Ноги болят, руки болят, нос просто невыносимо ноет и пульсирует, голова разрывается изнутри. А Мирон продолжает. Удар, еще удар, снова удар. Под ребра, в бедра, в живот, по рукам.       Мирон что-то говорит, а Ване не слышно. У него звенит в ушах. Слышно только стук своего сердца и звон. Мирон продолжает говорить, трясет Ваню за плечи, но ему все равно. Сознание начинает уплывать. Глаза сами собой закрываются. Евстигнееву больно. И кажется Мирон снова бьет его по лицу, но сознание утекает, как песок между пальцев. Вдох-выдох и Ваня уже ни о чем не думает и ничего не слышит.       Приходит в себя от холодной воды на лице. Ну как на лице. Вся голова оказывается в тазе холодной воды. Дышать не получается. Нос только после операции, во рту все еще блять кляп.       Ваня выстанывает что-то, когда Мирон достает его из-под воды.       — О, спящая красавица очнулась. С добрым утром, блять. Ты так увлеченно спал, что даже не хотелось тебя будить, — Мирон ухмыляется Ване в лицо, — Ну, раз уж ваше величество соизволило проснуться, предлагаю позавтракать. А потом перейти к интересной части.       Ваня не хотел ни завтракать, ни переходить к интересной части, но живот предательски урчит, на что Мирон снова улыбается. «Интересно, у него лицо не болит еще от улыбок», — проносится в голове.       Мирон помогает Ване встать, придерживая за талию. Ване все еще больно, все тело жжется изнутри, очень больно, но ладно. Шаг, еще шаг. Руки Мирона начинают гладить Евстигнеева за бока и за плечи. Ване мерзко. Больно. Неприятно. Ваня боится возражать. Да и как возразить с кляпом во рту и с наручниками на руках. Все тело все еще ноет.       Мирон сажает Евстигнеева за тот же стол, где его чем-то напоили. Неприятные воспоминания. Мирон ставит перед ним тарелку лапши. Ваня верит, что она пахнет невероятно, но он не может ничего нормально почувствовать, кроме запаха крови из носа. Мерзость.       — Точно, ты же не можешь есть, — Мирон подходит и расстегивает кляп.       У Вани сразу вытекают слюни изо рта. Мерзкие последствия суток, или не суток, Ваня понятия не имеет, сколько он тут пребывает, в кляпе. Руки Мирон развязать не потрудился, зато как только снял кляп наклонился вплотную к Ване, схватил его за волосы и поцеловал. Властно, по-собственнически, как будто Ваня не человек, а его игрушка. Врываясь языком в рот, исследуя зубы, небо, кусая щеки и язык. Ваня на отвечает, пытается откусить Мирону все, чем тот к нему тянется, но тот почему-то слишком изворотлив. Когда Мирон наконец-то от него орывается, Ване нечем дышать. Нос болит, как и рот, как и затекшая челюсть.       — Вот теперь можешь и есть. Не знаю, пробовал ли ты такое, но надеюсь тебе понравится, — Мирон берет вилку и начинает кормить Ваню лапшой.       Ваня не особо чувствует вкус. Жует, стараясь насытиться. Он не ел давно, а желанная еда слишком привлекательна. Мирон дает вилку за вилкой, почему-то слишком внимательно наблюдая за ваниной реакцией.       Ваня начинает понимать, почему Мирон так пристально смотрит на него. Ваня начинает чувствовать вкус лапши. Осто. Пиздец остро. Невыносимо. Рот горит и дышать больно. Даже ртом дышать больно. Тем более ртом. Ваня начинает задыхаться. Мирон смотрит, улыбаясь, и продолжает кормить Ваню. Ване очень больно, у него невыносимо горит рот, нос, по ощущениям все тело горит. Мирон продолжает. Вилка, еще одна вилка. У Вани начинает течь из носа, начинают литься слезы.       — Хватит, — выдыхает на полуслове, из глаз льются слезы, говорить больно, невыносимо. Ваня поднимает взгляд на Мирона, а тот снова улыбается.       — Нет, не хватит. Тебе нужны силы, — Мирон треплет Ваню по волосам, — вот доешь, потом будет интересная часть.       Ваня начинает задыхаться. Дышать не получается вообще. Он вдыхает, все внутренности горят. Пытается вдохнуть носом, но нос все еще невыносимо болит.       Мирон продолжает. А Ване больно, Ваня не может дышать. С каждой новой вилкой Ване все больнее и хуже. У него начинает кружиться голова. Каждый вдох, каждое движение причиняет боль. Ощущение будто у него температура под сорок и сознание с каждой новой вилкой уплывает все дальше и дальше.       — Все, хватит с тебя, — Мирон отставляет эту несчастную лапшу и дает Ване стакан воды.       Ваня бы хотел воды. Но не всей сразу. Особенно после острой горячей лапши. Как же все горит. Слезы уже сами собой льются из глаз, Ваня не в силах их остановить.       — Ну не плачь, чего ты. Не грусти, — Мирон ловко подцепляет Евстигнеева под локоть и ведет куда-то. Ване честно уже похуй, куда он его ведет. Ваня хочет одного. Смерти. Это невыносимо терпеть такое уже сутки. Это мерзко и стыдно. Просто невыносимо. Ване больно, Ване мерзко, Ване стыдно, Ване отвратительно.       Мирон привел его к большой кровати. Нахуя и зачем. У Вани есть идея, но он надеется, что это неправильная идея.       — Ванечка, у тебя два варианта, — Мирон смотрит не мигая, — либо пики точеные, либо хуи дроченые. Что выберешь? Шутка. Выбора у тебя нет.       Мирон слишком ловко скручивает его, Ваня не успевает ничего понять, как он уже лежит спиной на кровати, а пах Мирона у него перед носом.       — Я понимаю, что ты только что жрал острую лапшу, но как же мне похуй, — он расстегивает ширинку и стягивает трусы. Член Мирона оказывается у Вани у рта. Пиздец. Ваня не знает, что сейчас было бы лучше. Умереть или свалить нахуй в полицейский участок, а то и психушку.       Мирон хватает Ваню за волосы и заставляет сосать. Ваня, сука, никогда не брал в рот. И не особо собирался. Член Мирона входит в рот. Просто пиздец. Ване жарко, Ване больно, у Вани все еще болит челюсть после кляпа. Голова кружится, рот все еще горит.       Мирон толкается в горло, заполняя собой весь рот. Ваня не может дышать. Вообще. Мирону это вообще не мешает. Мешает это только Ване. Тот толкается все глубже, зарываясь пальцами в волосы. Хватает жестче и начинает толкается резче. Ваню тошнит. Ему пиздец больно. Из глаз льются слезы. Ваня хотел бы нахуй откусить Мирону хуй. Но челюсть слишком сильно болит и ноет, ему кажется, что он уже вообще ни на что не способен.       Мирон продолжает двигаться у Евстигнеева во рту.       — Давай, зайчик, расслабь горло, — говорит полушепотом. Видимо слишком нравится.       Ване похуй. Ваня не может ничего. Ваню очень сильно тошнит. Мирон наконец кончает куда-то в горло и отходит.       — Я удивлен, что ты ничего мне не откусил. Хороший мальчик, — Мирон треплет его по волосам и отходит, — Я сейчас вернусь. А ты никуда не уходи. Жди меня.       Ваня хотел бы уйти. Но сил не осталось. Он закрывает глаза, мечтая лишь заснуть и не проснуться. Сознание начинает уплывать. У Вани не получается думать о том, что все тело невероятно болит. Он как-будто сросся с этой болью. Он воспринимает ее как часть себя.       Ваня слышит краем уха какие-то звуки, но как же ему уже похуй.       Мирон бьет Евстигнеева по щеке, прерывая забытие. Ваня не реагирует, он лежит, закрыв глаза, плавая где-то в океане своих мыслей. Ему уже похуй. Ваня мечтает оказаться где-то на море. Подальше от боли, подальше от операции, от проблем, от этого конченого психа.       Голова подкидывает песни Сплин. Строчки сами собой возникают в голове:

