i ø u

Этого просто не должно было произойти. Год за годом дед делал всё, что в его силах, чтобы имена внучек даже не участвовали по-настоящему в жеребьевке. Поступал так для Юмы, пока той не исполнилось девятнадцать, и исправно заботился об Алтане. Одна-единственная бумажка, более плотная, чем остальные, должна была ошпарить пальцы капитолийской жницы в дутых голубых туфлях, спиралью оборачивающих ногу до самого колена. Ужалить, как крапива, но что-то пошло не так, нарочно или нет, и имя слетело с напомаженных губ. Не вернуть назад. У Алтаны была всего минута смазанного тревожного прощания, полные слёз глаза и сухое, твердое, деловитое такое, как и все, что дедушка когда-либо говорит: «Я вытащу тебя оттуда».  За спиной раздается деревянный хруст. Она мигом подбирается, перехватывая рукоятку ножа, и медленно встаёт на ноги. Вчера было полнолуние, сегодня — почти кромешная тьма, только у потухшего костра плавает пунктирный зеленый брызг шуршащих крыльями светляков. Специально разбросанные вокруг их стоянки сухие ветки трещат снова, и из-за орешника выныривает Вадим. Стянувший нутро ужас разжимает свои тиски, Алтана с шумным выдохом усаживается обратно на камень.  — Это ты…  — Звучите не очень-то радостно. Позвать кого-нибудь другого?  Она супится, Вадим чувствует это по сгустившемуся воздуху и ласково проводит ладонью по заребрённой косами голове.  — Шучу, не обижайтесь. Никто и близко к вам не подойдет.  Учили ли его общаться так? Ни дрожи сомнения в голосе, ни одного выдающего тревогу движения.  Вадим заглядывает под растянутый на манер палатки тент и вытаскивает оттуда отнятую у мертвой девчонки из четвертого горелку, металлический ковшик, тусклый, зеленый, как испугавшиеся возни светлячки, фонарь, банку с водой.  — Тебе уже случалось раньше выполнять заказы на детей?  Кастрюля глухо ударяется о прутья горелки, и через мгновение синее пламя с шипением влизывается в её дно. Усевшийся рядом Вадим выливает кипятиться примерно четверть и отставляет банку в траву. — Вы не ребёнок. — Ты прекрасно понял вопрос. В этом году большой части трибутов нет и пятнадцати лет. Тринадцать, четырнадцать. Шестнадцатилетние девчонки, семнадцатилетние мальчишки. Вадим выглядит достаточно молодо для дальних планов телеэкрана, но даже не задавая прямого вопроса Алтана понимает, что между ними как минимум десять лет возраста и куда больше опыта. Такого, который ей не хотелось бы приобретать.  — Нет, не случалось. Она уже собирается ответить что-нибудь сочувствующее, но Вадим продолжает: — Но побочные продукты реакции не отменишь одной силой своего желания. Иногда дети оказывались не в том месте не в то время.  В повисшей тишине их выхватывает пристроенная в древесном дупле камера. Алтана слышит звук её фокусировки и чувствует, как к горлу от этого подступает тошнота.  Хочется исчезнуть, залезть под воняющий пластиком и гарью брезент, лишь бы скрыться с сотен экранов, на которых она сейчас наверняка горбится. Как там дедушка? Смотрит ли он эфир без остановки, прерываясь на короткие беспокойные часы сна? Приехала ли прямиком из Капитолия Юмжит? Алтана приподнимает воротник куртки и прячет за ним лицо почти до самых глаз, камера стрекочет снова, но уже в обратном направлении. — Разочарованы во мне?  — Нет.  — Обидно.  Она пытается понять, шутит ли Вадим теперь, но его лицо непроницаемо безмятежно. Под мочкой повернутого к Алтане уха короткий росчерк засохшей крови парня из восьмого, в остальном никаких следов насилия, один прилипший к рукам хруст сворачиваемых шей. В собственной голове Алтана может воспроизвести каждый из них.   