Проснись, Руми!

      Яркая вспышка, и мир вокруг идет кругом, плывет алым цветом и полыхает жаром. Даже темнота неба не спасает глаза, все равно ослепляюще, все равно взор застилает дым. Серый и густой, он валит ввысь, сжирает небо кусок за куском. В нем и мелькают тени, скачут по облакам, будто играют, мажут зверскими мордами где-то вдалеке.       Она слышит улюлюканье и отчаянные крики, такие высокие, что от них голова кружится еще сильнее. Попытки вдохнуть венчаются провалом, она не чувствует ни запаха, ни хоть сколько-то кислорода. Пустота, в которой довольно комфортно.       Дым слегка развеивается, и над ее лицом из черного пятна появляется чужое, взволнованное, оно кажется смутно знакомым. Тонкие губы человека изгибаются, и он что-то неразборчиво говорит, в какофонии звуков пытается достучаться, и кажется, трясет ее плечи. А еще постоянно оглядывается, и чего-то явно боится.       Кажется смутно знакомым.       Будь у нее глаза, она бы прищурилась. Но все, что имеется, — это взгляд, никаких ощущений тела, никакой принадлежности, она лишь наблюдатель, что следит за кошмаром наяву.       Парень вновь оборачивается, и несколько секунд напряженно буравит нечто за пределами ее взгляда. Кадык дергается, а по коже ползут фиолетовые узоры, такие знакомые, неоном они добираются до лица, и исчезают за волосами.       Его темные глаза снова возникают над ней, и теперь в них играет паника. Хаос эмоций, и что-то меняется, в одно мгновение парень пропадает, а небо над ней начинает приближаться. Реальность раскачивается, и взгляд цепляется за то и дело мелькающие всполохи огня. Осознание приходит бесконечно долго, формируется только тогда, когда черное пятно на периферии мажет чем-то светлым. Очевидно, лицом. Вот тогда до нее доходит, что ее несут. И далеко не аккуратно несут. Голова тряпичной куклой мотается из стороны в сторону на каждом шагу, а парень наглейшим образом даже не обращает на это внимание. Это могло бы разозлить, но во всем этом безумии она чувствует только опустошение и ужасную усталость.       Хочется закрыть глаза, которых нет, утонуть в мельтешении пейзажей. Было бы здорово сейчас соединиться с громким стуком чужого сердца и раствориться в его рваном дыхании.       Треск огня стихает, и между завыванием ветра наконец получается разобрать речь парня, шепот, что раз за разом повторяет:       — Держись, Руми, мы скоро будем в безопасности.       Имя опаляет воспоминаниями, присваивает и напоминает, что она существует. Вмиг появляется тело, вмиг по нему летят вспышки боли, течет что-то обжигающее, и вмиг кожа клеймится узорами.       С криком девушка подрывается, вырывается из теплых объятий, чтобы оказался в холоде мокрых простыней. Темнота неба сменяется темнотой комнаты, и тяжело дыша она еще несколько секунд всматривается в стену напротив кровати.       — Что за бред, — выдыхает Руми и трет ладонью глаза. Часы в ее комнате горят холодным светом, показывая ровно пять утра.