«Порой мне кажется, что я -

Обыкновенная свинья

Обыкновенная морская полосатая свинья

Меня позволено пинать

Меня позволено сожрать

Но перед этим, перед этим

Ты сумей меня поймать»

      Ваню пробивает на смех. Невероятно. Какого хуя он очень близок к смерти, может и не к смерти физической, а смерти духовной, а мозг подкидывает ебаные строчки любимой группы. Невероятно. Как говорят ученые, мозг перед смертью показывает самые счастливые семь минут жизни. Вот видимо это и есть его самые счастливые минуты жизни.       Мирон перехватывает Ваню и кидает его на кровать лицом вниз. Ване уже похуй. Смысл ему сопротивляться. Он уже ничего не сможет сделать. Ему абсолютно все равно на то, что Мирон собрался делать. На то, что он вообще в теории может сделать. Руки Мирона по ощущениям везде. Удар по спине, удар по ягодицам, удар, еще удар куда-то. Мирон вжимает ванино лицо в кровать. Ваня не понимает, как он может дышать. Ваня бы хотел задохнуться насмерть. Ваня снова вспоминает Сплин:

«Дыши легко,

Легко-легко.

Дыши, насколько можешь, глубоко»

      Ваня бы хотел дышать. Дышать легко. Дышать не получается совсем.       Ваня не сразу чувствует холод на ногах. Потом он слышит звук ножниц. И чувствует холод лезвий ножниц и холод от окружающего воздуха. Просто пиздец. Ваня чувствует как Мирон снимает с него одежду, уже даже не одежда, а просто куски ткани.       — Что ты делаешь? — глухо спрашивает из последних сил. Лицом он все еще прижат к кровати. Дышать все еще не получается. Голова начинает кружиться.       — Не задавай глупых вопросов, блять, — Мирон срезает полностью штаны с трусами и откидывает обрезки одежды.       Ване просто похуй. Что бы сейчас не сделал Мирон, Ване уже все равно. Он хочет чтобы боль прошла и остаться одному в своей квартире. Либо оказаться на берегу моря. И просто не думать ни о чем. Как же ему дерьмово. И морально и физически.       Ваня чувствует холод у задницы. Блять? Ваня не хочет даже думать, что сейчас произойдет. Ваня не хочет прощаться со своей анальной девственностью. Нет, может он бы и не против. Но не с этим уебком. Вот был бы здесь Замай… Ладно, Ваня не хочет сейчас о нем думать. Он вообще ни о чем думать не хочет.       Ваня чувствует палец Мирона в себе. Что за пиздец творится в его жизни.       — Расслабься. Дальше будет больнее, — Мирон растягивает его, и Ваня прекрасно понимает, что будет дальше.       Он чувствует холод смазки и второй палец внутри. Мирон двигает ими вразнобой, внося невероятный дискомфорт. Ваня не хочет ощущать его внутри себя, не хочет вообще находиться здесь, в этой комнате, с этим человеком.       — Ну, Ванечка, ты готов? — он не дожидается ответа и вставляет в него. Ваня готов поклясться, что это не похоже на член, — как тебе микрофон? — Мирон улыбается, Ваня спиной ощущает его ухмылку. Господи за что ему это.       Мирон двигает микрофоном резко. Два пальца растянули Ваню, но недостаточно, чтобы ему не было больно. Ему невероятно больно. Блядский микрофон, просто разрывает его.       Мирон даже не собирается останавливаться. Он вставляет этот микрофон с бешеным темпом, то замедляясь, то снова ускоряясь. Ваня чувствует руку Мирона где-то на шее, потом в волосах. Он даже чувствует зубы Мирона, когда тот кусает его куда-то в загривок, через футболку. Больно кусает, явно до крови, прокусывая кожу даже сквозь футболку. Кусает, как будто хочет оставить на нем шрам, отпечаток себя на всю жизнь.       Ване больно и мерзко от себя, от ситуации. Его ебут блядским микрофоном на какой-то хате и пиздят.

«Целым был и был разбитым Был живым и был убитым»

      Мирон как будто даже не собирается останавливаться и заканчивать. Он продолжает двигать в нем микрофоном. После укуса в загривок он не остановился, а наоборот, начал кусать и целовать все тело. Полу-укус, полу-засос на шее, укус куда-то в лопатку, укус в ягодицу. Удар по спине, по заднице. Господи, Ваня явно в аду.       Он не понял сколько времени прошло. Он не понял, когда все закончилось. Ваня лежал все так же, лицом в кровать, и скулил. Из глаз текли злые слезы. Ваня хотел исчезнуть. Никогда больше не существовать. Стереть свое существование из жизни всех людей, из их памяти. Никогда не видеть и не встречать этого человека.       Мирон куда-то уходит. Ване становится лучше. Все тело все еще болит и ноет. Задница болит. Руки болят, ноги, голова, нос, горло. Ваню пробирает до костей. Больно, обидно, ненавистно. Ванины мысли снова уплывают куда-то. Больше не надо терпеть боль, унижения. Ваня засыпает. Ваня бы хотел заснуть навсегда.

***

      Ваня приходит в себя тяжело. Голова гудит. Ване кажется что ему все приснилось. Что не было этих дней. Что не попадал он ни к какому больному пидорасу. Что не было этой боли, не было операции, не было избиений и насилия. Не было микрофона в заднице, не было ебаной острой лапши и члена во рту.       Но спустя пару минут Ваня слышит шаги. Открывает глаза, видит перед глазами не свой родной потолок, а непонятную блять хуйню над головой, незнакомую, но ставшую привычной за эти несколько чертовых дней. Евстигнееву хочется плакать. Не хочется ему находиться здесь. Не хочется все это переживать еще раз.       Перед глазами возникает Мирон. Ваня не хочет смотреть ни на него, ни на то, что он держит в руках. Что бы он не держал, Ване бы не понравилось.       — Ого ты проснулся! Каждый день одно и то же. Ты засыпаешь, я тебя бужу. Какая милота, — Мирон треплет его по волосам, а Ване мерзко.       Мирон показывает ему скальпель. Ваня думать не хочет, нахуя ему скальпель. Если его сейчас убьют, Ваня хотел бы в последний раз увидеть своих котов. И Замая. Андрей бы помог. Смог решить все. Но Андрея тут нет. Котов тоже нет. Они с Замаем. А с Ваней только ебаный Мирон.       — Так и не понял, кто я, Охра? — а Ваня слышит знакомое слово, но не понимает. Не осознает. Не помнит людей, которые вообще знают, что он Охра. Что он был Охрой.       — Кто ты? — голос хриплый, не восстановившийся ни после сна, ни после ебли в горло.       — Тебя ебать не должно, — говорит без улыбки, с немой агрессией в глазах. А потом удар по лицу. Пощечина, удар, еще удар. Ваня не понимает, за что. Он не помнит, что было, когда он был Охрой. Он ничего и никого не помнит. За что ему все это.       — Что не должно меня ебать? Я ничерта не помню с того времени? Что я тебе сделал? — Ваня искренне не понимает, что происходит и за что это ему.       — Ты заткнешься уже или нет? — Мирон бьет его по лицу и подходит ближе. Скальпель все еще у него в руках.       Мирон берет нож и подносит его слишком близко к ваниному лицу.       Ваня старается не дышать. Скальпель слишком близко к его лицу и носу в особенности. Мирону похуй. Он проходится по Ване руками, а потом резко цепляет еще одни наручники куда-то на плечи. Ваня нихуя не понимает. Мирон садится на его колени, лишая всякой подвижности.       — Потерпи, — шепот на ухо, и укус куда-то в шею. А потом Ваня чувствует нож у носовой перегородки. Ване страшно пиздец. Он только после операции. Нос все еще не перестал болеть. Ужас проходит через все тело сразу. Охватывает мозг, все тело. Срабатывает инстинкт бей или беги. Ваня пытается убежать. Нихуя не получается. Он дергается куда-то в сторону, сбрасывая Мирона с колен, падает с кровати и забивается в угол.       — Отойди от меня, псих блять, — шипит, смотря Мирону в глаза, — нихуя не понимаю, что я тебе блять сделал, схуяли ты до меня доебался.       — Охра-Охра… Ванечка… — Мирон подходит ближе, возвращая на лицо ту самую улыбку, которая была на лице, когда они только встретились. Или они все таки встречались до этого… — Тебя это волновать не должно.       Мирон стоит над ним с превосходством на лице. И бьет ботинком в солнечное сплетение. У Вани потемнело в глазах и зазвенело в голове. Тело начало болеть еще сильнее. Следующий удар под ребра. За ним еще пара по ногам, куда-то в плечи. Ваня не следил. Ваня думал только о том, какой он долбоеб.       Мирон садится на колени, зажимая Ваню в углу и возвращая нож к носу.       — Попробуй только дернуться, тебе же хуже будет блять.       Ваня чувствует холод. Потом резкую отвратительную боль. Он чувствует кровь на носу, под носом, на губах, во рту. Ваня задыхается. Нос разрывает, даже с условием, что скальпель должен быть острым. Ване пиздец больно. Сами собой льются слезы. Ваня никогда не испытывал настолько сильной боли. Ваня не может понять, за что ему этот парад боли. Невыносимо блять.