Вода закипает, булькает пузырями в ковшике. Вадим раздвигает складной стакан, бросает туда щепотку трав, которые они собрали по пути сюда днём, и аккуратно наполняет его, прежде чем вручить Алтане.  — Не хочу.  — Иначе не уснёте. Завтра тяжёлый день. — А ты? — она всё же берет в руки стакан, и в нос мигом втекает горячий пар занявшихся мяты, ромашки и чабреца. — Я буду рядом, бояться нечего.  Ни тени усталости, ни намёка на слабость. Вадим медленно клонит голову по очереди влево и вправо, с хрустом поводит плечами. Пьет воду прямо из банки, полощет ей рот, прежде чем проглотить, а потом так же деловито собирает ненадолго образовавшуюся у них кухню. То, что жаль бросить, должно всегда быть на своих местах на случай, если придётся хватать и бежать. Как и полагается кипятку, первый глоток ошпаривает кончик языка, и Алтане приходится подуть на воду. Не помогает. Заметив заминку, Вадим доливает в оставшееся в стакане пространство немного холодной.  — А если всё-таки что-то пойдёт не так? Распорядители наконец поймут, что это обман, и схватят дедушку, а на тебя натравят переродков? Или если вся эта самоуверенность сыграет с тобой злую шутку и какая-нибудь двенадцатилетняя девчонка проткнет тебя копьем со спины?  Она готовится к тому, что Вадим снова изящно парирует нарочито преувеличенное нагнетение, но тот только пожимает плечами и отвечает вполне серьезно:  — Вероятнее всего, тогда тебе пиздец. Постарайся спрятаться и в случае необходимости не бояться замарать руки.  Внезапная деградация установленной между ними профессиональными отношениями дистанции врезается стальным кулаком Алтане под дых, и на несколько воловьих морганий она почти верит во всё, что озвучила. Представляет себя снова совсем одну, как в первые пару часов после сигнала старта, царапающие щёки кусты, вкус металла во рту от долгого бега, непрекращающийся панический ужас. Должно быть, кинофильм целиком отображается у неё в глазах, потому что Вадим щелкает пальцами и, подавшись вперёд, сжимает её обтянутое тканью форменного комбинезона плечо. — Этого не случится. Ваш дед может намного больше, чем вы думаете, а я точно в состоянии справиться с дюжиной подростков, половина из которых скорее напорются на копье, чем в кого-то его воткнут, — его твердое касание спускается ниже к Алтаниному предплечью и подушечками среднего с указательным подталкивают дно стакана. — Пейте и в койку. С подростками проблем нет, а вот смена времени суток тут — настоящий сюрприз, не стоит тратить драгоценные часы.  Спорить и выдумывать новые жуткие сценарии и правда больше не хочется. Алтана почти залпом выпивает чай, немного остывший, но все равно лавой прокатившийся по пищеводу, и без единого возражения поднимается, чтобы уйти в палатку. Поворачивается лишь у самого входа в неё посмотреть, как Вадим поближе переставляет фонарик, а затем вытаскивает из бокового кармана брюк заложенную зубочисткой записную книжку с небольшим автоматическим карандашом.  — Вадим?  — М? — зажатое зубами древко вопросительно поднимается вместе с его бровями. — Спасибо.  И косится в сторону вместе с тем, как губы растягивает тонкая улыбка. Вадим нажимает на кончик карандаша, чтобы наружу показался грифельный стержень, одновременно подмигивая Алтане: — Сочтёмся, вашество. Не в этой вселенной, так в какой-то ещё. Спите сладко.  Она дожидается, пока он опустит глаза в блокнот и начнет писать, и скрывается под выстланным огромными мягкими листьями навесом, забирается внутрь спальника. Обещает себе мысленно, что сочтутся, правда обязательно сочтутся, здесь или где-то ещё, прежде чем проваливается в яркий полный непослушного огня сон.