* * *

      Июльское раннее утро началось как обычно. Руми в очередной раз протирала запотевшие окна и бормотала себе под нос о дурацком влажном климате. Проводя салфеткой по стеклу, она то и дело бросала взгляд на кондиционер под потолком. Вот он, виновник ее проблем и главный спаситель. Именно благодаря нему в помещении прохладно и свежо, и благодаря нему окна запотевают из-за контраста температур.       Продолжая водить по гладкой поверхности, ее глазам открывается неоновая вывеска, уже не мутная, как всего пару секунд назад, она провозглашает лучшую кофейню Сеула. Какой пафос, вначале рекламируют, а потом привозят далеко не лучшее зерно для кофе. Но стоило привыкнуть. Руми работает здесь уже… Сколько себя помнит, наверно. Давно одним словом. И все это время старается хоть немного приблизить заведение к поставленной витриной планке.       За стеклом мелькает розовое пятно, и вскоре за вывеской вырисовывается девушка. Та машет рукой, и Руми не сдерживается: улыбается и машет в ответ. Звон колокольчика, скрип двери, и мягкий стук подошвы о пол сопровождают привычную гостью.       — Мира, ты рано сегодня. — Поворачивает голову к подруге. В первую секунду изображение кажется размытым, из-за чего его хочется протереть как стекло, но уже в следующую все проясняется, и Руми трясет головой. Мира оказывается уже у барной стойки, длинными ногами раскручивая подвижный стул.       — Я всегда прихожу к семи, — она поднимает глаза и поясняет, будто Руми может не знать:              — Через час тренировка, а я забегаю к своей любимой бариста за лучшим в Сеуле кофе.       Неприкрытая лесть заставляет ее фыркнуть, и девушка наконец отвлекается от окна, кидая взгляд на настенные часы.       — Уже семь?       Но глаза не врут, и короткая стрелка пересекла половину циферблата, двинулась дальше. Странно, еще несколько минут назад было без десяти шесть.       — Проснись, Руми. Совсем заработалась, — смеется подруга и что-то печатая в телефоне кидает:       — Зои скоро придет.       Мурашки бегут по коже, и девушке становится не по себе. Практически заставив себя игнорировать это чувство, она варит двойной эспрессо, мельком здоровается с пришедшей Зои, и вдруг вспоминает о стажере, который должен прийти к восьми. Сменщица говорила, что он невероятный красавчик и магнит для клиенток. А еще, должно быть, напыщенный индюк, как и практически любой сильно привлекательный мужчина.       — Я вчера написала такую песню, Бобби обязательно понравится. — Щебечет Зои, когда Руми ставит кофе на стойку и вступает в диалог:       — Ты же работаешь на клиентов, главное чтобы им понравилось?       Но подруга мотает головой.       — Если понравится ему, то понравится всем.       — Зои, может и за нас замолвишь словечко, запишем песню, — хитро тянет Мира и облокачивается на столешницу за кофе.       — О, нет-нет, это без меня, — мгновенно же протестует Руми и закусывает губу изнутри. Ей нравится эта простая жизнь, легкая и понятная. Да и петь не получается, голос садится каждый раз. Сколько раз она пробовала?       Часы тикают, и все движется вперед, как в ускоренной съемке Мира прощается и убегает на танцы, а Зои быстро и эмоционально рассказывает о своем новом загадочном бойфренде с челкой на пол лица. Но и это не длится долго, перематывается под давлением времени. Нервозность накатывает, когда до восьми остается всего пять минут, иррациональная и непонятная, она заставляет Руми ноготками отбивать по столешнице монотонную дробь.       — Да когда уже… — Шипит девушка, стоит минутной стрелке отсчитать одну минуту девятого, и сбивается, замечая высокую тень у двери. Парень на мгновение застывает у входа, и их взгляды пересекаются. То ли это отблеск стекла, то ли нечто иное, но его глаза всего на мгновение загораются золотым.       Холодное проклятое золото исчезает слишком быстро. Когда колокольчик над дверью звенит. Уже и не скажешь, показалось ли ей. Чувство дежавю накрывает размытыми кадрами из сна. И вместе с воспоминаниями приходит шок. Ее сердце стучит так громко, а внутри бушуют странные эмоции. Она удивлена и… зла?       — Привет, — дружелюбно начинает тот, входя, — меня зовут Джину, я новый стажер.       Он останавливается посередине помещения и выглядит неправильно обычно, ни бегущих по коже узоров, ни желтых ядовитых глаз, ни темной шляпы.       — Руми, — с запозданием откликается она, — приятно познакомиться.       Ладонью девушка потирает татуированную руку и облизывает вдруг пересохшие губы.       Как такое возможно?

* * *

      Мягкий закатный свет льется из окон, красным полотном накрывает маленькую кофейню. Из-за пустоты помещение кажется заброшенным местом, где вместо белой ткани все накрыли солнечным светом.       — Ну вот и все, — тихо выдыхает девушка, любуясь игрой солнечных зайчиков на стенах. Рабочая смена была завершена, а полный забот, сотни клиентов и обучения стажера день подходил к концу.       Руми действительно устала, и даже уютная картина перед ней, тепло улицы и хорошая погода не спасали ситуацию. Подруги бы посоветовали сходить в баню, но, если честно, она боится, что ее даже не пустят туда из-за предрассудков насчет татуировок. Поэтому приходится довольствоваться мягкой кроватью и одиночеством, где ее никто не осудит за рисунки на коже, которые она даже не помнит, как делала.       Под звон колокольчика лицо ласкает порыв ветра. Несет с собой свежесть с ханган, вперемешку с ароматом выпечки. На улице еще тепло, но стоит солнцу зайти за горизонт, как речные холодные ветра полезут под одежду, вырывая мурашки по коже и озноб. Поэтому ей стоит поспешить, закрыть постоянно заедающий замок и побежать вверх по улице, где в несколько кварталах отсюда по счастливой случайности она живет.       Ключ погружается в замочную скважину и поворачивается только на половину. Прилагая усилия, Руми давит на металл, жмурится от болезненных ощущений, когда тот впивается в руку, и тихо ругается на дурацкий старый механизм.       — Помочь? — Голос раздается прямо над ухом, так близко, что девушка подскакивает, ударяясь о что-то позади себя. Или кого-то. От испуга сердце заходится в бешеном темпе, и оборачиваясь, она делает короткий вдох. Глаза находят нового стажера в смущающей близости от самой себя, испугавшись, она не отшатнулась от него, а прильнула. И теперь собственными лопатками могла ощутить тепло его груди.       Румянец заливает щеки в следующее мгновение, проступает на светлой коже ярко красным цветом, и девушка судорожно делает шаг вперед, пытаясь уйти от неловкого прикосновения. Взгляд упирается в дверь, а чужое лицо теперь ее слепая зона, посмотреть в него нет никакой возможности. Жуть как стыдно.       — Я случайно… — Выходит скомкано.       — Все в порядке, это я виноват, — подает голос парень, и в его тоне просачивается такая же неловкость, — давай помогу закрыть...       Руми может и сама, хочет выдохнуть, что это не первый раз, она знает, что нужно попробовать несколько раз, и ключ провернется, но слова не успевают слететь с языка. Длинные пальцы хватают ключ быстрее, мышцы на предплечье напрягаются, и механизм со щелчком срабатывает.       Дверь закрыта, виновник ситуации зажат в кулаке парня, а она сама слегка возмущена таким наглым навязыванием помощи. Руми медлит и наконец находит в себе силы взглянуть в глаза этого наглеца.       Очень зря. Она тонет в этих темных радужках мгновенно, теряет связь с реальностью на несколько секунд и не может отвести глаз от всасывающей черноты. Зрительный контакт прерывает первым Джину, уводит взгляд и как будто пытается скрыть смущение.       — Не смотри так, — хрипит он и после слегка прокашливается.       — А? — Пробуждаясь будто ото сна, восклицает Руми и отводит взгляд.       Они так и застывают в этой неловкости. Девушка потирает ладонью руку, а парень ногой шаркает по асфальту.       — Ты далеко живешь? Давай провожу... — Тихо предлагает Джину, и Руми, прикусывая губу, совсем не знает что ответить. Что-то странное бьется на подкорке мозга, ощущается как шумные соседи, которые что-то говорят, а что не разобрать. Вот и она не может разобрать, чувствует в этой галантности если не подвох, то некую неправильность.       — Не далеко, — губы шевелятся сами, а Руми не может сопротивляться очарованию нового стажера. Осторожность уходит на второй план, а желание побыть обычной девушкой, которую красивый парень проведет до дома, становится невыносимым.

* * *

      Горячая жидкость слегка жжется на языке, сладостью проносится по вкусовым рецепторам и греет нутро. Ее любимый молочный улун из чайного магазина на углу, нежный, но такой яркий вкус, что стал ее фаворитом. Руми осторожно делает еще глоток и с тихим стуком ставит кружку на стол, всеми силами пытаясь игнорировать Джину, сидящего на соседнем стуле.       Зачем она его пригласила?       Девушка понятия не имеет.       В нервной манере постукивая темными ноготками по керамике, она даже не знает что сказать. Неловкость сдавливает их четырьмя стенами маленькой кухни. Несколько минут назад, на улице, после целого часа глупой болтовни ни о чем. Когда сидеть на скамейке рядом с домом надоело, она и озвучила эту рискованную идею. Правда, осознала Руми насколько поспешно поступила только тогда, когда они поднялись на нужный этаж. И сейчас, пожиная плоды собственного решения, в виде повышенной тревоги, пальцы сами отбивали ритмы по кружке.       — Очень вкусный чай, — в тишине комнаты его голос звучит особенно громко, так непривычно, для одиночества этой квартиры. Руми вздрагивает и наконец обращает внимание на гостя. В его силуэте не читается опасности, а в глазах течет удивительное спокойствие.       — Мой любимый, — кивает она и позволяет легкой улыбке остаться на лице. Может все не так и плохо.       Теплый свет от люстры застилает светлую кухню, бликует на каменной столешнице и визуально увеличивает крошечное помещение. Для двоих места катастрофически не хватает.       — Тут комфортно, — Джину обводит взглядом комнату останавливаясь на лице девушки. — Но очень тесно.       Фраза звучит неожиданно интимно, в таком маленьком пространстве, где их колени почти соприкасаются, она заставляет Руми поражено выдохнуть и удивляет вторым дном даже самого парня. Сбитый с толку, он хмурится и, быстрее чем девушка смогла бы прокомментировать, добавляет:       — Мало места, — в подтверждение бьет носком по стене. Он сидит в самом проходе, отрезая кухню от коридора, ведущего в спальню.       — Я так и поняла, — отвечает Руми в кружку, пытаясь скрыть смущение, и делает новый глоток.       Между ними витает что-то невидимое, но столь ощущаемое, оно разрядами бежит по коже. С ней такое впервые. До сегодняшнего вечера пригласить домой парня было равносильно признанию в любви. В это простое действие был заложен глубокий смысл и осознанные сильные чувства. С Джину же было иначе, с ним Руми не покидало ощущение, что они давно знакомы. Быть может это судьба. В его глазах, лице, фигуре жило что-то родное, такое близкое, что не смог бы понять никто другой. Глазам даже не нужно было смотреть, чтобы увидеть родственную душу.       В мыслях мелькает сегодняшний сон: отрывок с взволнованным взглядом и клубами дыма позади. Человек оттуда был определено Джину, но каким-то иным, странной деформацией ее стажера. Напоминал демона?       От этой мысли висок разрывается колющей болью, со стоном Руми хватается за голову морщась. Короткая, но ужасающая вспышка боли, что на мгновение поглотила рассудок. И этой секунды, в купе с бурной реакцией, хватило для того, чтобы, приходя в себя, почувствовать тепло на плечах и услышать взволнованное:       — Что такое?       Янтарные глаза поднимаются вверх, встречаясь с темнотой в радужках Джину. Он находится опасно близко, держит руками ее плечи и буравит обеспокоенным взглядом.       — Тебе плохо? — И в этих двух словах помещается столько эмоций, столько скрытой заботы, что Руми тает. Растекается в этом мелком, но таком нужном внимании и мотает головой.       — Все хорошо, — выдыхает шепотом, опаляя горячим воздухом лицо Джину. Он все еще в ужасной близости от самой девушки. Кадык дергается, и в тишине кухни так отчетливо слышно, как он сглатывает. Но отстраняться не спешит. Буравит взглядом бесконечно долго, и наконец решается, приближаясь. Тянет плечи Руми на себя и касается пересохших от волнения губ.       Зачем она его пригласила еще раз?

* * *

      Перед ее взглядом сумрак ночи, холодные небеса, накрытые серой вуалью дыма, и раскидистые ветви огромного дерева. Слух улавливает стрекотание сверчков, шелест листьев и чей-то громкий спор.       Среди звуков она выцепляет знакомый мужской голос:       — Я пытаюсь сделать хоть что-то! — Раздраженно восклицает Джину.       — Оставь ее в покое, это будет лучшим твоим решением. — Раздается женский голос, ледяной, пробирающий до костей тон, что никогда не слышала Руми прежде от приемной матери. С чего бы ей вообще разговаривать со стажером?       — Подруги найдут ее в два счета, если я просто оставлю ее в покое, — слова сочатся ядом и не скрываемым сарказмом. Поразительный контраст с нежным голосом реального Джину.       — Ты себе льстишь, демон. Я способна защитить Руми сама. — Отчеканивает Селин.       — Очень в этом сомневаюсь.       Пространство странно вибрирует, колышет восприятие бестелесной Руми, заставляя взгляду сместиться. Она будто раздваивается, видит ночное небо и саму себя, лежащую под раскидистым деревом. Точнее нечто отдаленно напоминающее ее саму. У Руми никогда не было такой вычурной одежды, ее татуировки никогда не светились, а тело не покрывало такое количество ссадин.       — Считаешь себя героем-защитником? Вот только ты демон, а она охотница. Тебе не место рядом с ней.       — То есть вы лучше рискнете ее жизнью, чем позволите мне помочь?       С еще одним порывом вибрации она замечает виновников этого метафизического хаоса. Застывшие в боевых позициях, они прожигали друг друга злыми взглядами.       — Эта помощь тебя не спасет. Как только она проснется, и ханмун будет восстановлен, ты будешь заточен, как и все другие демоны.       Лицо Джину мрачнеет, наблюдая исподлобья за женщиной, он цедит:       — А вы только и ждете момента, чтобы заточить всех нас.       Смешок эхом разносится по пустому святилищу, и Селин впечатлённо качает головой.       — А ты думал может быть иначе?       — Но ведь с ней иначе. — Кивает в сторону, где лежит Руми.       Фраза бьет по слабости, и Селин устало прикрывает глаза. Несколько секунд борьбы с собой, и она вытягивается в струну, статно поднимая подбородок. В темных глазах женщины плещется нескрываемая неприязнь.       — Если бы не ты, никому из нас не пришлось бы ее защищать.       Ответный удар достигает цели. Джину угрюмо отводит взгляд, и ничего не отвечает на обвинения. Руми совсем не понимает что здесь происходит и в действительности чувствует такую адскую усталость, что наблюдать за перепалкой удается с трудом.       — Посмотри на нее, — в голосе помещается бесконечная горечь. — Что же стало с моей девочкой...       Что-то напоминающее всхлип режет пространство. Горе, почти осязаемое облетает поляну и забивается между ветками великого дерева, что пережило не одно поколение охотниц.       — Мы все исправим, — робко сипит Джину, а женщина, оборачиваясь на него, презрительно морщится.       — Исправим? Ты способен только на разрушения, Руми главное этому доказательство.       Темные глаза вспыхивают желтым цветом, на лице проступают узоры, а кожа сереет, он выглядит уязвимым, буравит то ли злым, то ли затравленным взглядом. Но Селин не реагирует, только мажет безразличием в глазах и разворачивается, двигаясь куда-то к выходу из святилища.       — Если хочешь помочь, то побудь с ней, пока я немного посплю, — бросает даже не обернувшись.       — Конечно, — еле слышно выдыхает вслед. Глаза вновь потухают, а внешний вид возвращается к человеческому. Никаких когтей, никакой бледной кожи и узоров. Медленно, пошатываясь будто от каждого движения, Джину подходит к импровизированному ложу девушки. Оказывается меж двух взглядов. Сейчас Руми может наблюдать за ним и с лица, и со спины. Странное ощущение всеобьятности, изматывающее, но удобное.       Парень опускается на колени, присаживаясь рядом со спящим телом, рассматривает изможденное лицо и ладонью тянется к щеке легонько поглаживая. Тонкие губы подрагивают, и шепотом он напевает что-то ужасно знакомое.       — Я заблудился в собственной голове. Между самозванцем и монстром… — Голос скачет, из обычного рвется в сипение и переходит в шепот. — Нет выбора, когда все эти голоса. Продолжают направлять меня в никуда…       С каждой строчкой пение становится смелее и, попадая в ноты, тот перестает фальшивить.       — Мы могли бы быть свободны, свобо-о-одны, — тянет он, аккуратно проводя по узорам пальцем. — Мы не сможем исправить того, с чем не столкнемся…       Его чудесный голос что-то пробуждает внутри Руми, искра и сознание расшатывается. Усталость сменяется горечью, такой невообразимо сильной, что девушка захлёбывается волной чувств. Только недавно сознание было не способно на ощущения, а сейчас его топит в эмоциях.       Взгляд ловит блик в уголке ее глаза, что через мгновение срывается, пробегая по коже каплей влаги. Этот отблеск ослепляет, застилает стерильной белизной. До боли яркой, настолько, что этот свет ее сжигает.       С шумным вздохом Руми распахивает глаза. Ей требуется несколько мгновений, чтобы прийти в себя, чтобы в полумраке помещения вспомнить белый потолок и бежевые шершавые обои. Ее квартира, настоящий дом и настоящая жизнь. Промаргиваясь, сон уже стирается, остается отголосками пения того странного Джину. Поворачиваясь на бок девушка уже не может вспомнить о чем спорили ее приемная мать и стажер. Но это уже и не важно, ведь действительно важным является голый торс на другой половине кровати.       И отметая печальные песнопения парня из сна далеко-далеко вглубь себя, не задумываясь, девушка двигается к чужому телу и проскальзывает в объятия. В ответ сильные руки гладят по обнаженной коже и притягивают ближе, обнимая. Руми готова задохнутся в этом сладком, будто цветочном, аромате тела, утонуть в легкости и покое.       Никакой горечи. Никакой боли. Никакого разочарования.