Никто нас не спас

Дождь закончился так же внезапно, как и начался — небо ещё хранило в себе свинцовый оттенок, будто кто-то стер солнце ластиком, но забыл нарисовать взамен хоть что-то тёплое. Автомобиль скрипнул на повороте, сбрасывая скорость перед въездом в город. На обочине стоял щит: “Йонволь — город, где горы встречаются с небом” Серые буквы стерлись наполовину, будто и им надоело лгать. Пак Чимин уставился в окно, искажённое каплями дождя. Домики, прижавшиеся друг к другу, как будто им тоже было страшно. Пустые остановки. Магазины с кривыми вывесками. Люди, смотрящие сквозь. Тут не было ни шума, ни движения — город будто сам устал от своего существования. Сзади послышался кашель младшего брата. — Холодно… — шепнул тот, кутаясь в куртку. Мать вяло повернулась к нему, молча натянула капюшон на его голову. Ни слова. Отец на водительском месте не отреагировал вовсе — взгляд застывший, сжатые пальцы на руле. Он не говорил почти сутки. С тех пор, как на их квартиру в Сеуле повесили табличку “арестовано за долги”, а соседи наконец получили повод говорить шёпотом. — Почти приехали, — пробормотала мать, будто для себя. Чимин кивнул, хотя она не смотрела на него. Он снова отвёл взгляд в окно. Проезжая по главной улице, он заметил школу. Высокое здание с облупленной штукатуркой и множеством окон, за которыми, казалось, кто-то прячется. Школьный двор был пуст, но Чимину показалось, что он видел чью-то фигуру у края крыши. Или, может, просто ветка качнулась слишком резко. В этот город не переезжают. В него — сбегают. Или исчезают. Их новый дом стоял в стороне — двухэтажный, с покосившимся забором. Дверь скрипнула, как будто протестуя против визита чужаков. Внутри пахло затхлостью, старой древесиной и чем-то, что невозможно назвать. Брат молчал. Мать молча вытирала подоконник. Отец молча закурил на крыльце. А Чимин — просто сел на ступеньки лестницы и посмотрел в пустоту. Он ничего не чувствовал. Только как между рёбер нарастает странная, серая тишина. Та, которая потом остаётся в тебе на годы. ***** Дом хранил тишину — не ту, что уютно прячется в уголках, а тишину тяжёлую, будто покрывало, которое давит на грудь. Было около полуночи, когда Чимин повернулся на другой бок и в который раз уставился в потолок. Сырое дерево потрескивало, ветер лениво хлопал ставнями. Из-за тонкой стены доносилось хриплое покашливание брата — тот давно заснул, но сон у него был беспокойный. Наверное, снился Сеул. Или тот день, когда они уезжали. Чимин закрыл глаза. Но всё равно увидел тот день. Отец, молча собирающий документы, мать, стоящая в дверях, не зная, кого обнять первой. И его — самого себя, с рюкзаком в руке и горлом, затянутым узлом. Он тогда не заплакал. Ни слова не сказал. Но чувство пустоты было таким, что, казалось, всё внутри него тихо утонуло. Здесь, в Йонволе, не было никого. Ни старых друзей. Ни знакомых улиц. Ни места, где можно просто дышать. Он перевёл взгляд на потолок. Трещина шла от угла по диагонали, похожая на тонкую молнию. “Похоже, дом вот-вот развалится”, — подумал он, и впервые за долгое время что-то чуть дрогнуло в уголках губ. Улыбка — почти. С кухни донёсся звон — кто-то поставил кружку. Наверное, мать. Она часто не спала по ночам. Сквозь приоткрытую дверь было видно узкий коридор, тень, скользнувшую вдоль стены. Ни слов, ни шагов — только тишина. Они будто жили в разных комнатах мира, связанных лишь треснувшим фундаментом. Завтра — школа. Новая. Незнакомая. Чимин вздохнул. Повернулся к стене. Под пальцами — шероховатая обивка старого матраса. Старый дом. Старая боль. Новая форма. Возможно, он привыкнет. А может — нет. Он закрыл глаза и выдохнул ***** Утро пришло слишком быстро. Тусклый свет едва пробивался сквозь замутнённое стекло, окрашивая комнату в серовато-жёлтые оттенки. Чимин открыл глаза, не сразу поняв, где находится. За окном — ни грохота автобусов, ни шума торговцев, ни утренней суеты, к которой он привык в Сеуле. Только тишина и ветер, шелестящий листвой. Он сел на кровати. Комната была холодной. Сквозь приоткрытую дверь доносился тихий голос матери — она вполголоса говорила с отцом, но слова были неразборчивыми. Лишь тон — тревожный и усталый. За кухонным столом брат уже ковырялся в тарелке с рисом. Его глаза были припухшими от недосыпа, но он не говорил ни слова. Как и обычно. Мать поставила перед Чимином тарелку, не глядя в глаза. — Остынет, — тихо сказала она и вернулась к раковине. Отец в этот момент вышел из дома, хлопнув дверью чуть громче, чем стоило. Чимин ел медленно. Горло было будто сжато изнутри, и каждый глоток отдавался тяжестью в груди. Время текло липко. В доме почти не разговаривали. Он вышел первым. Школьная форма сидела на нём странно — новая, но будто чужая. Рюкзак казался непривычно тяжёлым. По земле стелился слабый туман, скрывая неровности дороги, ведущей вниз к центру посёлка. Дома стояли близко, как будто подслушивали шаги. Окна были закрыты, улица — почти пуста. Лишь издалека доносился лай собаки. На повороте, у старого почтового ящика, он остановился. Город, если это можно было так назвать, лежал внизу, спрятанный в низине. Школа — высокая, с выцветшими стенами — казалась чужеродной, как будто её вырезали из другого мира и поставили сюда. Чимин вдохнул поглубже. Воздух пах землёй. Сырой, тяжёлой, чужой. Он пошёл дальше. Мимо лавки с пыльным стеклом. Мимо гаражей, на которых были нарисованы обрывки граффити. Мимо пары прохожих, которые не обратили на него внимания. Школа стояла угрюмо. Как страж у входа в незнакомый мир. Во дворе уже собирались ученики — группки, смех, ленивые разговоры. Он остановился перед воротами. Сделал шаг вперёд. ***** Третий этаж пах пылью, меловыми следами на подоконниках и отработанным временем. В коридоре было тихо — уроки уже начались, и шаги заместителя директора отдавались гулким эхом по бетонным стенам. Чимин шёл следом, немного ссутулившись, придерживая рюкзак за одну лямку. Его взгляд скользил по табличкам классов, будто надеялся, что один из них окажется не тем. — Вот, 2-3. — Заместитель остановился, постучал в дверь, не дожидаясь ответа, открыл её. — Прошу, учитель. Учитель посмотрел на них поверх очков, сдержанно кивнул: — Да, вводите. — У нас перевод. Пак Чимин. — Мужчина чуть подтолкнул его вперёд и исчез, не оставив за собой ничего, кроме краткой тени на стекле. Чимин застыл у двери, вцепившись в лямку рюкзака. В классе — короткая, почти неловкая тишина. Кто-то хмыкнул, кто-то зашуршал страницей. Взгляды — как лезвия: одни скользящие, другие тяжелые, почти зрачками в кожу. — Это новенький. Пак Чимин. — Учитель чуть вздохнул и махнул рукой. — Задняя парта. Он пошёл по узкому проходу, чувствуя, как сквозь ткань формы к нему липнут чьи-то взгляды. Серые, мутные, равнодушные. Или просто уставшие. Место по середине. Справа от него — парень с аккуратной чёрной чёлкой, рубашка будто только что из-под утюга, спина идеально прямая. Он машинально записывал что-то с доски, даже не поворачивая головы. На груди — бейджик с именем: Чон Чонгук. Из тех, кто всё держит под контролем. Скорее всего — хорошист, популярный. С первого взгляда — из тех, кто знает, что можно позволить себе молчать. И будет услышан. Слева — парень в сером худи, капюшон спущен на плечи. Он сидит как дома, облокотившись щекой на кулак, и не отводит от Чимина взгляда. Никакой маски — просто прямой, утомлённый, тяжёлый взгляд. Без интереса, но с какой-то странной настороженной ясностью. Из тех, кто давно никому не верит. Он смотрел, будто уже знал, чем всё закончится. Чимин отвёл глаза первым. Расстегнул рюкзак, достал тетрадь, наугад открыл. Руки чуть дрожали. Он старался вжаться в спинку стула, стать меньше. Учитель, не теряя ритма: — Открыли учебники на странице сто шесть. Класс зашуршал. Кто-то сдержанно зевнул. Парень справа продолжал писать, ровно, чётко, будто это была армейская тренировка. Парень слева отвернулся к окну. Плечи чуть поникли. Он, казалось, уже давно вышел из этой комнаты — где-то там, во дворе, под серым небом, один. Только Чимин всё ещё сидел в настоящем. В своём первом дне, в чужом городе. Сеул остался позади. Слишком шумный, слишком яркий. А главное — слишком поломанный. Теперь он здесь. И кажется, никому до этого нет дела. Звонок прозвенел резко, с металлическим треском, и класс, словно пробудившись от полудрёмы, задвигался: кто-то сдвинул стул, кто-то хлопнул книгой, в коридоре уже слышались шаги и смех. Чимин поднял голову от тетради. Всё это было… слишком громко. Он не понял, когда начал сжимать ручку так сильно, что пальцы побелели. — Не шуми, — бросил кто-то с первой парты, толкнув соседа. — И так башка трещит. Несколько человек подошли к Чонгуку — парень справа от него, теперь уже ясно, был здесь кем-то вроде неформального лидера. Они говорили с ним легко, небрежно, с дружелюбной полуулыбкой. Он кивал, отвечал отрывисто, но достаточно, чтобы никто не чувствовал себя лишним. Чимин не смотрел в ту сторону. Он старался не смотреть никуда. Его взгляд упал на край парты, на еле заметную царапину в форме стрелки, будто кто-то когда-то сидел здесь и мечтал, что она укажет путь прочь. — Эй, ты! — чьё-то плечо задело его спину, слишком резко, слишком демонстративно. — Чимин, да? Он обернулся. Перед ним стояли двое — высокие, с одинаковыми ленивыми ухмылками. Один держал в руках чью-то бутылку с водой, тряс её, будто испытывал вес. — Это ж ты с седьмого района? — — Нет, с сеульской школы вроде, — поправил второй. — Говорят, из-за скандала переехали. — Не слушай их. Голос прозвучал неожиданно и откуда-то из глубины класса. Чимин поднял глаза — тот самый парень с левой стороны, тот, кто с самого начала просто смотрел. Он даже не повернулся, не поднял голову. Просто произнёс эти слова, будто сказал их между прочим, больше себе, чем кому-то ещё. Парни на мгновение замерли. Потом усмехнулись, пожали плечами и ушли к другим. Шум вернулся — хлопки по спинам, разговоры, ритмичное постукивание карандаша по парте. Чимин выдохнул, будто только сейчас заметил, что затаил дыхание. Дверь распахнулась. — Чимин! — раздался голос. Тот, которого он узнал бы из тысячи. В коридоре стоял его младший брат. Лицо у него было бледное, напряжённое, руки спрятаны в рукава, как всегда, когда ему не по себе. Он махнул рукой, коротко — я просто проверить. Чимин кивнул, стараясь улыбнуться. Один из учеников хмыкнул: — У вас там семейный контроль, что ли? — Замолчи, — сказал кто-то, но уже без особого интереса. Чимин посмотрел, как брат исчезает за дверью. Он не спросил, как у него дела в его классе. Не сейчас. Он вернулся к тетради, где на первой странице было написано имя: «Пак Чимин». Буквы казались чужими, будто написаны не им. Он чувствовал, как сжимается горло. Как будто в груди сел тяжёлый ком. Не паника, не страх. Просто предчувствие. Как будто город держит что-то за кулисами — и только ждёт момента, чтобы показать. ***** Запах еды в школьной столовой был… сомнительным. Жирный, едкий, будто что-то пережарили до состояния угля, но при этом умудрились налить в миски. Чимин стоял у края очереди с подносом в руках, морщась, когда повариха с металлическим выражением лица шлёпнула ему в рис тарелку чего-то неопределённого цвета. — Новенький? — Голос прозвучал сзади, легко, будто собеседник совсем не думал, прежде чем заговорить. Чимин обернулся. Парень, немного ниже ростом, с прядью осветлённых волос и ленивой улыбкой. — Не волнуйся, к третьей неделе ты перестанешь чувствовать вкус. Он наклонился к тарелке и добавил тише: — Что, если повезёт, будет твоим спасением. Чимин не знал, что ответить. Просто кивнул. Они прошли к свободному столу в углу, возле окна. Там сидели двое других, но те были заняты своими телефонами. — Я Минхёк. Он протянул палочку, как будто руку. — А ты… Чимин, верно? Я слышал. У нас новости разносятся быстро, как кишечная инфекция после школьного обеда. Чимин впервые за день слабо улыбнулся. Он кивнул и сел. Вилка в руке чувствовалась тяжёлой — из-за еды, из-за разговора, из-за всего. — Ты не выглядишь как городской. — Я… — он замялся. — Приехал недавно. — Ага. Ну, держись. Минхёк ковырял рис, явно без аппетита. — Тут либо приспосабливаешься, либо… ну, ты поймёшь. В этот момент в зал вошла группа ребят. Громкие, уверенные. Среди них — его брат. Он сразу заметил его. Хангук — по-прежнему в свитшоте с капюшоном, наполовину стянутом с головы. Он смеялся, что-то говорил тем, кто был рядом. Один из парней — высокий, с насмешливым лицом — толкнул Хангука в бок, и тот едва не выронил поднос. — Эй! — крикнул кто-то. — Смотри, не пролей королевскую порцию! Смех. Хангук хихикнул, как будто ему было весело. Повернулся, чуть прищурившись, бросил взгляд в сторону брата… но будто не узнал его. — Это… твой брат? — спросил Минхёк, почти не отрывая взгляда от еды. Чимин медленно кивнул. — Ммм, — Минхёк замолчал. — Ну, он вроде с… теми. — С какими? — тихо. — С… ну… ладно. Он пожал плечами. — Просто… не связывайся с некоторыми. Даже если они улыбаются. Особенно — если улыбаются. Чимин снова посмотрел на брата. Тот сел за стол с теми, кто только что смеялся. Один из них хлопнул его по затылку — не сильно, как будто по-дружески. Хангук усмехнулся. Но в следующую секунду опустил глаза. И улыбка у него в этот момент вышла натянутой. Той самой, которую Чимин знал. Он снова посмотрел на тарелку. Еда казалась ещё более безвкусной. ***** Последний звонок прозвучал глухо, как будто из-под воды. Чимин не сразу понял, что это конец — настолько монотонным был весь день. Как будто он прошёл в чёрно-белом фильтре, в котором никто не разговаривает по-настоящему, только двигаются губы. Школьный двор оказался пустым. Большинство учеников ушли быстро, кто-то остался на дополнительных, кто-то болтался в коридорах, и лишь он стоял на ступеньках у входа, не зная, идти ли домой сразу… или постоять ещё немного, глядя в серое небо, где тучи словно давили на черепушку. Чимин шагнул вниз и почти сразу почувствовал запах — не еды, не дождя, не школьной пыли. «сигареты» Он поднял глаза. Парень стоял, прислонившись к кирпичной стене возле забора, где начинались кусты. Форма была надета небрежно, будто назло: расстёгнутая куртка, рубашка навыпуск, руки в карманах. В левой — сигарета. Тлеющий огонёк на её конце едва заметно дрожал от ветра. Он курил спокойно, будто это было его личное пространство, несмотря на строгие правила. Будто знал — никто ничего не скажет. Чимин хотел отвести взгляд, но было… поздно. Парень уже смотрел. Прямо. Глаза — тёмные, тяжёлые, как ночь без фонарей. В них не было ни угрозы, ни интереса. Только… осмотр. Будто он измерял его — не по сантиметрам, а по невидимым трещинам. Чимин замер на секунду. И только когда ветер ударил сильнее, заставив воротник задрожать у щёк, он хотел отвернуться но рядом вдруг появился другой. — Эй, — голос был лёгкий, как будто в нём не было никаких углов. — Ты опять куришь? Это был тот парень из класса. Тот, кто сидел с ним в первом ряду. На бейджике, который он успел заметить раньше, значилось: Чон Чонгук. Чонгук подошёл к курящему, как будто они знали друг друга давно. Одноклассник на это только медленно выпустил дым в сторону, не глядя больше на Чимина. — Ты всегда так драматично выглядишь, когда злишься? — усмехнулся Чонгук. Темноволосый не ответил. Чимин сделал шаг назад, потом ещё один. Он не знал, почему, но чувствовал, что не должен слышать, не должен стоять, не должен смотреть на них дольше, чем это безопасно. Он повернулся и пошёл вдоль дороги, через парковку, к автобусной остановке. Но всё же, на мгновение, он снова обернулся. И снова — взгляд. Молча. Без намёка на эмоции. Как будто всё ещё продолжал что-то считать внутри. ***** Дом уже притих. Мать мыла чашки на кухне, отец сидел перед телевизором, переключая каналы, не задерживаясь ни на одном. Чимин лежал на своей кровати, глядя в потолок, освещённый бледным светом ночника. Со стороны брата — шорох. Он что-то писал в тетрадке, подложив под неё жёсткую папку. — Ну как тебе школа? — тихо спросил Чимин, не отрывая взгляда от потолка. — Норм, — ответил брат, слишком быстро. Слишком не в попад. — Уже с кем-то подружился? — Ну… — тот пожал плечами. — Есть пара ребят, с кем общаюсь. Чимин повернул голову. Брат сидел, сгорбившись, взгляд в тетрадке. Отвечал отрывисто, будто боялся, что разговор зайдёт слишком далеко. — Я видел вас сегодня в столовой, — проговорил Чимин мягко. — Они… вроде шумные. — Да, нормальные. Просто шутят так. — Тебя это точно не напрягает? Молчание. Брат чуть дольше обычного глядел в одну точку, потом снова уткнулся в тетрадь. — Всё нормально, — буркнул он. — Просто ты слишком много думаешь. Тут так все общаются. Чимин не ответил. Он слышал это слишком уверенное «всё нормально» и чувствовал, как оно хрустит, как лопнувшая скорлупа. — Ладно, — он отвернулся к стене. — Если что — скажи. Мне не всё равно. — Я знаю. Ответ был тихий, почти шёпот. И в нём не было благодарности — только осторожность. Словно брат боялся, что если скажет больше, что-то сорвётся с места и уже не остановится. В этот вечер Чимин долго не мог уснуть. Что-то в поведении брата цепляло. Будто тот сидит под прозрачным стеклянным куполом — и отчаянно делает вид, что дышит нормально. ***** На второй день всё ощущалось тише. Не потому что стало легче — просто слух и разум начали глушить лишнее, отфильтровывая шум. Чимин вышел из класса на перемене. Направился к автомату, потом — к лестнице. Повернув за угол, он чуть не столкнулся с ними. Один из парней — темноволосый, с бейджиком Чон Чонгук — смеялся, слегка откинувшись назад. Второй — облокотившись на подоконник, молчал. Белая рубашка, закатанные рукава. Никакой улыбки, никакого интереса. Только сигарета в пальцах — незажжённая. Они заметили его. — А, ты новенький? — Чонгук первым подал голос. Легкий, уверенный. Без пафоса, но с тенью самодовольства. — В нашем классе с вчерашнего, верно? Чимин кивнул. — Да. — Чонгук, — парень назвался с почти автоматическим кивком. Потом указал на того, кто молчал: — Мин Юнги. Он с нами тоже. Не особо разговорчивый. Чимин перевёл взгляд на второго. Юнги посмотрел на него мимолётно. Взгляд короткий, оценивающий. Просто фиксация: «лицо зарегистрировано». Больше ничего. — Пак Чимин, — почти механически отозвался он, потому что молчание стало неловким. Юнги ничего не сказал. Только вернулся к прежнему положению, не глядя ни на одного из них. — Как тебе тут? — Чонгук снова включился, будто не замечая, как воздух стал плотнее. — Тихо, — ответил Чимин. — Ага… Тут вообще мало что меняется. — Ну, увидимся, — коротко бросил Чимин и шагнул мимо. Он чувствовал, как взгляд Юнги скользнул по нему ещё раз. Не цепляясь. Не задерживаясь. Просто снова зарегистрировал, как шум в коридоре. Как прохожего на дороге. ***** Прошла почти пара недель с того дня, как Пак Чимин впервые переступил порог новой школы. Он успел выучить расписание, запомнить коридоры, поймать несколько усталых улыбок от одноклассников и — самое важное — успокоить родителей, что всё в порядке. Младший брат тоже не жаловался. Ни разу. Впрочем, Чимин всё равно чувствовал: в его тоне проскальзывает что-то… натянутое. Был обед. Столовая гудела гулом голосов и звоном подносов. Чимин уже знал, что если прийти на пятой минуте, ещё можно найти столик у окна. Он поставил поднос, сел, откинул капюшон, и только начал есть, как с другого конца зала донёсся металлический грохот. Поднос. Упал. Кто-то уронил еду — шумно, с рассыпавшимся рисом, миской, катящейся по полу. Хангук. Младший брат Чимина стоял посреди зала, замерев. На школьной форме — брызги супа, на лице — испуг. Вокруг — трое парней, не сказать что старше, но выше, громче, крепче. Один — лидер. Чимин не знал его имени, но лицо уже запомнил: чересчур ухоженное, но в глазах — что-то пустое, тяжёлое, с оттенком злобы, которую хочется спрятать за «шутками». — Эй, — парень толкнул Хангука плечом. — Ты чё, косой? Это твоя благодарность за то, что мы с тобой обедаем? — Прости… я не специально, — пробормотал Хангук, пытаясь поднять поднос. Рука дрожала. — Не специально? — Он схватил тот самый поднос и медленно, с показной небрежностью, перевернул его обратно на Хангука. — Ну и оставайся в своем говне. Городской. Смех. Хохот второго и третьего. Один из них в этот момент наступил на ложку, которую Хангук пытался поднять с пола. Чимин вскочил. Он подошёл быстро, почти не думая, и резко оттолкнул лидера за плечо. — Ты с ума сошёл? Это тебе смешно? Парень чуть пошатнулся, но не упал. Вместо этого — медленно повернулся, окинул Чимина взглядом, таким, каким обычно смотрят на бездомную собаку, которая вдруг зарычала. — А ты кто такой вообще? — произнёс он медленно, с нажимом. — Герой? — Брат. — Грудь Чимина ходила взад-вперёд от напряжённого дыхания. — Брат. Моего брата ты только что унизил. И извини, я не очень в восторге от твоих шуточек. В ответ — тишина. На секунду. Потом — смех снова. Тот самый, натянутый, давящий. Парень шагнул ближе и схватил Чимина за ворот формы, потянув его вперёд. — Слушай сюда, новенький. Ты путаешь школу с драмкружком? Или с добрыми мультиками? — Руки убери. — Голос Чимина дрогнул, но он не отступил. Тот напряг руку. В какой-то момент стало ясно: сейчас ударит. Или толкнёт. Или… Но резкий толчок сбоку прервал всё. Кто-то буквально отшвырнул обидчика в сторону, будто он был лёгким, как кукла. Это был он. — Как же шумно, — прохрипел тихо Юнги. Сигаретный запах ещё витал в воздухе. Лицо — каменное. Глаза — колючие, без эмоций. Он стоял рядом с Чимином, словно так и должно быть, не сказав ни слова. Парень, которого он сбил, с трудом поднялся. — Ты чё, мразь, охренел?! — выкрикнул тот и бросился вперёд, но Юнги перехватил его и врезал кулаком — жёстко, без лишних движений. Со всех сторон — суета, крики, кто-то побежал звать учителей. — Эй! — раздался голос ещё одного — сзади, кто-то из компании обидчика бросился на Юнги с подносом. Удар пришёлся в спину. Юнги пошатнулся. Чонгук хотел броситься другу на помощь, но всё так же стоял на месте. Юнги медленно обернулся, глаза налились холодной яростью — и в следующий миг с силой скинул обидчика на холодный пол. Кто-то из толпы пытался снять всё на телефон. Всё смешалось: столы, подносы, голоса. А в центре стояли они — двоя. И перед ними — Хангук, опустивший голову. Молчание. Чимин чувствовал, как дрожит его кулак. Не от страха. От злости. Он посмотрел на того парня, что всё это начал. Тот сидел на полу, вытирая губу от крови. — Если ты ещё раз тронешь его… — начал Чимин, но не закончил. В этом уже не было нужды. Драка не могла остаться незамеченной. Через несколько секунд в столовую ворвались учителя — строгие, с усталыми глазами, привыкшие к подобным инцидентам, но всё равно демонстрирующие решимость остановить беспредел. — Прекратите немедленно! — громко прозвучал голос одного из них, и толпа постепенно начала рассеиваться. Чимин видел, как хулиганы с неохотой отпустили Юнги. Учителя быстро окружили участников драки, задавая вопросы и угрожая дисциплинарными мерами. Младший брат стоял, прижавшись к стене, всё ещё дрожа. Его взгляд не поднимался, руки сжаты в кулаки. Чимин почувствовал холодок по спине — он был в эпицентре событий, но чувствовал себя беспомощным. Педагоги увели каждого в разные стороны — хулиганов к завучу, брата с Чимином к медицинскому кабинету и психологу. Голоса становились всё тише, но тревога не уходила. В голове Чимина крутились мысли: как так вышло, что «друзья» его брата оказались настоящими извергами? Что теперь ждать дальше? И хватит ли у него сил защитить родного? Он оглянулся в сторону Юнги, который молча покидал столовую, не оборачиваясь и не говоря ни слова. И в этот момент Чимин впервые почувствовал, что этот город — не просто новый дом, а поле боя, где выживают только сильнейшие. ***** Дом встретил их гулкой тишиной — казалось, стены помнили чужой шум столовой, но сейчас вокруг царила тяжелая пауза. Родители сидели за кухонным столом, лица у них были бледны и усталы. Когда Чимин вошёл, мать подняла взгляд — глаза наполнились тревогой, но держали в себе боль и усталость. — Как прошёл день? — тихо спросила она, пытаясь скрыть дрожь в голосе. Чимин молчал несколько мгновений, собирая слова. Он видел, как отец сжал кулаки на коленях, словно сдерживая гнев и разочарование. — В столовой… — начал он осторожно, — случилась драка. Брата обидели. Мать вскрикнула, вставая с места, но отец поднялся первым. — Кто? Что именно? — спросил он жёстко, глаза блеснули холодом. Чимин рассказал, как группа ребят напала на Хангука, как он уронил поднос, и что это далеко не были обычные шутки. Родители обменялись тяжёлыми взглядами. Мать закрыла лицо руками, сдерживая слёзы, а отец выдохнул, опускаясь обратно на стул. — Этот город… — пробормотал он, — он полон теней, которые нам только предстоит разглядеть. Тишина опустилась ещё плотнее. В комнате казалось, что даже воздух стал тяжелым. Чимин чувствовал, как впервые за долгое время в семье появилась та самая тонкая ниточка тревоги, которую нельзя было просто так развеять словами. После разговора с родителями Чимин остался один в своей комнате. Окно было открыто, но тишина улицы казалась ещё более гнетущей, чем шум столовой или крики в школе. Он смотрел на тёмное небо, пытаясь найти хоть какой-то свет, хоть малейшую надежду. В голове не выходили из повторения слова матери и отца — «тени», «борьба», «новый дом». Всё это казалось слишком огромным и непостижимым, как если бы они перенесли его из привычного мира в лабиринт, где каждая дверь может привести к опасности. Он думал о младшем брате — таком тихом, замкнутом, который даже не мог рассказать, что его мучает. Он думал о том, как много нужно сделать, чтобы защитить Хангука, чтобы остановить эту боль. Внутри Чимина росло чувство ответственности — не просто за брата, а за всю их семью, за их новую жизнь. Он понимал, что отступать нельзя, хотя силы уже начали убывать. Где-то далеко, за стенами комнаты, взрослые говорили о наказаниях, собраниях и предупреждениях. А он — парень, которому только что доверили роль защитника — стоял на пороге нового, жестокого мира. ***** Прошла неделя. После случившегося в столовой школа словно замерла. Ни шепота за спиной, ни показных насмешек — всё будто исчезло. Чимина не вызывали в учительскую, не останавливали в коридоре, не провожали оценивающим взглядом. Даже те, кто, казалось, получал удовольствие от ежедневного хаоса, вели себя непривычно тихо. Говорили вполголоса, смеялись приглушённо. Младший брат тоже перестал быть в центре чужого внимания. Его по-прежнему не звали ни на обеды, ни в группы по заданиям, но и не трогали. Не бросали взгляды через плечо, не дергали за рюкзак, не отбирали ручки. Будто бы — невидимка. Чимин сидел на уроках, делал вид, что слушает, но чаще смотрел в окно. За стеклом жизнь текла как всегда — лениво, равномерно. Автобусы проезжали по расписанию, в кафе напротив кто-то клал на подоконник тарелки с паром. Всё было на своих местах. Слишком на своих. Он начал просыпаться без резких скачков сердца. Завтракал. Провожал брата в школу. Иногда даже встречался глазами с другими одноклассниками. Иногда кивал. Иногда получал в ответ молчание, но всё это уже не резало кожу, как раньше. Иногда он видел в коридоре того самого парня — того, кто тогда схватил его за грудки. Теперь тот проходил мимо, как будто и не знал его вовсе. Не прятал взгляда, но и не смотрел в упор. Спокойствие. Слишком спокойное. Юнги и Чонгук… Они тоже будто исчезли. На уроках их почти не было. На переменах — где-то вне зоны видимости. Не подзывали, не шутили. В их взгляде, если и был интерес, то спрятанный глубоко. Чимин чувствовал, что что-то назревает, но понять, что именно, не мог. Он пытался не тревожиться. Говорил себе, что всё наладилось. Что школа просто — школа, и всё плохое закончилось. Но в глубине груди постоянно что-то ныло. Словно тишина была лишь паузой, набранным воздухом перед тем, как что-то снова рухнет. И это ощущение только крепло, когда он замечал, что младший брат стал ещё тише. Слишком тихим даже для себя. А на лице у него всё чаще появлялась одна и та же странная улыбка — напряжённая, выученная. Улыбка, которую делают, когда не хотят, чтобы кто-то волновался. Это были дни, в которых ничто не происходило. И именно поэтому Чимин начинал бояться — чего-то, что приближается. ***** Школа снова казалась обычной. День шёл по привычному сценарию: уроки сменялись звонками, ученики с шумом выходили в коридоры, где-то смеялись, где-то перекидывались мячом. Чимин шёл по второму этажу, держа в руках учебник, и думал, что, возможно, всё действительно начало налаживаться. Он даже позволил себе на минуту отвлечься — заглянуть в окно, где ветер дергал за край школьного флага. Но затем — почти случайно — он свернул к классу младшего брата. Хотел просто позвать его на перемену. Заглянул в дверь. А внутри было… странно. Ребята сидели по местам, но выглядели неестественно тихими. Кто-то уткнулся в телефон. Кто-то глянул в сторону Чимина, а затем быстро отвёл взгляд. И всё же — не достаточно быстро. Он успел уловить в этих взглядах что-то другое. Сочувствие. Жалость. И это кольнуло сильнее, чем любые оскорбления. Сердце сжалось. — Где мой брат? — вырвалось у него резким, даже незнакомым голосом. Никто не ответил. Только тишина. Плотная, вязкая. Он сделал шаг вперёд и схватил ближайшего ученика за рукав. Тот вздрогнул и оторвался от телефона. — Скажи, где он, — голос дрожал, но пальцы сжались крепко. Парень колебался всего секунду. Потом быстро глянул на остальных и выдохнул: — Его… они повели на крышу… Сон Минсу с ребятами… Имя отпечаталось в памяти Чимина, как выжженное клеймо. Сон Минсу. Ноги сами рванули с места. Он почти не видел, куда бежит — только лестница, пролёты, развевающаяся форма на груди. Мысли спутались, но сердце било в висках так громко, что казалось, будто в здании сирена. На повороте лестницы Чимин резко притормозил, когда заметил двух знакомых фигур. Юнги — в привычной тёмной худи, с капюшоном, небрежно спущенным с головы, стоял, опершись на перила. Чонгук — чуть впереди, будто собирался спускаться, но остановился. Они разговаривали негромко, но сразу замолчали, когда увидели Чимина. Он на секунду замер. Потом, почти выдохнув: — Хангук… его… на крышу повели. Те… Инсу и остальные. Пожалуйста, — взгляд метнулся к Чонгуку, — пошли со мной. Он сказал это быстро, сдавленно, будто на одном дыхании. И смотрел прямо на Чонгука. Тот ведь хоть иногда с ним говорил. Хоть не смотрел, как на пустое место. Хоть казался… нормальным. Чонгук нахмурился. Словно хотел сказать что-то важное, но потом опустил глаза. — Зачем ты лезешь? — холодно бросил он. — Он твой брат, но ты что, хочешь, чтобы тебя следующим туда отвели? Ответ вонзился, как холодный нож. Чимин выпрямился. Лицо его посерело, губы чуть дрогнули, но он ничего не сказал. Только взгляд стал пустым. Разочарованным. Не в смысле “ожидал чего-то другого” — а как у человека, который до последнего надеялся и получил по лбу закрытую дверь. Юнги перевёл взгляд с Чимина на Чонгука. Долго. Очень долго. — Ты серьёзно? — почти без эмоций, но с лёгким подспудным презрением в голосе. — Просто “Зачем лезешь”? Чонгук отвёл взгляд. Юнги коротко фыркнул и оттолкнулся от стены. — Всегда сбегаешь от ответственности. Он прошёл мимо Чонгука, чуть задев плечом. Юнги не сказал Чимину “пошли”, не дал ни одного великодушного жеста. Просто шёл наверх быстрым шагом, и Чимин, на секунду замерев, бросился за ним. Никакой надежды, никакой поддержки. Только острое, выжигающее отчаяние. И кто-то, кто всё-таки пошёл рядом. Чонгук остался на лестничной площадке. Но не сделал ни шага. ***** Крыша казалась холодной и бескрайней, словно бездушный приговор, нависший над ними. Ветер нещадно гонял пустые бутылки и обрывки бумаги, разрываясь на мелкие клочки, так же, как сердца тех, кто сюда попал. Хангук стоял у края, окружённый толпой — пятеро, шестеро подростков с холодными лицами и глазами, в которых играла лишь жестокость и безразличие. Минсу, главный из них, с грубой ухмылкой приближался к брату Чимина. Он уже знал, кто этот мальчик, и наслаждался каждым моментом. — Ну что, маленький, хочешь, чтобы мы с тобой поиграли? — его голос звучал словно шипение змеи. Хангук молчал. Его тонкие пальцы сжимались в кулаки, но глаза были стеклянными, пустыми. Он не видел смысла сопротивляться. Минсу первым ударом сбил Хангука с ног. Парень упал на холодный бетон, звук удара гулко отозвался по всей крыше. Вокруг раздался издевательский смех. Сразу же двое схватили Хангука за руки, третий начал стягивать с него куртку и рубашку, а четвёртый схватил за штанину и потянул вниз. Хангук вырвался, но силы были не равны. — Да он боится даже пошевелиться, — смеялся Минсу, поправляя волосы, словно перед зрелищем. — Он не просто боится, он уже мёртв, — добавил кто-то из толпы, и смех стал ещё громче. В этот момент из-за двери выскочили Чимин и Юнги. Сердце Чимина рвалось, как разорванная струна. Он бросился вперёд, забывая обо всём. — Отпустите его! — кричал Пак, отбросив руку, которая схватила его за плечо. Первый удар прилетел к Юнги — кулак в висок. Голова резко дернулась в сторону, перед глазами потемнело, но он не упал. Вместо этого бросился вперёд, пытаясь нанести ответный удар, но двое парней мгновенно схватили его сзади и сжали плечи в железном захвате. Юнги вырывался, вонзая локти и колени во всё, что попадалось под руку, но хватка только крепчала. — Ты тоже хочешь умереть сегодня? — злобно спросил Минсу, вынимая из-под куртки металлическую трубу. Юнги из последних сил попытался вырваться из захвата, но почувствовал, как что-то тяжёлое врезается в спину — металлическая труба с грохотом свалилась рядом, разрывая воздух вокруг. Удар последовал за ударом: по рукам, по плечам, по голове. Юнги сплюнул кровь, но не прекратил сопротивление. Его глаза горели неистовой злобой и болью В этот момент Чимин получил удар в бок. Дышать стало труднее, но он не сдавался — отпихивал нападавших, перекатывался, стараясь найти угол для удара. Его кулак встретился с лицом одного из парней, и тот отшатнулся, шипя от боли. Но за спиной тут же прилетел удар ногой, сбивший Чимина с ног. Боль пронзила ребра, заставляя его закашляться. Парень, лёжа на земле, старался подняться, но нога врезалась в грудь, сбив с равновесия. Ещё один удар — по лицу. Он прикрылся руками, чувствуя, как кровь течёт из губы и носа. Его тело дрожало, но в душе взывала ненависть. В отчаянии Мин заметил сломанный деревянный стул, валявшийся неподалёку. Собрав последние силы, вывернулся из захвата и со всей силы швырнул стул в одного из нападавших. Стул со скрипом ударился о тело, заставляя парня отшатнуться. Это дало Юнги краткую передышку. Он сразу же нанес кулаком удар в челюсть другому обидчику, ощущая горечь крови во рту и жгучую боль во всем теле. И тут же получает удар в колено, от чего падает на землю. Внезапно борьба замерла. Минсу и его компания подошли к Чимину, который пытался подняться, но едва стоял на ногах. Его развернули, и начали снимать с него куртку и рубашку — не из жалости, а чтобы унизить, развлечься. — Давай, покажи, где место этому мусору, — фыркнул кто-то из толпы. Толпа зловеще хохотала, отбрасывая тени на холодный бетон крыши, где стоял Хангук — худой и дрожащий, словно сломанная игрушка. Его глаза, полные ужаса и отчаяния, цеплялись за каждое движение Минсу и его приспешников. — Пожалуйста… — голос его срывался. — не трогайте его… Я сделаю всё, что захотите. Только оставьте моего брата в покое… Минсу наклонился над ним, холодным взглядом пробежался по жалкому силуэту, и улыбка — жестокая и насмешливая — растянулась на лице. — Ты думаешь, кто-то здесь станет слушать твоё нытьё? — голос звучал как лезвие, режущее воздух. — Ты всего лишь наша игрушка. Попользовались, побили, а теперь пора выбросить. Забавно, как ты пытаешься защищать его, а сам ничего не можешь. Его слова висели в воздухе, а тон становился всё более мерзким и извращённым: — Ты вытерпишь любое унижение. Всё, что мы захотим, потому что ты слишком слаб, чтобы сопротивляться. В глазах Хангука вспыхнула паника, он знал, о чём говорят, и жуткое понимание охватило его — не только побои, но и другие, гораздо страшнее вещи происходили за спиной у всех. Он хотел закрыть глаза и забыться, но каждый смех, каждый шорох напоминали о том, что это правда. Руки буллеров дерзко тянулись к Чимину — нагло, не оставляя выбора. Хангук повернулся к брату, губы дрожали. — Прости… — выдохнул он, и голос сломался. — Прости, что не смог… Его тело расслабилось, словно в последний раз сдалось — и он упал назад, медленно скользя по холодному бетону крыши, словно безжизненная кукла. Взгляд был устремлён в серое небо, полное безжалостной пустоты. Падение было немым, но удар об землю прозвучал оглушительно в тишине, которая словно обрушилась на всех присутствующих. Юнги рванулся вперёд, сердце готово вырваться из груди. Он протянул руки к краю крыши, будто пытаясь схватить. Но раздался пронзительный крик Пака: — Нет!!! Чимин стоял, всхлипывая, с лицом, искажённым болью и ужасом. Он видел, как друзья Минсу — те самые, что только что унижали и били — быстро уводили своего лидера. Их шаги были быстры, но наполнены смехом — наглым и злым, как будто им было всё равно, что произошло. Шум отступал, уступая место гнетущей тишине. В воздухе повисла тяжесть, которая не позволяла вдохнуть полной грудью. Чимин стоял неподвижно, словно каменная статуя, слёзы текли по щекам, а сердце разрывалось на части. ***** Прошло 7 дней. Чимин просыпался утром с пересохшими губами, садился на кровать и просто смотрел в пол. Иногда часами. Его тело будто стало тяжёлым, будто каждое движение — как через воду. Он перестал чувствовать, перестал понимать, что значит «жить». Он слышал, как хлопают двери, как отец ругается с врачами по телефону, как кто-то из соседей приходил с вежливым стуком и не менее вежливым: — Сочувствую… Такая трагедия… Совсем молодой был… Он хотел крикнуть, чтобы все замолчали. Но горло было пустым. Ни одного звука. Ни одной эмоции, кроме сухой боли, которая не отпускала ни на секунду. Мать лежала в психиатрическом отделении. Врачи говорили отцу о нервном истощении, но Чимин знал — мама просто сломалась. Она не выдержала. Слишком сильно любила младшего. Не могла даже выговорить его имени. Не могла слушать слова утешения. Один раз в палате она попыталась вырваться и закричала: — Верните его! Верните его мне! Я всё сделаю правильно! И больше не произнесла ни слова. Отец сгорбился. Стал тенью. Он не смотрел на Чимина. Ни разу. Только сказал один раз, глухо, как чужой: — Больше не называй его имени. Официальные показания — суицид. Он сам прыгнул. Сам выбрал. И это «сам» впилось в кожу Чимина, как раскалённый нож. Потому что он знал, что это ложь. Знал, что брат держался. Просил. Плакал. Умолял.  Его комната теперь казалась чужой. Окно — как стеклянная клетка. Он смотрел в него по ночам, и перед глазами всплывали одни и те же образы: Растоптанная школьная форма. Кровь на асфальте. Голоса, смеющиеся за спиной. И глаза брата, полные ужаса и вины, в тот момент, когда он прошептал: — Прости, что не смог… Он не был слабым. Он просто был ребёнком. А Чимин — просто не заметил, не поверил, не защитил. ***** В школе всё было так же. Как будто ничего не случилось. Как будто никто не умирал. Одноклассники смотрели сквозь него. Словно он был просто мебелью. Или инфекцией. Шёпоты в коридоре гасли, как только он приближался. Кто-то делал вид, что не узнаёт его. Кто-то смеялся с друзьями в два шага от него, громко, нарочно, будто смеясь в лицо. Минсу и его компания всё ещё были здесь. Ходили, улыбались, отвечали на уроках, делали вид, что не стояли на той крыше. Что не били его брата, не швыряли об асфальт, не хватали Чимина за воротник и не шипели ему в лицо издевательские слова. Они жили. Без последствий. Без стыда. Потому что Чимин молчал. Потому что никто не знал. Потому что никто не хотел знать. Он видел, как Минсу смеётся у кулера, приобнимает девчонку из параллели, как его друзья сидят на подоконнике, перешёптываются, строят планы на выходные. Как будто ничего не произошло. Иногда взгляд Минсу скользил по Чимину. Без страха. Без вины. Только лёгкое, почти скучающее презрение. Как будто он смотрит на ненужную вещь, которую давно пора выбросить. И Чимин каждый раз замирал. Потому что ничего не мог. Он знал: никто не поверит ему. Ни один взрослый. Ни один учитель. Потому что семья убита горем, потому что в справке написано “суицид”, потому что нет ни доказательств, ни свидетелей. Потому что слишком больно разбираться, и удобнее промолчать. Чимин молчал. Потому что если он заговорит, он сломается окончательно. Юнги не подходил. Не вмешивался. Но видел всё. Он сидел в последнем ряду и краем глаза замечал, как Чимин опускает голову при звуке чужого смеха. Как медленно ест в столовой, едва касаясь ложкой еды. Как руки дрожат, когда он открывает тетрадь, и как однажды — просто сидел в коридоре, сжавшись в ком, пока за стеной кто-то хохотал и пинал мяч. Юнги не знал, что сказать. Слова были бессильны. Когда их взгляды всё-таки пересеклись, в классе или коридоре, Юнги смотрел на него в упор. Молча. Хмуро. Но не как остальные. В его взгляде была злость. Злость на всё — на школу, на Минсу, на родителей, на этот город, где никто ни за что не отвечает. Злость — потому что все живут дальше, а Чимин умирает. Медленно. Каждый день. И никто этого не замечает. ***** Юнги не спешил домой. Дорога казалась длиннее обычного, будто асфальт тянулся под ногами, а вечернее небо становилось всё тяжелее. Он засунул руки в карманы куртки, ссутулившись под давлением усталости и мыслей, которых становилось слишком много в голове. Он никогда не помнил мать — только обрывки: мягкие пальцы, запах трав, чей-то голос, поющий вполголоса. Всё исчезло слишком рано, оставив после себя зияющую дыру, о которой никто не хотел говорить. Отец… если можно было назвать этим словом мужчину, который шатался по району, прося на бутылку, и раз в месяц кричал под окнами, пока его не уводила полиция. Он не жил с ними. Не интересовался. И Юнги уже давно не считал его частью своей жизни. Жили они с бабушкой скромно. В маленькой квартире, где всё было простым и почти с износом. Иногда казалось, что стенам не хватает ещё одного слоя краски, чтобы скрыть следы времени. Но именно здесь, в этом скромном доме, бабушка была единственным человеком, кто по-своему старался держать его на плаву. Юнги вырос без поблажек. С детства над ним издевались — дети в школе, в дворе, на улицах — они не давали ему покоя. Но он не позволял сломать себя. Научился драться, научился не показывать слабость. Он молчал, был тихим и отстранённым, но в груди всегда жгла стальная решимость — никто не сможет сделать его жертвой. Осталась бабушка. Госпожа Мин. Вечно недовольная, вечно бурчащая, но… его бабушка. Она растила его одна. С первого класса заставляла мыть руки до костей, выучить таблицу умножения, не шляться после восьми и ни с кем не “водиться”. Она редко обнимала, никогда не говорила “я тебя люблю”, но он чувствовал её заботу в чётко выглаженной форме, в лекарствах, которые стояли на столике, в том, как она всегда ставила перед ним еду и ждала, пока он доест. Когда он вошёл в квартиру, та встретила его тишиной и запахом старой древесины. Она сидела у окна, с повязанной тёплой шалью, и щёлкала счётами, что-то проверяя в своём маленьком блокноте. Увидев его — прищурилась. — Ты опять весь в синяках, — холодно заметила она, не отрывая взгляда от рук. — В драке? Юнги молча стянул куртку и повесил её. — Споткнулся, — буркнул он. — Споткнулся? Где, на лице? Он не ответил. Прошёл мимо, будто не услышал, и открыл холодильник, проверяя, осталась ли ещё лапша. Бабушка тяжело вздохнула и с глухим стуком захлопнула блокнот. — Ты думаешь, я дура старая? Думаешь, я не вижу, что ты снова суёшься в чужие проблемы? Он сел к столу, потирая запястье. Плечо саднило — после драки прошло всего неделя. — Не твоё дело. — Моё! Моё, пока ты не вернёшься в дом в гробу! — её голос сорвался. Потом, будто вспомнив, что не хочет быть слабой, она смолкла и села обратно. Повисло молчание. Из часов на стене вылетела птичка, громко каркнув шесть раз. — …Ты ведь знаешь, какой день на следующей неделе? — вдруг спросила она тише. Юнги чуть дёрнулся, но не обернулся. — Просто вторник. — Глупый мальчишка, — фыркнула бабушка. — Суп из водорослей я всё равно приготовлю. Не потому что праздник, а потому что ты всё равно останешься моим внуком, хоть и упрямый, как тысяча чертей. Он опустил взгляд. Иногда она говорила такие вещи. Мало. Сухо. Почти не глядя на него. Но именно эти моменты заставляли его внутри дрогнуть. Он не умел отвечать на тепло. Не знал, как с ним обращаться. Поэтому просто промолчал. Но в груди что-то кольнуло. Он уже собирался уйти в свою комнату, когда телефон в кармане завибрировал. Экран осветился коротким сообщением: «Привет, приходи в наше место. — Чонгук» Юнги долго смотрел на эти слова, не двигаясь. Лицо его ничего не выражало. Но брови сдвинулись чуть ближе, в уголках глаз проступило напряжение. Он не сказал бабушке ни слова. Просто тихо встал, накинул куртку и ушёл, пока она что-то бурчала себе под нос, не замечая, как его спина снова становится прямее, а взгляд — опасно сосредоточенным. ***** Бар был полупустой. Местные уже разошлись или спились. Над стойкой висела тусклая лампа, одна из тех, что моргают, но так и не перегорают — будто сама жизнь в этом городе. За угловым столом — четверо. Юнги, Чонгук, Намджун и Хосок. Их компания всегда собиралась здесь, когда надо было проветрить голову. Или наоборот — забыться. — Так этот дурак реально решил слинять в Сеул с двумя чемоданами? — спросил Хосок, делая глоток. — Думает, что там на него карьера напрыгнет с улицы? — Он даже от мамки не съехал, — фыркнул Намджун. — Ну да, конечно, столичный продюсер уже выехал за ним в пригород. Они оба смеялись, подначивали друг друга, цеплялись за шутки — чтобы заткнуть тишину. Юнги молчал. Он сидел, как камень: не поддавался на разговоры, не смеялся. Только пил. Он уже давно выпил своё первое пиво и сейчас допивал второе — медленно, как будто оно имело вкус. Чонгук изредка поглядывал на него, теребя салфетку в руках. Внутри всё ныло. Это был не просто плохой день. С тех пор как умер брат Чимина — всё стало… другим. Бесцветным. Чувство вины съедало его. — Я на улицу. Покурю, — глухо сказал Юнги и поднялся. Он не спрашивал — просто вышел. Дверь за ним чуть скрипнула и затворилась. — Он всегда так… — пробормотал Хосок. — Он сейчас — вообще не он, — ответил Намджун, подбирая пустую кружку. — И кто его осудит? Разговор постепенно перетёк в бытовое — кто где подрабатывает, у кого мать снова ругается, когда кто сдаёт экзамен. Хосок угорал с какого-то учителя, имитировал голос, Намджун ржал, закатываясь. Минут через семь Намджун кивнул: — Ща, я в туалет. — Я с тобой, — сказал Хосок и потянулся. Чонгук остался один. Он ещё пару раз дернулся — проверить телефон, глянуть в окно. Потом сел обратно. Он взглянул на дверь. За ней было темно. Юнги всё не возвращался. Чонгук сидел, будто на иголках. Пальцы нервно постукивали по стакану, взгляд бегал от телефона к двери. Он уже проверил время — прошло почти двадцать минут. Юнги не курит так долго. Никогда. Он встал, собираясь выйти, но не успел сделать и двух шагов, как у стойки к нему повернулась женщина с тёмными кругами под глазами и выражением вечной усталости. — Ты куда? — хрипло спросила она. — Оплата вперёд, милок. — Я на секунду! Я щас… — Не выйдешь. Мы уже пару раз так пиво теряли. У нас тут не бесплатно. Он застонал, обернувшись на дверь, снова на неё — будто мог ей взглядом объяснить, как горит всё внутри. Но она стояла, как стена. Протянула руку — жди. Бар располагался чуть выше уровня земли, и через запотевшее стекло он мог видеть улицу. Он подошёл ближе, утер рукавом мутную плёнку — и застыл. Сначала прошёл Минсу. Пьяный, шатающийся, с девчонкой на шее. Ржал, что-то кричал друзьям, те хлопали его по плечам и разбредались в разные стороны. Минсу пошёл один. Куда-то вдоль улицы, в сторону тёмного переулка. И буквально через пару минут, не глядя ни на кого, не прячась — за ним пошёл Юнги. Молча. Как тень. Как холодный ветер, что идёт за тобой по пятам, когда ты не оглядываешься. У Чонгука в груди что-то опустилось. Всё стало ясным. Он вскочил со стула и метнулся к туалету. — Намджун! Хосок! — распахнул дверь так, что она ударилась о стену. — Заплатите за выпивку! Юнги сейчас дел наделает! — Что? — Намджун даже не успел застегнуть ширинку. — Потом! — Чонгук уже исчезал за дверью. На улицу он выскочил, как будто горел. Холод ударил в лицо, но не остановил. Он побежал. В том же направлении, куда ушёл Юнги. Куда ушёл Минсу. ***** Ночной воздух будто царапал кожу. Было прохладно, но тело Юнги будто лихорадило изнутри. Он стоял у стены, вжавшись плечом в бетон, будто пытался вдавить себя в него, затушить нервный дрожь, что копился в мышцах. Он курил быстро. Не для вкуса — чтобы занять руки, чтобы не сломать что-то рядом. Глаза — тёмные, тяжёлые, смотрели прямо перед собой, в пустой переулок, как будто там кто-то был. Но нет — там никого. Только смятые коробки, капающая вода из металлической трубы и мерцающий фонарь, мигающий, как старый глаз. Юнги дышал глубоко. В голове — тишина. Не потому что спокойно, а наоборот. Тишина — потому что если дать звуку выйти, будет взрыв. Когда он был младше, над ним издевались. За старую куртку, за тишину, за сжатые кулаки. Тогда он молчал, а потом — дрался. Дрался, чтобы больше не смеялись. С тех пор так и осталось: если молчит — лучше не трогать. Затянулся снова — глубоко, как будто хотел втянуть в себя весь злой мир. Потом выдохнул — резко, почти с рычанием. Вдох. Выдох. Как перед ударом. И тут — смех. Пьяный, громкий, как пощёчина. Он не сразу обернулся. Сначала глаза дёрнулись в сторону звука, потом повернулся всем телом. Четверо. Дерутся, шутят, хлопают друг друга по плечу. Минсу — в центре. Улыбается. Обнимает какую-то девчонку. Без синяков. Без страха. Без угрызений. Просто живёт. Юнги выкинул сигарету в сторону, не потушив, не глядя, как она загорелась в траве. Сжал кулаки в карманах куртки. Пальцы хрустнули. Гнев пришёл не вдруг. Он не вспыхнул, он встал изнутри — медленно, как старый пес, поднявшийся на лапы. Тёплый, тяжёлый, знакомый. Он не пошёл сразу. Ждал, пока Минсу останется один. Пока весёлая компания свернёт в переулок, оставив его одного под уличным фонарём, на границе света и тьмы. И тогда — пошёл. Ровно, медленно, как тень. Ни звука под подошвами. Только дыхание — выровненное, нарочито спокойное. Но мышцы были натянуты, как струны. Он даже не пытался себя остановить. Минсу уже свернул к променаду. Река, бетон, ветер и несколько ржавых скамеек. Там не бывает свидетелей. Только отражения. Ночной воздух сдавливал грудь. На променадах у реки было темно и тихо — слишком тихо, чтобы не слышать собственное дыхание. Юнги не шел, он шел к своей цели как буря — холодная и безжалостная. Минсу не заметил, как к нему подошёл Юнги, как хищник подкрадывается к добыче. — Ты думал, сможешь сбежать? — прорычал Юнги, не давая опомниться. Минсу повернулся, усмехнулся, но в глазах мелькнуло что-то непонятное — смесь пренебрежения и вызова. Он был не из тех, кто боится. Первый удар Юнги прилетел в челюсть, резко и без предупреждения. Минсу пошатнулся, но быстро отплатил — резко, в живот, но Юнги был готов. Они сошлись в жестокой борьбе, каждый удар отдавался эхом в ночи. Юнги бил без пощады. Он не думал о том, что могло быть позже, он просто выбрасывал всю боль, все обиды, всё накопленное в этом жестоком мире. Минсу хрипел, плевался кровью, старался защищаться, но удары сыпались как ливень. Их дыхание было тяжёлым и резким, звуки борьбы разносились по пустому променаду. В самый разгар драки внезапно раздался голос. — Юнги, стоп! — кричал Чонгук, выбегая из тени. — Ты его убьёшь! Юнги резко отстранился, тяжело дыша, глаза горели, но вглядывались в лицо друга. Минсу опирался на землю, пытался подняться, но едва держался на ногах. Юнги шагнул к нему, голос стал тише, но холоднее: — Пойдёшь в полицию и признаешься, что сделал с братом Чимина. Или я сделаю так, что тебе не отвертеться. Минсу приподнял голову, глаза блестели лживой уверенностью: — Я расскажу всё, что хочешь услышать в полиции. Правда. Только отпусти меня. Юнги разворачивается к Чонгуку, чтобы решить дальнейшие действие. Но резко слышит крик друга: — Юнги, сзади! Тот повернулся и увидел, как сзади, летит бутылка. Минсу со всего размаху разбил о голову Юнги. Стекло разлетелось, глухой удар прозвучал в ночи, будто треснула чья-то кость. Юнги покачнулся, сделал шаг назад. Всё затрепетало перед глазами, заложило уши. Минсу стоял с широкой, жестокой улыбкой, глаза сверкали безумцем. — Лучше я тебя убью, чем пойду в полицию, — холодно прошипел он, замахиваясь осколком бутылки в живот. Он едва успел обернуться, как острый обломок бутылки в виде розочке — вонзился ему в живот. Боль была острой, с отголоском металла внутри тела. Воздух вырвался сквозь зубы — выдох без звука. Юнги зажал рану рукой, согнулся, едва не упал на колени. Чонгук рванулся вперёд, но остановился — ноги будто приросли к земле. Он не мог — не смел вмешаться. Это была не его драка. Не его кровь. Он дрожал. Минсу занёс розочку снова — теперь уже в сторону шеи, грудной клетки — всё равно куда, лишь бы окончить. Но Юнги, в последний момент, собрав все остатки ярости, резко толкнул его вбок, почти от себя, всем телом. Минсу споткнулся, потерял равновесие, ступил назад. И полетел вниз по склону. Кувырком, нелепо. Шея, плечо, спина. Потом удар головой о выступающий камень. Чонгук замер. Юнги, пошатываясь, держался за живот и не сводил глаз с тени, что неподвижно застыла у подножия холма. Кровь. Её было не много — но она была. Видна даже в полутьме. — Юнги… — наконец прохрипел Чонгук, подходя ближе. Он подхватил Юнги за локоть, дрожащими руками пытаясь удержать его в вертикали. — Ты… ты ранен… Чёрт… Тот ничего не ответил. Только смотрел — на Минсу. Никаких эмоций. Минсу лежал неподвижно, кровь медленно растекалась под его головой тёмным пятном. Свет от фонаря едва касался его тела, как бы не решаясь высветить всю правду. — Что… — прошептал Чонгук. — Что мы натворили?.. Он стоял в ступоре, вцепившись в Юнги, будто боялся, что тот исчезнет, упадёт, развалится прямо сейчас. Ответа всё ещё не было. Только дыхание. И кровь. И тишина. ***** Мерцающие лампы гудели над головой, будто жаловались на необходимость освещать происходящее. Комната была холодной, несмотря на лето. Пыль витала в воздухе, запах сырости, кофе и прокуренной формы въедался в кожу. Юнги сидел, чуть согнувшись, руки сжаты на коленях. Рубашка насквозь промокла от крови в области живота — рану уже перебинтовали, но боль не утихала. Он не стонал, не просил воды, не говорил ни слова — просто сидел. Словно камень, который всё равно никто не поднимет. — Всё ясно, — выдохнул один из офицеров, щёлкая авторучкой, — парень с проблемной семьёй, вечно вляпывается в драки, школа на него жаловалась… и вот, пожалуйста. Искал, где выпустить пар. Нашёл. Второй, полноватый, хмыкнул: — Слушай, а ведь совсем не удивительно. Мать давно умерла, отец спился и исчез, а бабка — с онкологией. Такие случаи не удивительны. — Суд назначим, по статье протащим. Всё гладко, начальство будет довольно. — А что с тем вторым? — лениво спросил один. — Кто, Чонгук? — второй офицер даже не поднял головы от рапорта. — Его не трогаем. Папаша уже договорился. — Сам позвонил? — Сам. Даже не стал оправдываться. Просто сказал, что в истории есть кто-то, кто «более подходящий» для ответственности. И знаешь, я даже согласен. Юнги молчал. Он всё слышал. Каждый глухой удар слова — будто удар сапога в грудь. Чонгука даже не допросили. Даже не позвали внутрь. Он стоял за стеклянной перегородкой — бледный, напряжённый. Его руки дрожали в карманах, взгляд был приклеен к полу. Он всё понимал. И ничего не сделал. — И, кстати, — сказал один из офицеров, вставая, — теперь в рапорте есть свидетельство, якобы ты кричал, что хочешь убить Минсу. — Но я… — Юнги попытался, но язык будто прилип к нёбу. — Ты сам дал нам это оружие, парень, — усмехнулся второй. — Эмоции — доказательство в суде. А у тебя их через край. И тут пришёл третий. Старший. Тот, у кого всегда был голос громче всех. Он вошёл, посмотрел на Юнги, и, не сказав ни слова, положил на стол запечатанный конверт. — Решили. Он пойдёт под статью. Несовершеннолетний, да, но случай серьёзный — потерпевший будет инвалидом. Надо показать пример. — А Чонгук? — Его не было. — Но он… — Его. Не. Было. — холодно повторил старший. Юнги сжал зубы. Даже боль в боку не вытягивала столько злости, сколько эти три слова. «Его не было». В городе, где правда определяется не фактами, а связями — он и правда отсутствовал. За стеклом Чонгук прижал лоб к стеклу, словно это поможет хоть как-то разделить их. Он выглядел так, будто хотел войти. Сказать. Признаться. Но не вошёл. — Всё готово. До суда парень под домашнем арестом. — Да пусть, — сказал кто-то. — Всё равно ему никто не поможет. И так держится неплохо, не плачет хотя бы. Они смеялись. Шутки, как плевки. Юнги опустил взгляд. Это город, в котором плакать стыдно. А говорить — бесполезно. Полицейские уже уходили, кто-то шутил, кто-то обсуждал, где взять лапшу. Один за другим исчезали за дверью, оставив Юнги одного в комнате, где пахло ржавчиной и предательством.Это был город, где виноват всегда тот, кто не может дать сдачи. И если ты не сын врача, не друг полицейского, не отпрыск бизнесмена — ты уже проиграл. ***** Дом был тихим. Слишком тихим. За окном скрипели ветки, и где-то вдалеке лаяла собака. Чонгук снял кроссовки у входа, будто боялся разбудить несуществующих людей. Дом был пуст — как всегда. Только свет в кабинете отца тёпло просачивался в коридор, как будто приглашал… или предупреждал. Он шёл мимо, собираясь подняться наверх. Но замер. Голос. Приглушённый, но знакомый. Телефонный разговор. — …не надо волноваться, мы уже всё уладили. Да. Пауза. — Конечно, на Мин Юнги. Он же и раньше был проблемным. Его бабка — никому не нужная старуха, семья — сплошной отчёт по несчастьям. Голос отца был холодным, как лёд в стакане дорогого виски. — А мой сын там просто оказался рядом. Никто его даже не видел. Вы сами понимаете — у нас тут тонкая ситуация. Новая пауза. Длинная. — Спасибо. Передам вашей жене лекарства, как обещал. Хорошего вечера. Щелчок. Гудки. Чонгук стоял в тени лестницы, прижавшись спиной к стене. Он не дышал. Даже не пытался понять, что чувствует. Он просто… слушал. Юнги. Он видел его в участке. Видел, как тот смотрел на стол, будто под ним чья-то могила. Видел, как ни один взрослый не стал защищать его. А теперь всё стало окончательно ясно. Это не полиция решила — это его отец решил. “— Он же и раньше был проблемным.” Так просто. Одно предложение — и человек стал виновным. Одно предложение — и его жизнь ушла под суд. А он Чонгук — молчал. Он поднялся по лестнице медленно. Ни звука, ни крика, ни слёз. Он просто лег в постель, не включая свет. Лёг, уставившись в потолок, который в темноте выглядел как глухой купол. Словно камера. Словно клетка. Чонгук вдруг понял, что завтра, в школе, не сможет смотреть Юнги в глаза. И не потому что боится. А потому что не имеет на это права. ***** Звенит звонок, но никто не торопится говорить. Чонгук сидел у окна, держа в руках ручку, которой не писал уже минут десять. Он косился в сторону — на Чимина. Тот сидел, почти не двигаясь, подбородок опирался на ладонь. Взгляд — пустой, будто он всё ещё не вышел из той ночи. Вся школа уже знала. Но Чимин — нет. Он не знал, что Юнги хотели посадить. Не знал, что сейчас — всё станет другим. Резкий хлопок двери. Кто-то вздрогнул. Кто-то тихо хихикнул. И кто-то перестал дышать. Вошёл Юнги. Он был тот же, но другой. Черные волосы чуть растрепаны, тень под глазами стала глубже, чем обычно. Он шёл медленно, будто не в класс, а по залу суда. Класс провожал его взглядами — кто с насмешкой, кто с леденящим любопытством. Он не смотрел ни на кого. Просто сел на своё обычное место у стены — и, положив голову на руку, закрыл глаза. Всё. Чонгук почувствовал, как мурашки ползут по шее. Он бросил взгляд на Чимина. Тот сидел за два ряда впереди, напряжённо вглядываясь в Юнги, как будто пытаясь понять: что происходит? Дверь снова открылась — вошла учительница. Секунду она была сосредоточена на журнале. Но потом подняла глаза — и остановилась. — Мин Юнги? — голос у неё поднялся чуть выше обычного. — Ты что тут забыл? Юнги не пошевелился. — Ты отстранён от занятий. И до окончания разбирательства в школе появляться не имеешь права. Молчание. Кто-то в классе тихо усмехнулся. Кто-то снова перестал дышать. Юнги не реагировал. Он всё так же лежал на руке, будто спал. — Что, язык проглотил? Или думал, тебя здесь ждут с хлебом-солью? Учительница скрестила руки на груди. Тишина становилась вязкой. Юнги медленно поднялся. Стул скрипнул, как в старом фильме перед дракой. Он резко схватил свою сумку, держа её за одну лямку, и направился к двери. И вдруг — — Если Юнги уходит… — раздалось из середины класса, — …тогда я тоже. Это был Чонгук. Он встал, прямо, без колебаний. Все обернулись. Даже Юнги — он остановился на секунду у выхода. Учительница прищурилась: — А вот это уже шантаж. Думаешь, мне важно, кто твои родители? Напоминаю: я — учитель, все остальное меня не интересует. Чонгук молча взял рюкзак. Сердце билось громко. В груди не было ни страха, ни героизма. Только несправедливость, как гвоздь под ногтем. Он бросил последний взгляд на Чимина. Тот всё ещё сидел на месте, как будто что-то пытался осознать. В глазах — растерянность, даже не гнев. А потом Чонгук вышел вслед за Юнги. И дверь за ними захлопнулась. На улице пахло сырой листвой и бетоном. Солнце резало глаза, и всё казалось чересчур настоящим. Юнги шёл впереди, чуть опустив голову. Плечи — напряжённые. Ремень сумки соскальзывал с плеча, но он не поправлял. Чонгук — в двух шагах позади. — Юнги, — тихо сказал он, — подожди. Тот не остановился. — Я… Я реально не знал, что отец… Юнги остановился. Не обернулся. Просто встал на секунду, будто решил — ответить или нет. Потом сделал шаг и пошёл дальше. Чонгук догнал его, шагал сбоку, чуть сзади, пытаясь заглянуть в лицо. — Я поговорю с ним. Клянусь, Юнги. Я всё объясню, он… он не может просто так… — Не может? — Юнги хмыкнул. Первый звук за всё это время. — Смешно слышать это от тебя. Чонгук опустил глаза. Слова путались. — Я не хотел, чтобы всё так вышло. Я вообще… если бы я тогда хоть что-то… — Но ты не сделал, — перебил Юнги, не глядя. — И не сделал не потому что не мог. А потому что не хотел. Чонгук замер. — Я что-нибудь придумаю, — глухо сказал он, почти себе под нос. — Я найду способ, я… не позволю тебе одному всё это нести. Юнги резко остановился. Повернулся. На лице не было злости. Только… какая-то усталость, глубокая, как яма. И будто тень грустной насмешки. — Придумаешь? — он качнул головой. — Чонгук… Ты хороший друг. Был по крайней мере. Молча развернулся. И ушёл. Не оборачиваясь. Не прощаясь. Как будто всё уже было сказано. Чонгук остался стоять посреди пустой улицы. Только листья крутились в воздухе, и вдалеке лаяла собака. ***** С детства он знал — «не подводи». Это было первое правило в их доме. Ты лицо семьи. Твоя ошибка — позор отцу, разочарование матери. — «Что скажут люди?» — было весомее, чем — «Как ты себя чувствуешь?» Чонгук научился молчать. Не дергаться. Быть вежливым. Правильным. Не вмешиваться, если не просили. Даже если внутри всё горело. Когда ему было девять, он увидел, как на Юнги напали старшие мальчишки. Юнги сопротивлялся как мог — шипел, плевался, кричал. А Чонгук бросился помочь. Без плана, без мыслей. Просто… по-человечески. После того случая, когда Чонгук вмешался и помог Юнги отбиться от старших, между ними что-то незаметно щёлкнуло. Как будто мир сказал: «Теперь вы свои». Они не стали сразу лучшими друзьями. Не было торжественного обмена браслетами или клятв «навсегда». Просто Юнги сел с ним рядом на следующий день. И отодвинул ему шоколадный батончик, не спрашивая. А Чонгук улыбнулся — по-настоящему. Так всё и началось. Со временем они стали держаться вместе.Порой Юнги защищал Чонгука от насмешек за «хорошее поведение» — быстро, резко, с язвительным словцом. А Чонгук — знал, когда просто стоять рядом. Без слов. Иногда молчание поддерживает сильнее, чем сто выкриков. Они были разными, но в этом и был смысл. Чонгук умел сдерживаться, когда всё горело — а Юнги был тем, кто поджигал первым. Юнги дрался, Чонгук — вытаскивал его из-под последствий. Бывали моменты, когда Юнги задирали. А Чонгук просто стоял в стороне. И Юнги… понимал. Он видел, как тот смотрит. Видел напряжённые пальцы, стиснутые челюсти. Знал, как семья Чонгука ломала его изнутри. Поэтому не злился. Не спрашивал: «Почему ты не вмешался?» Потому что их дружба — не про всегда спасай, а про я рядом, даже если не могу. Он влетел домой в порванной рубашке. И впервые за долгое время — с настоящим чувством, что сделал правильно. Но отец смотрел на него как на грязь. — «Ты представляешь, как это выглядит со стороны?» — тихо сказал он. — «Мой сын в уличной драке. Позор.» Чонгук молчал. Тогда впервые понял, что неправда — это не только ложь. Иногда — это молчание. Но тогда он выбрал — молчать. Как выбирал это снова и снова. Всё словно выцвело. Школа стала серой. Шумы в классе далекими. Даже смех одноклассников, обычно глупый и громкий, теперь раздражал. Был… неуместным. Чонгук сидел на своем обычном месте у окна. Иногда смотрел туда — куда-то вдаль, туда, где туман сливался с горизонтом, а мысли… уходили в никуда. Юнги он почти не видел. Лишь однажды — мельком, в коридоре. Тот проходил мимо, будто мимо стены. Как будто Чонгука просто не существовало. Он пытался заглянуть к нему домой. Поднялся по знакомым ступеням.Постоял у двери. Постучал. Но в ответ была только тишина. И за дверью — ни звука, ни дыхания. Как будто дом стал пустым. Он думал поговорить с Чимином — но тот ходил с опущенными плечами, сломленный, будто жизнь забыла про него. Иногда Чонгук подкладывал ему в тетрадь аккуратно переписанные конспекты. Просто чтобы… хоть что-то. Хоть как-то искупить. ***** Вечером, спустя несколько дней, он сидел с Хосоком и Намджуном в пустой аудитории. Они зависли там после уроков — без цели. Просто чтобы не быть дома. Чтобы быть вместе, пока внутри всё рушилось. Хосок что-то чертил на парте, будто хотел стереть мысли. — Всё это… чертовски неправильно, — сказал он. — Юнги — не виноват. Все знают. Но всем плевать. Намджун сидел напротив, руки сложены перед собой, взгляд — прямо на Чонгука. — Ты ведь был там. — … — Чонгук. Ты мог бы дать показания. Тот не ответил. Просто смотрел в одну точку на столе. Словно там было что-то важное, что держало его от падения. — Это не для Юнги даже, — продолжил Намджун. — Это… для тебя. Ты же сам себя сожрёшь, если промолчишь. Тишина.Чонгук лишь медленно, почти незаметно, отрицательно кивнул. Губы прикусил до белизны. В глазах — не слёзы. Слёзы можно вытереть. В глазах — страх. И стыд. За то, что он до сих пор сидит тут. Дышит. А Юнги — там, в одиночестве. Под приговором. Но он не мог. Словно что-то сжимало горло. Оковы, закованные ещё в детстве. Он не мог даже вскрикнуть, когда душа рвалась на части. Намджун тяжело вздохнул. Хосок ничего не сказал. Только отвёл взгляд. А за окном на город опускалась ночь. Серая, как всё, что здесь происходит. Без звёзд. Без света. Без правды. ***** Зал был душным, несмотря на кондиционеры. Воздух будто застревал в лёгких. На задних лавках тихо сидели несколько человек, в основном родители других учеников, пара журналистов и те, кому просто было интересно посмотреть на очередное «падение». Юнги стоял в центре. Руки скованы. Плечи прямые — упрямо прямые, несмотря на усталость. На щеках уже не дрожали слёзы — только кожа под глазами чуть отекла. Слева от него сидела его бабушка. Сутулая, дрожащая. Смотрела на него, но не с надеждой — с болью. С той самой тихой болью, которую носят в себе старики, когда внезапно чувствуют, что не смогли воспитать правильно. Или, хуже того — что система сломала то, что они так долго оберегали. Юнги не встречался с ней взглядом. Он смотрел в зал. Искал. Сначала глазами — потом душой. Где ты, Чонгук?..Судья что-то говорил. Длинные формулировки. Прокурор звучал слишком уверенно, защитник — слишком тихо. Юнги продолжал смотреть в сторону дверей, в надежде увидеть: может быть, он всё-таки придёт? Может быть, хоть на секунду войдёт и… просто встретится глазами? Но суд близился к концу. А дверь так и осталась глухо закрытой. Юнги медленно опустил голову. Больше не ждал. Судья обронил формулировку: — Обвиняемый Мин Юнги признаётся виновным в умышленном причинении тяжкого вреда здоровью. С учётом несовершеннолетия и частичного признания вины — приговорён к пяти годам лишения свободы в учреждении для несовершеннолетних. С возможностью условно-досрочного освобождения за хорошее поведение по решению комиссии. Тишина. Даже журналист не щёлкнул камерой. Юнги не дрогнул. Просто сжал пальцы на наручниках. А потом — крик. Он обернулся, и увидел, как бабушка рухнула на колени, вцепившись руками в край скамьи. — Юнги, нет… нет… — шёпот переходил в горечь, в стон. — Он не такой… Он же… мой мальчик… вы не можете… Судебные приставы уже поднялись. Один осторожно потянул бабушку под руку, другой — дотронулся до Юнги. Он не сопротивлялся. Только раз посмотрел на бабушку. Долго. Молча. А потом отвёл взгляд. Навсегда, как ему тогда казалось. ***** Он не должен был дрожать — но пальцы не слушались. Чонгук стоял в дверях школы, глядя на экран телефона: время. Суд должен был уже закончиться. Он знал это всё утро, всё утро колотясь внутри, всё утро проклиная себя за то, что не пошёл туда, не встал рядом, не заговорил. Он знал, что опоздал — но, чёрт возьми, не мог больше сидеть и ничего не делать. Байк — старый, ржавый, стоял возле соседнего дома. Чонгук схватил шлем, не разбирая чей он, просто сел и рванул с места, чуть не свалив мопед в первый поворот. Асфальт мелькал, как кадры из плохого сна. Светофоры, прохожие, крики — всё мимо. Всё туманом. Он приехал слишком поздно. У здания суда стоял автобус с решётками. Двери уже были закрыты. Машина начала движение. — Юнги! — выдохнул он, бросаясь к ней. Он обогнал автобус, подкатил к его левой стороне, развернул байк наперерез и, не думая, встал прямо перед окном, где мог бы сидеть Юнги. Стучал. Сильно. С кулаками. — ЮНГИ! Я ЗДЕСЬ! — Прости… пожалуйста, прости меня… я… За стеклом — тень. Юнги сидел, как и прежде: ровно, тихо, будто окаменев. Он даже не повернул головы. Смотрел вперёд. Молча. Механически. Чонгук стучал снова. Слёзы текли, он даже не замечал. — Ты слышишь меня?.. Я пришёл!.. Я… я не знал, как… Я испугался… Но стекло между ними было не только стеклом. Это была стена. Стена предательства. Юнги не двинулся. Он просто моргнул, и его взгляд остался устремлён вперёд. Автобус поехал дальше. Чонгук остался стоять посреди дороги, с дрожащими руками, с криком в горле, который так и не смог сорваться наружу. С этого момента их дружбы больше не было. Были только остатки — воспоминания, из которых он теперь не мог ни сбежать, ни себя простить. ***** Дверь хлопнула с такой силой, что с полки в прихожей упала чья-то рамка. Чонгук не заметил. Он, задыхаясь от ярости, влетел в кабинет отца — высокий потолок, кожа, деревянный стол, и всё та же мертвая тишина, в которой тот всегда сидел, спиной к двери, глядя в окно. — Ты знал. — голос Чонгука был сорван, но яростный. Отец не обернулся. — Ты знал, и всё равно ничего не сделал. Тишина. — Юнги посадили! Он сидит за то, что просто пытался добиться правды… — Хватит. — голос отца был тихим, но резким, как удар по лицу. — Даже не вздумай на повышенных тонах говорить. — Нет, я буду говорить, ты будешь слушать! — Чонгук шагнул ближе, кулаки дрожали. — Ты уничтожил его! Он тебе ничего не сделал, он… он был моим другом! Отец медленно поднялся со своего кресла. Обернулся. Холодный взгляд. Ни гнева, ни стыда. Только разочарование. — Ты смеешь кричать на меня из-за этого грязного отброса? — Он сделал шаг к Чонгуку. — Ты действительно думаешь, что такой как он — что-то значит? — Он человек! — выкрикнул Чонгук. — Он пытался помочь, когда все остальные отворачивались! А ты?.. Ты просто сдал его. За что? За что ты это сделал?! ЩЕЛЧОК. Открытая ладонь отца с размаху ударила Чонгука по лицу так, что тот отшатнулся и упал, сбив локтем настольную лампу. Комната вздрогнула от звона разбившегося стекла. Чонгук лежал на полу, прижав руку к щеке, не веря в происходящее. Он смотрел снизу вверх — и впервые видел настоящего своего отца. Не «уважаемого человека». А человека, который продал справедливость ради собственной репутации. Отец стоял над ним, глядя сверху вниз. — Не позорь меня, щенок. — Его голос был ледяным. — Сиди тихо. Как ты сидел всё это время. Как тебя учили. Он отвернулся, пошёл обратно к столу. — Такие, как Юнги, — это глина. Их нужно мять, ломать, подгонять. Чтобы из них ничего не выросло, что потом напомнит людям про грязь. — Ты… чудовище, — прошептал Чонгук, и сам удивился, что сказал это вслух. Отец даже не обернулся. Чонгук медленно поднялся с пола. Губа пульсировала от боли, но он не вытер кровь. Просто вышел, не хлопнув дверью. Тихо, как учили. Но внутри… внутри что-то окончательно надломилось. Впервые — не перед чужим, а перед родным человеком. ***** Дверь закрылась за его спиной глухо, беззвучно — почти вежливо. Металл щёлкнул, как точка в приговоре, который уже отбылся. Юнги не обернулся. Он стоял у границы — где высокий забор с колючей проволокой остался за спиной, а перед ним простиралась свобода, слишком широкая, слишком тихая и не по-настоящему тёплая. На плечи легло утреннее солнце, но не согрело. Он выдохнул, как человек, нырнувший в воду и слишком долго не мог всплыть. Лёгкий туман расплывался в его дыхании, и на секунду казалось, будто он всё ещё в той камере — с серыми стенами, без часов, без времени, без будущего. В руках он держал прозрачный пакет: старая куртка, изношенные кроссовки, блокнот с вырванными страницами, дешёвый кнопочный телефон. Никто не ждал у ворот. Никто не позвал его по имени. Сегодня ему исполнилось двадцать. И он встретил свой день рождения на холодном асфальте, среди чужих лиц, идущих мимо, как будто его не существует. Маршрутка, в которую он сел, ехала медленно. За окном — всё те же улицы, всё та же пыль на стекле, только Юнги будто не узнавал ничего. Мир как будто прожил два года без него и успел забыть, каким он был тогда. Юнги сидел у окна, прижав лоб к стеклу. Его отражение смотрело на него чужим, постаревшим взглядом. Глаза стали пустыми, как заброшенные дома. Он вышел на остановке возле старого магазина, где бабушка покупала соевое молоко по акции. На прилавке — упаковка супа из водорослей. Уже готового, разогрей — и ешь. Как будто ничего не изменилось. Он заплатил, молча. Продавщица посмотрела на него с замиранием, чуть приоткрыв рот, как будто узнала. Но не спросила. А он не объяснил. Дом бабушки стоял так же, как и два года назад. Деревянная калитка слегка скрипнула, будто удивилась, что кто-то её открыл. Он вошёл во двор — знакомый запах земли, старой краски и опавших листьев. И снова — ни звука. Только ветер, еле слышный, словно кто-то вздыхал за его спиной. Он снял обувь. Прошёл в кухню. Там всё было на своих местах. Всё. Плита, где бабушка варила свой суп, кружка с цветочками, в которой всегда подавался чай. Даже старые миски на полке покрылись только чуть более плотным слоем пыли. Он поставил суп на стол. Не стал разогревать. Открыл крышку — запах был слабым, неестественным, как будто его готовили не люди, а машины. Он сел. Тихо. Оперевшись локтями на стол. Поднял ложку. Сделал один глоток. И тут же отложил её. Он не мог. Не мог проглотить даже кусок. Горло сжалось. Всё внутри закричало от тишины. Не той, что вокруг, а той, что теперь навсегда с ним. Он смотрел в эту пластиковую чашку, и в ней видел не суп, а каждый день рождения, когда бабушка тянула его за руку, ставила перед ним тарелку, дула на горячий бульон, шутила, что сегодня он должен съесть всё до капли — потому что один раз в году она готовит особенно вкусно. Он помнил, как она трепала его по голове, как смеялась. И как выглядела её улыбка. Теперь там не было никого. И в нём самом — никого. Слёзы хлынули, медленно, предательски. Он не пытался их вытереть. Он сидел с опущенной головой, и они капали в суп — глупо, бесполезно, но как будто что-то отпускали. Он тихо всхлипывал, почти беззвучно. И это не был плач — это было… выдохом всего, что сдерживалось два года. Болью по тому, чего уже не вернуть. Гневом, что не успел. И ужасной, разъедающей тоской по человеку, который когда-то был для него всем. Прошёл год, как бабушки не стало. Он не был на похоронах. Ему не дали даже прощального слова. Теперь он сидел на том самом месте, где когда-то был счастлив. И не осталось никого, кто мог бы сказать ему: «С днём рождения, Юнги». ***** Он не знал, зачем пошёл этой дорогой. Просто шёл — не к дому и не от него. Ноги сами вывели на окраину, туда, где город заканчивался выгоревшей землёй, а асфальт тонул в сухой пыли. Перед ним — простор. Старое поле, которое когда-то принадлежало ферме, теперь заросло бурьяном, колючими кустами и жухлой травой. Земля здесь трескалась, как потрескавшиеся губы у людей, слишком долго молчавших. Солнце висело низко, будто устало. Воздух был густой и вязкий, наполненный горьким запахом полыни, железа и пыли. Где-то вдалеке стрекотали кузнечики, и ветер, будто нехотя, скользил между высоких стеблей травы. Всё было жёлтым — выжженным, усталым, мёртвым наполовину. Всё как внутри него.  Он остановился посреди этого пустого пространства. Только ветер. Только даль, где уже не видно города. И вдруг — шаги. Торопливые, приближающиеся. Он узнал их раньше, чем услышал. — Юнги?! Он не оборачивался. Стоял, будто прирос к земле. Ветер трепал подол его тонкой рубашки. Пыль поднималась клубами у ног. Он просто ждал. — Юнги… — чуть тише. — Это правда ты? Он медленно повернул голову. Чонгук стоял на фоне неба, и солнечный свет падал ему на лицо. Лицо повзрослевшего подростка, слишком чистое для такого пыльного дня. Всё в нём было нетронутое — как будто время для него шло иначе. Юнги молчал. Ни слова, ни жеста. Только взгляд — ровный, неподвижный, как поверхность затопленного карьера. — Я… не знал, что ты уже вышел, — начал Чонгук и тут же опустил глаза. — Я хотел написать, честно. Не знал, что… можно. Или нужно. Всё это время… Юнги кивнул. Медленно, будто ветер качнул его изнутри. — Я думал о тебе, — продолжал Чонгук. — Я всё это время… помнил. Я… — Я знаю, — глухо сказал Юнги. За спиной — поле. Бесконечное, опалённое. За спиной — ничто. Перед ним — прошлое, которое почему-то продолжает говорить. — Прости, — выдохнул Чонгук. — Я был слабым. Тогда, когда нужно было говорить, я молчал. Когда ты защищал — я отвернулся. Когда ты сидел — я ничего не сделал. Юнги снова кивнул. Точно так же — не потому что прощает, а потому что всё это он уже принял. Или пытался. — Ты всё ещё злишься? Ветер чуть усилился, поднимая пыль и суша губы. Юнги посмотрел прямо в глаза Чонгуку. И сказал: — Нет. Я просто больше ничего не чувствую. И в тот же миг — голос. Солнечный, лёгкий, громкий: — Вот ты где! Чимин подбежал к ним, сияя, будто с ним не случалось ничего тяжёлого. Прыгнул на спину Чонгука, руки обвили его за плечи, как будто делали это сотню раз. Смех прозвучал как плевок в лицо этой тишине. Чимин наконец заметил его. И застывший, опустился на землю. — …ты вернулся? Он не ответил. Не потому что не хотел. Потому что уже не знал, зачем говорить. Потому что не знал, нужно ли кому-то, что он вернулся. Они стояли слишком близко. Смеялись слишком искренне. Глаза их были живыми, а воздух между ними — тёплым. Он больше не чувствовал ничего. Ни злости. Ни боли. Только пустоту. Глухую, как это поле за спиной. Безлюдную, как его возвращение. И где бы он ни оказался, куда бы ни пошёл — всё заканчивалось одинаково. Он был не нужен. Он повернулся. Ушёл прочь. И ветер, будто радуясь, только сильнее рванул траву у его ног. ***** Чонгук не сразу понял, когда всё стало серым. Возможно, в тот самый вечер, когда он стоял у окна и не дал показания. Или когда пришла новость, что бабушка Юнги умерла — а он даже не нашёл в себе сил позвонить. Он сдал все выпускные экзамены на отлично, автоматически, без радости. Каждый день был похож на предыдущий, как копия с копии: учёба, книги, отчёты. Он поступил в колледж, связанный с юриспруденцией. Не потому что хотел, а потому что должен был. Чтобы больше никто не чувствовал ту же вину, которую чувствовал он. Чтобы хоть кто-то в этом городе встал на сторону тех, кого обычно никто не слушал. Встал — как не встал тогда он сам. Он почти перестал говорить. Друзья разошлись сами по себе. С тех пор, как он не поднялся тогда на крышу… они будто чувствовали, что в нём что-то треснуло. И Чонгук не пытался это чинить. Он помнил Чимина. Тот всегда казался чуть отстранённым. Его брат был младше и тише, а потом… потом всё пошло по наклонной, быстро, как в плохом сне. Чонгук знал, что Чимин тоже всё помнит. Он не ожидал, что тот подойдёт. Был поздний вечер, кампус почти опустел, а он сидел на лестнице с чашкой дешёвого кофе, и смотрел в телефон, как в пустое зеркало. Когда он услышал шаги, то даже не обернулся. — Чонгук, — голос был тихим, но уверенным. Он поднял голову. Чимин. Он подрос, посерьёзнел. В его взгляде не было прежней легкости — только печаль и решимость. — Я давно хотел поговорить, — сказал Чимин. — Ты… ты всё ещё общаешься с Юнги? Внутри у Чонгука что-то сжалось. Он покачал головой. — Нет. С тех пор, как его посадили… ни слова. Он сам не писал. Я… — он замолчал.  Чимин кивнул. Пауза повисла в воздухе, тёплая и болезненная. — Я так и не поблагодарил его, — сказал он. — За то, что он сделал. Слишком поздно узнал… слишком поздно всё хотел поменять. Они оба молчали. И этот момент — молчание двух людей, потерявших кого-то, кого невозможно вернуть — и стал началом их дружбы. Спустя месяцы они сидели на крыше библиотеки. Город внизу жил своей жизнью — машинально, без лица. Только здесь, рядом, было по-настоящему. Чонгук рассказывал, как проходят лекции по праву, как его всё ещё подташнивает, когда речь заходит о справедливости. Как он не знает, станет ли настоящим защитником — или просто ещё одним человеком в системе. А Чимин смеялся, называя его «самым грустным героем в манхве», и приносил чай в термосе. Они не говорили напрямую, но оба чувствовали: в этом мёртвом городе они были живыми только рядом друг с другом. Между ними не было влюблённости. Не было ни прикосновений, ни намёков, ни тайных взглядов. Только глубокое узнавание боли в глазах друг друга. ***** Он часто ловил себя на мысли, что не помнит, как прошёл тот первый год. Какой была зима. Была ли она вообще. После смерти Хангука всё стало размытым. Невыносимо белым, ослепляющим. Он помнил, как в тот день сидел на полу в коридоре, сжавшись в ком, пока отец бил кулаками в стену, а мать стояла в тишине, с пустым взглядом, будто сердце у неё выпало вместе с телом сына. Потом всё пошло по кругу: больница, таблетки, отчеты, врачи, медсёстры, снова больница. Мать — в лечебнице, отец — в бутылку. А он остался. Один, среди стен, которые пахли заброшенностью. Он ел через силу, вставал потому что надо. Закончил школу, потому что все ожидали, что он её закончит. Без провалов, но и без блеска. Просто…закончил. Словно по инерции. Как будто тело двигалось, а душа отстала где-то позади, замерзла на крыше, в тот день, когда брат сказал: «Прости, что не смог…» — и шагнул в пустоту. Он не знал, зачем жить. Кому нужен мальчик, который не спас собственного брата? Когда отец сказал, что он поступил — что его взяли в юридический колледж, тот самый, где теперь учится Чонгук, — он не сопротивлялся. Ему было всё равно. Хотят, чтобы он учился — будет учиться. Хотят, чтобы он ел — будет есть. Но однажды, уже после поступления, он услышал обрывок разговора. О Юнги. О том, что случилось. Кто-то в курилке проговорился, что парень, сидящий сейчас, «переломал кости Минсу так, что тот до сих пор не может нормально ходить». Он замер. Юнги? Минсу? И чем дальше он узнавал, тем больше сжималось в груди. Юнги… сделал это ради него? Ради Хангука? Он помнил, как тот тогда появился в столовой. Помнил, как перехватил руку хулигана. Помнил его взгляд — усталый, колючий, но живой. И как он просто исчез, оставив после себя гул. А потом… тюрьма. Суд. Статья. И Чимин не знал, где он. Не знал, как написать. Куда. Он не знал даже, имеет ли право. Но время — странная штука. Оно не лечит, но притупляет. Со временем отец стал пить меньше. Начал работать. Иногда даже приносил еду. Один раз — суп из кафе, другой — рис с курицей, сам приготовил, молча оставил на столе. Мама всё так же лежала в тишине, глядя в стену. Он иногда садился рядом, читал ей вслух, хотя знал: она не слышит. Но в этом было что-то… человеческое. Напоминание себе, что он жив. И однажды — он увидел Чонгука. На лестнице, с чашкой кофе, в худи, опустив голову, будто весь вес неба висел у него на плечах. Он подошёл. Не знал, зачем, но сердце вело. — Чонгук. Парень поднял взгляд — и впервые за долгое время в груди что-то дрогнуло. Потому что в этом взгляде он увидел то, что давно не встречал: понимание. Без слов, без прикрас. Чонгук смотрел на него так, будто знал, что значит быть слишком поздно. С того момента стало… легче. Они не стали друзьями сразу. Они не стали смеяться на второй день. Но рядом с ним Чимин снова чувствовал, что не один. Сначала он просто слушал. Потом — начал говорить. А потом — начал улыбаться. Не резко, не ярко — но по-настоящему. Иногда он смотрел на Чонгука — как тот спит за учебником, как морщит лоб, когда не понимает тему, как подаёт ему чай, не глядя, — и думал: «Я не знаю, как ты оказался рядом. Но спасибо». Он всё ещё чувствовал вину. Всё ещё не знал, где Юнги. Но теперь у него была надежда. И имя у этой надежды — Чонгук. ***** Однажды, когда он выгружал ящики с напитками у входа, он услышал приближающиеся шаги. Он не смотрел, кто это — просто продолжал перекладывать банки, пока кто-то не остановился рядом. — …Юнги? — тихо, почти шёпотом, произнёс Чимин. Юнги замер. Пальцы сжались на банке с содовой. Он не хотел поднимать голову. Не хотел ничего слышать. Но тело само по себе отреагировало — медленно, нехотя, он выпрямился и посмотрел в сторону. Чимин стоял неловко, будто не знал, куда деть руки. Его рюкзак висел на одном плече, а свободная ладонь то засовывалась в карман, то выныривала обратно. Он слегка переминался с ноги на ногу, будто стоял на раскалённом асфальте. — Я… — голос дрогнул. — Просто… Спасибо. За тогда. Он не смотрел в глаза, лишь на уровень груди, будто и сам не верил, что говорит это вслух. В уголках глаз запрыгали предательские слёзы — не капли, нет, а скорее тень влаги, которая придавала взгляду почти собачью преданность и вину. — Я поздно узнал, — выдохнул он, чуть сжав плечи. — Про Минсу. Про моего брата. Про… всё, что ты сделал. Он поднял глаза — и в этот момент Юнги увидел, насколько опустошённо выглядел этот парень. Тот самый, что раньше ходил по коридорам с ровной осанкой, сдержанно улыбаясь, — теперь стоял перед ним, будто искал разрешения хотя бы на одно: дышать в его присутствии. Юнги долго не отвечал. Просто смотрел. Молча. — Я не знал, где ты. — добавил Чимин, чуть тише. — Я пытался… — Хватит, — выдохнул Юнги. Не грубо. Просто… устало. Глубоко. Как будто это «хватит» было адресовано не только ему, а вообще всему — городу, судьбе, даже себе. Он отвернулся к ящикам, будто разговор так и не начался. Чимин постоял. Губы его чуть дрожали, но он не сказал ни слова. Только кивнул — почти виновато — и ушёл, медленно, словно надеялся, что его окликнут. Но никто не окликнул. Позже в этот же день в магазин зашёл Чонгук. Юнги, как обычно, стоял у кассы. Чонгук поставил на ленту пачку рисовых чипсов и бутылку чая. Они молчали. — Ты… давно тут работаешь? — спросил Чонгук. — Нет. — коротко. — Понятно. — ещё тише. Юнги отбил чек и протянул сдачу. — Спасибо, — сказал Чонгук, не забирая сразу. — Если ты сюда ходишь, потому что надеешься, что мы снова будем друзьями, — сказал Юнги тихо, не глядя на него, — то не надейся. Чонгук сжал кулак, взял сдачу, кивнул — и ушёл, не сказав ни слова. В ту ночь Юнги не мог уснуть. Он всё думал о двух лицах: Об одном — которое благодарило. И другом — которое всё ещё молчало ***** Серая земля была мокрой после недавнего дождя. Лужицы в углублениях блестели, отражая обрывки облаков. Юнги стоял у низкой, тёмной плиты — в пальцах мял мятое письмо, которое так и не решился прочитать. Он не приходил сюда несколько недель. Слишком многое казалось бессмысленным. Он встал поодаль, не касаясь края могилы. Как будто боялся утопить свои следы рядом с надписью: Мин Сунгхва. «Ты всегда была моим домом» — надпись, которую он сам когда-то выбрал. Сейчас она казалась ему почти издевкой. Он не услышал шагов сразу. Но потом, из-за деревьев, из-за знакомой мягкой походки, появился силуэт. Чонгук. Тот остановился у края тропинки, увидев Юнги. Не пошёл ближе. Просто застыл — руки в карманах, лицо закрытое, почти беззащитное в своей сдержанности. Юнги мельком взглянул на него. Без вражды. Без приветствия. Ветер еле заметно раскачивал ветви деревьев. Сухой лист спланировал между ними, упал на плиту, как будто хотел сказать что-то важное и тихое. Чонгук опустил голову. Постоял. Юнги снова посмотрел на плиту. Потом — на небо. Тяжёлое, бледное, будто выцветшее от постоянной тоски. Он заговорил не сразу — да и не заговорил вовсе. Просто, спустя какое-то время, отошёл немного в сторону, уступая место. Молчание не нарушилось ни словом, но в этом жесте было всё: Я помню. Я не прогоняю. Ты можешь быть здесь. Чонгук подошёл. Молча. Встал рядом. Не слишком близко — не вровень, не на равных, а чуть позади, будто всё ещё не решался встать плечом к плечу. Они оба смотрели вперёд, на плиту, в прошлое, которое не изменить. Время не шло — оно растягивалось, как серая резина между их дыханиями. Через несколько минут Юнги чуть наклонил голову, будто прислушался к ветру. — Ты часто приходишь? — негромко, будто самому себе. Чонгук кивнул. — Почти каждую неделю. Тишина снова воцарилась. Но в этот раз — уже не как барьер, а как щель в стене, сквозь которую может пройти свет. И Юнги впервые — впервые с тех пор, как всё рухнуло — позволил себе немного выдохнуть. Он кивнул в ответ, медленно. А потом, не прощаясь, не поясняя, просто ушёл — но шаги его были уже не такими тяжёлыми. ***** Вечер тянется медленно, как оставшиеся в небе полосы тёплого света. Кампус постепенно пустеет — пары давно закончились, большинство студентов уже разошлись по комнатам. Только ветер всё ещё раскачивает голые ветки деревьев и гудит в провисших проводах. Чонгук выходит из ближайшего круглосуточного магазина с пластиковым пакетом и идёт к автомату с кофе — просто чтобы согреть руки. Он нажимает кнопку, вставляет мелочь, слушает, как внутри журчит вода. На фоне шагов и шуршания деревьев он почти не слышит, как кто-то подходит. — … Когда он поднимает голову, тот уже стоит рядом. Тихо, будто вырос из сумерек — как часть двора, как тень от здания. На нём тёмная куртка, руки в карманах. Волосы чуть растрёпаны ветром, на лице — то ли безразличие, то ли усталость. Юнги. Он не говорит ни слова. Только смотрит коротко — взгляд цепляет и сразу уходит в сторону. Затем молча вытаскивает из кармана знакомый металлический предмет — старую, потёртую зажигалку. Подходит ближе, протягивает её. Не в руку — просто кладёт на скамейку рядом. Чонгук узнаёт её сразу. Она из прошлого. Из того, что он боялся вспоминать — но вспоминал всё равно. Свечи во дворе, сигарета после тяжёлого разговора, щелчок металла в тишине. Юнги не ждёт реакции. Он лишь на мгновение задерживается — будто хотел что-то сказать, но передумал. Потом отступает. Разворачивается и уходит обратно, в сторону улицы. Видно, как его фигура растворяется между светом от витрин и тенью под козырьком магазина. Он не студент. Он не должен быть здесь. Но оказался — как будто всё-таки шёл этим маршрутом не случайно. Чонгук остаётся один. С кофе, который остывает слишком быстро. И с зажигалкой на скамейке. Пальцы касаются холодного металла — и вдруг в груди становится теплее. Это не примирение. Не извинение. И не разговор. Это было: «Я всё ещё не могу говорить. Но я помню. Я рядом». ***** Юнги сидит на пластиковой лавке, плечи чуть опущены. В руках — чашка с горячим бульоном, который он не пьёт. Капюшон надвинут на лоб. От сырых волос падают тени под глазами. Он не ждал никого. Как и всегда — просто пришёл в тишину. Позади раздаётся короткий разговор. Потом — знакомые шаги. — Можно? — голос Чимина. Тихий, без попытки понравиться. Юнги не отвечает. Только сдвигается чуть вбок, освобождая место. Чимин садится. Никакой улыбки. Лицо — пустое, почти упрямое. Он даже не смотрит на Юнги — просто держит в руках еду, будто нужно что-то делать с пальцами. Чуть позже появляется третий — Чонгук. Его шаги — увереннее. Он смотрит на них обоих. Никто не говорит «привет». Он садится рядом, рядом с Чимином, напротив Юнги. Достаёт бутылку с чаем и ставит на столик. Одну. Но не говорит, для кого. — Тут хорошо, — говорит он в никуда. — Тихо. Больше никто не отвечает. И всё равно они сидят вместе. Впервые — не потому что пришлось, а потому что никто не ушёл. Юнги медленно выдыхает, так, будто только сейчас заметил, как долго затаивал дыхание. Он не смотрит на них. Но и не избегает. Чимин наклоняется вперёд, пряча лицо от света лампы. Смотрит в чашку. — Я не знаю, что должен говорить, — произносит он хрипло. — И не надо, — говорит Юнги. Ровно. Без укоров. Снова тишина. Чонгук слегка дёргает плечом, будто хотел что-то сказать — но не решается. Вместо этого раздаётся щелчок — он открывает бутылку, делает глоток, молча передаёт её Чимину. Тот — Юнги. Юнги смотрит на бутылку. И всё же делает глоток. Они сидят втроём. Это не дружба. Это не доверие. Это первая сцена, где они в одной плоскости. И ни один из них не чувствует себя обязанным что-то объяснять. ***** Всё началось с совпадений. Юнги заканчивал смену — в пыльной куртке, с потухшими глазами, пахнущий кофе и маслом. Чонгук с Чимином — только из школы, с рюкзаками, вечно недоеденные обеды и тетради с углами в чернилах. И где-то между автобусной остановкой и круглосуточным магазином они сталкивались. Сначала — просто кивком. Потом — полумолчаливым: — Эй. — Уже домой? Потом — задерживались. Садились на бордюр у магазина, ели лапшу из пластиковой чашки, делили один напиток на троих. Юнги сначала не оставался. Только курил в стороне, делая вид, что ему всё равно. Но однажды сел рядом. Протянул Чимину чупа-чупс из кармана. Молча. А Чонгук хмыкнул: — Щедро. Чимин тогда впервые по-настоящему посмотрел на Юнги. Как на усталого, чужого парня, который, возможно, тоже хотел тепла. Просто по-своему. Потом это стало привычкой. Раз в неделю. Иногда два. Переулок за автосервисом. Кафе с пыльным стеклом. Площадка под мостом. Юнги не говорил многого. Но мог незаметно закинуть в Чиминов рюкзак банку чая. Мог пнуть в плечо Чонгука, когда тот начинал грузиться. А однажды — дождался, пока Чимин пересдаст контрольную, и прошёл молча рядом до самого дома, не сказав ни слова. Просто шаг в шаг. Они не были друзьями. Они были трое. Трое, которым не хватало — именно вот такого: — Глотка колы на троих. — Неловкой заботы. — Привычного молчания, где не страшно быть собой. Доверие не пришло внезапно. Оно вросло, медленно. В короткие взгляды, в тишину между словами, в те моменты, когда они знали: «ты здесь — и этого уже достаточно». ***** Чонгук не сразу понял, в какой именно момент всё стало… другим. Сначала это были просто странности. Чимин смотрел на Юнги чуть дольше, чем надо. Иногда будто хотел что-то сказать — и замолкал. Улыбался позже всех, если Юнги шутил. А если Юнги не приходил — всё в Чимине становилось тише. Как будто день был неполный. — Ты чего витаешь? — однажды спросил Чонгук, пнув его под столом. — А? — Чимин вздрогнул. — Ничего. Просто устал. Но это “ничего” продолжалось. Он замечал, как Чимин старался сдерживать улыбку, если Юнги вдруг говорил “молодец”. Как Чимин стоял чуть ближе, чем надо, когда они вместе садились на бетон у дороги. Как смотрел на него, будто пытался угадать, что тот сейчас чувствует. Юнги же — будто чувствовал это. И игнорировал. Не грубо. Скорее… бережно. Слишком бережно. Он заботился. Всегда был рядом, если Чимину было плохо. Но каждый раз, когда между ними возникало слишком много тишины — Юнги отступал. Делал шаг назад. Они сидели на скамейке у магазинчика, остатки лапши скользили по пластиковой тарелке. Дождь начался резко — холодный, косой, как будто кто-то плеснул воду с крыши. Чимин вздрогнул, дернулся, чтобы встать — но тут же почувствовал: что-то мягкое и тёплое опустилось на его плечи. Куртка. Потёртая. С запахом сигарет. — На. — Юнги бросил коротко и отвернулся, будто ему самому стало неловко. Чимин открыл рот, чтобы что-то сказать. Но промолчал. Просто остался в этой куртке. Юнги остался в футболке под дождём. Не жаловался. В какой-то вечер Чонгук не пришёл. Они остались вдвоём — неловко, тихо. Юнги курил, а Чимин шарил по карманам в поисках зажигалки. — Ты чего дрожишь? — Ничего. Просто… Папа дома был. