Дыши тише

Их было пятеро. А еды — будто на десятерых. Жирная утка, вино в бокалах. Свечи — как на свадьбе. Или на поминках. Чон Дэ, №100, первым взял вилку. Откинулся, щёлкнул шеей, проговорил с фальшивым весельем: — Ну что, господа, ужин перед казнью? Или у нас сегодня корпоратив? Никто не ответил. Он хмыкнул, глянул на Мин Су, №125: — Ты чего, студент? Даже мясо грызть боишься? — Я просто… — тихо, неуверенно. — Я не хочу умирать. — Ну, тогда ты, братец, адресом ошибся. Мин Су сжался. Смотрел на нож, как на капкан. К еде не притронулся. Ки Хун, №456, молчал. Водил пальцем по краю бокала. Вино не пил. Танос уткнулся в тарелку. Жевал медленно, животно. Будто боялся, что этот ужин — действительно последний. Вдруг, не глядя, проговорил: — А ребёнку чё дали? Тоже фуа-гра? — Смесь, — ответила Чжун-Хи. — Тёплую. И пелёнки. И люльку. Она выдохнула. — Даже люльку… Будто от этого стало только страшнее. Танос мельком взглянул. Малышка спала — маленький бледный комок, затянутый в чистую ткань. — Имя придумала? — спросил он. Чунхи покачала головой. — Не было сил. Танос фыркнул. Почти шёпотом: — Назови её Viva. Звучит… почти как шутка. Но пока все дохнут — она живёт. Она молчала. Но поймала его взгляд. — Viva… — повторила. — Может быть. Снова тишина. Чон Дэ не выдержал: — Так. Давайте хоть говорить. — О чём? — глухо спросил Ки Хун. — О чём угодно. Только не молчите. Это хуже. Вот ты, например, — он кивнул на Таноса, — чего залип? Обычно ты шутки травишь. — Сегодня не надо. Весь зал — один сплошной анекдот. Он махнул рукой. — Смотри: мёртвые лица, вино, свечи. Осталось только фортепиано и слёзы. — Да ты поэт, брат. Не знал, что у нариков такой словарный запас, — съязвил Чон Дэ. Танос повернул голову: — А ты всегда был крысой. Только без сыра. — Да пошёл ты, — буркнул тот и отвернулся. Мин Су всё это время молчал. Потом, почти по-детски: — Нас… всех заставят друг друга убивать, да? Никто не ответил. Он вдруг повернулся к Чжун-Хи: — Простите. Но… если вдруг… ну, если с вами… с малышкой… что будет? Чунхи не моргнула: — Я не позволю. Голос — хриплый, но твёрдый. Мин Су отвёл глаза. Он не хотел знать. Ни ответов, ни боли. Ки Хун наконец заговорил: — Мы всё равно не можем всё предусмотреть. — Не можем, — кивнул Танос. — Но можем хотя бы попробовать сдохнуть с достоинством. — А если не сдохнуть? — спросила Чжун-Хи. Тихо. — Тогда жить, — ответил Танос. — Но это, поверь, ничуть не легче. Снова — тишина. Между Таносом и Чжун-Хи — другая. Тот поцелуй — скомканный, панический — остался. Он дышал с ними. Как ещё один гость за столом. Без требований. Но и без ухода. Танос глянул на малыша. Потом — на Чжун-Хи. — Viva, — сказал он снова. — Всё-таки нормальное имя. Налил себе вина. — Хоть кто-то из нас сегодня не умрёт. И тишина снова уселась рядом. Без имени. Без формы. Но теперь — почти родная. *** Комната не изменилась. Изменилось всё остальное. Кровати — те же. Многослойные, металлические, вытянутые до потолка, будто кто-то всё ещё ждал прибытия целого батальона. Но батальона не было. Были пятеро. Пятеро фигур, вписанных в лабиринт из стали и забвения. Сквозь привычную стерильную белизну теперь будто проходил шов. Неестественно чисто. Как в морге. Они вошли не группой. Каждый — отдельно. Как будто их развели по сторонам невидимыми руками. Ки Хун первым свернул к дальней стене. Сел. Спина к бетону. Взгляд — в пустоту. Губы шевелились, будто он с кем-то спорил. Но слов не было. Мин Су вошёл, как в храм. Шаги — медленные. Он выбрал нижнюю койку, сел, обнял колени и сгорбился. Мальчик, потерявшийся в лабиринте взрослых. Даже в движениях — просилась мать. А её здесь не было. Только чужие. Чон Дэ остановился посреди зала. Оглядел ряды кроватей, фыркнул: — Аж глаза режет, сколько места. Будто мы — привидения. Никто не ответил. Он дёрнул плечом и ушёл в дальний угол, как крыса, выбирающая себе тёмную нору. Танос вошёл молча. За ним — Чжун-Хи. Медленно. На руках — свёрнутый в чистую пелёнку младенец. Вива спала. Танос остановился на секунду, глянул вверх — на пустые уровни, на лестницы, ведущие в никуда. Металл звенел в тишине. Пространство, рассчитанное на сотни дыханий, теперь гудело от одиночества. Он сел на одну из нижних коек. Снял пиджак. Развязал галстук. Жевал мысленно остатки ужина — с отвращением. Это был не пир. Это была насмешка. Чжун-Хи села рядом. Не слишком близко. Но и не слишком далеко. Выпрямилась, посмотрела на спящую дочь — и прикрыла её краем пелёнки. Губы дрогнули. Не от боли — от молчаливого, тошнотворного осознания: им даже хватило времени, чтобы подобрать цвет ткани. — Почему не убрали кровати? — тихо спросила она. Танос не сразу ответил. Потом бросил, почти не шевеля губами: — Потому что здесь никому нет дела. Ни до кроватей. Ни до нас. Чжун-Хи кивнула. Где-то наверху погас свет. Лампа сдохла — и осталась висеть в темноте, как глаз мертвеца. — Это было… — начала она. Заткнулась. — Пир? — подсказал Танос. — Плевок, — сказала она. — Только… со свечами. Он хмыкнул. Без веселья. — Ну, хотя бы красиво умирать будем. На другом конце комнаты кто-то тяжело выдохнул. И снова — тишина. Пять человек. Младенец. И комната — на четыреста пятьдесят шесть. Комната, где даже эхо звучало слишком громко. Свет погас без предупреждения. Не щёлкнул. Не моргнул. Просто — умер. В темноту шагнула ночь — не снаружи, окон не было, а изнутри самой комнаты. Как будто стены выдохнули: «Отбой». Без слов. Без нежности. Просто — приказ. Кто-то шевельнулся. Кто-то лёг. Никто не говорил. Пелёнка зашуршала — Чжун-Хи укрыла дочку, натянув ткань повыше, к подбородку. Словно могла защитить от всего. Мин Су сполз на матрас, свернувшись в комок. Чон Дэ выругался — тихо, почти автоматически. Ки Хун просто закрыл глаза. А Танос остался сидеть. Тело ещё не трясло. Но уже… просыпалось. Как зверь. Голодный. Он знал это ощущение. Слишком хорошо. Слишком рано. Пульс сбивался — как барабанщик, потерявший ритм. Сначала — звон в ушах. Потом — давление в затылке. Лёгкое, будто чья-то рука. Пальцы стали чужими. Сквозь ногти — гудение, будто под током. Он сжал кулаки. Боль вернулась. Тянущая, пульсирующая, до боли знакомая. Ломало кости — как будто их собирали заново, но с ошибкой. Нет. Нет, только не сейчас… Он наклонился. Руки на коленях. Спина — дугой. Губы прижаты. Зубы стиснуты. Живот скрутило. Пот стекал по позвоночнику — холодный, как змеиный след. Он сунул руку за пояс. Вшитая молния. Движения — автоматические. Почти молитвенные. Нашёл. Таблетка. Чёрная. Тяжёлая. Как вина. Как спасение. Он закинул её под язык. Не глотал. Сначала — просто почувствовать. Острая, как пепел. Как металл. Слюна собиралась с привкусом железа. Давай. Быстрее, сучка. Быстрее… Прошло тридцать секунд. Потом — сорок. И — отпустило. Не сразу. Сначала — руки. Потом — поясница. Потом — грудная клетка. Плечи снова начали дышать. Тепло растеклось изнутри. Как от спирта в венах. Как будто кто-то включил свет — но только для него. Мир выровнялся. В шуме крови стало тише. Он откинулся на спинку. Выдохнул. Долго. Медленно. Глухо. Теперь можно было спать. Он скосил взгляд. Чжун-Хи уже лежала. Глаза — закрыты. Но он знал — она не спит. Просто учится притворяться. А он — не притворялся. Он выжил. В этой комнате. В себе. В химии. Он не заметил, сколько прошло. Минута? Десять? Может, час. В теле — мёд: густой, липкий. Голова — как в пакете. Он не спал. Он дрейфовал, как бутылка с запиской, которую никто не найдёт. И вдруг — шевеление. Почти не звук. Только еле уловимый сдвиг воздуха. Ткань натянулась с хрустом. Она. Он даже не обернулся — почувствовал. Мягкое бедро коснулось его ноги. Потом — ладонь. Холодная. Потом — всё её тело, скользнувшее под одеяло, как под воду. Он выдохнул, сдерживая и усмешку, и тревогу: — Alright. Five minutes. Then I kick you out, princess. Она не ответила сразу. Дышала часто, несмело, будто украдкой. Потом — хрипло, скомканно: — Мне просто… холодно. Малышка — в пиджаке. Я укутала… Пусть ей будет тепло. Он открыл глаза. Тьма была тёплая, как рана, прикрытая ладонью. Она лежала рядом, спиной к нему. Затылок почти касался его губ. Он провёл пальцами по её плечу. Она не дёрнулась. Только дыхание сбилось. — You sure about this, señorita? — прошептал он. — Я… ничего не хочу. Просто не хочу быть одна. Сейчас. Он дотронулся до её руки. Пальцы — ледяные. Он сжал их. Она не убрала. Так началось. Не страсть. Не поцелуй. Просто — тепло. Он прижался ближе. Обнял. Почувствовал, как её позвоночник вплавился в его грудь. Она вздрогнула. Он замер. Она не ушла. Он уткнулся лбом в её шею. Вдохнул. Кожа пахла кожей. Без притворства. И тогда — поцеловал. Едва. В изгиб, под ушком. — Don’t fall in love, princess. I’m way too fucked up. — Тогда нам повезло, — выдохнула она. — Я тоже. Она повернулась. Лицо — впритык. Он увидел её глаза. В них не было ни просьбы, ни боли. Просто — открытость. Поцелуй не случился. Он пришёл. Как ошибка. Как признание. Как потеря. Он коснулся её губ. Она — ответила. И всё. Без театра. Без тумана. Просто тело к телу. Общее дыхание. Он гладил её по рёбрам. Она прижималась бедром к его бедру. Он провёл пальцем по линии ключиц. Она зацепилась ногтями за его майку. Он застонал — беззвучно. Она закусила губу. Мокро. Он легонько вдавил её в матрас. Не как хищник. Как будто искал в ней что-то. Убежище? Смысл? Её бёдра сомкнулись вокруг его ноги. Он выдохнул прямо в её рот. Она — в его. — Fuck, you smell like fear and honey, — прошептал он. — Я боюсь. — So do I. Он скользнул вниз, вдоль её тела. Пальцы цеплялись за ткань. Всё мешало. Тёплая. Чужая. Но… вдруг — его. Она стонала. Без голоса. С губ — только дрожь. Он почти был в ней. И вдруг — остановился. Они оба замерли. Он дрожал. Не от возбуждения. От страха. — We shouldn’t, — выдохнул он. — Нет, — сказала она. — Но мне всё равно. Он прижался лбом к её груди. Она гладила его по голове. Тело отзывалось вибрацией желания. Но… …и тут — всхлип. Тихий. Как трещина в стекле. Как будто мир напомнил: «Я тоже здесь». Они оба вздрогнули. Малышка — заплакала. Несильно. Просто подала голос. Как будто сказала: «Я тоже здесь». Он отстранился. Медленно. Она прикрыла лицо рукой. Сначала от света, которого не было. Потом — от него. От себя. Он встал. Молча. Подошёл к свёртку в углу. Наклонился. Осторожно. Она наблюдала. Вся сжалась — словно её саму сейчас возьмут на руки. Он взял ребёнка. Покачал. Что-то пробормотал. Тихо. Почти молитву. Или ругательство. Ребёнок успокоился. Он укутал её лучше. Осторожно вернул в угол. К пиджаку. К свернутому одеялу. Повернулся к Чжун-Хи. — Five minutes are up, — сказал он. Но голос был не тот. Без клоуна. Без угрозы. Только тень. И почти… нежность. Она не ответила. Просто легла на бок. И затихла. Комната спала. Но воздух — нет. Он помнил всё. И ждал утро.