«У меня сломан нос и башка разбита»

      Сознание нахуй улетает. Перед глазами ебашат вертолеты. Ване хуево. Прям черным текстом по белой бумаге жирным шрифтом: ХУЕВО. Ему кажется никогда в жизни не было настолько плохо и больно.       Мирон кажется закончил резать.       — Ванечка, а теперь будет реально самая интересная часть. Кровь вместо смазки, — половина слов проходит мимо ушей, ибо в ушах стучит сердце и гудит голова. Ване уже похуй. Лишь бы не еще больнее.       Ваня не слышит шуршание презерватива. Ваня ничего не слышит. Перед глазами начинает темнеть. Он чувствует хлесткую пощечину. Сознание перестает уплывать, но легче не становится.       Он снова чувствует боль. Распирающую. Блять Мирон ебет его в нос. Ване пиздец больно. Ваню пробирает дрожью. По ощущениям кто-то пытает его, режет наживую, сдирает кожу и льет кипящее масло сверху. Эта боль доходит до подкорки мозга и там же остается. Ваня бы все отдал лишь бы больше никогда не испытывать боли. Лишь бы ничего никогда не испытывать больше.       Мирон толкается Ване в нос. Глубже и глубже, заходя до носовых пазух, а может и дальше. Ване просто пиздец как больно. Ему больше нечем дышать. Он задыхается, Ваня уже даже не помнит, какой раз за это время. Мирон двигается и двигается, зарывается руками в волосы, почти выдирая их. Ваня возможно и рад, что по крови член скользит легче. Ему было бы больнее, если бы крови не было. Хотя стоило ли оно того, Ваня не знает.       Мирон что-то стонет, толкаясь глубже, а Ваня мечтает умереть. Мирон не останавливается и двигается. Возможно входит дальше, чем вообще возможно, причиняя невероятную боль, и задерживается, кончая.       — Можешь засыпать, блять, — Мирон отходит, брезгливо стряхивая с себя кровь, грязь. Ваня не знает. Ваня уже вообще ничего не знает. Его сознание уплывает и он проваливается в столь желаемый сон.

***

      Ваня просыпается сам не знает когда. Комнату эту он тоже не помнит. Раньше тут не было ни стола, ни ключей с запиской.       Он встает, пошатываясь, подходит ко столу. Там стоит зеркало, но у Евстигнеева нет ни сил, ни желания смотреть в зеркало. Его пугает то, что он может там увидеть. На столе записка. Он читает.       «Уебывай нахуй. У меня есть записи, Охра. Твори что хочешь со своей жизнью. Хоть умри, хоть еще что. Мне похуй. Если захочешь пойти в полицию, то у меня там связи, если забыл. Видеозаписи с тобой и сегодня и раньше у меня есть. Если что не так, то я солью их всем. Абсолютно. Не пытайся ничего сделать, никак меня найти, никак со мной связаться. Забудь эту квартиру также, как забыл меня. Твой Окси»       Ване поплохело. Он не помнил кто такой Окси. Но имя… Кличка, прозвище, звучало знакомо. Ваня хватает ключи со стола и пытается найти выход из этого ебаного места.       Проходит все комнаты. Не понимает, куда ему надо, где выход. Наконец, он ее находит. Тащится к лифту. В голове снова сами собой возникают строчки Сплина.

«И вдруг обнаружил, что тебе это снится…

Ты идешь на работу, уходишь с работы

Постепенно забывая, откуда и кто ты

Постоянно забывая, откуда и кто ты

Навсегда забывая, что тебе это снится…»

      Сейчас Ваня бы многое отдал, чтобы это оказалось сном. Чтобы все это знакомство оказалось сном. Чтобы все эти дни были лишь отвратительным кошмаром.       Ваня стоит в лифте. Нос болит настолько, что все тело ломает. Тело и так ломало, но боль отзывается во всех конечностях, во всех органах. Ваня нажимает на кнопку двадцатого этажа. Он бы включил музыку в наушниках, но он понятия не имеет, где его телефон. Поэтому он напевает себе под нос строчки песен.       Лифт пиликает, давая понять, что уже последний, двадцатый этаж. Сердце колотится. В ушах стучит, нос не дышит, горло дерет, руки и ноги ломает, как и все тело. Ваня выходит на балкон.       Смотрит вниз, на людей. В голове не появляется никаких мыслей. Стоит, не думая ни о чем.       В последний момент, перед решающим шагом, перед глазами возникает лицо Мирона, его голос. Он вспоминает. Он понимает, кто такой Окси. Оксимирон. Он понимает, за что он это заслужил.

«Прощай навсегда, шар земной Но мы расстаёмся с тобой Со всей разноцветной листвой Я падаю вниз головой»

      И Охра шагает.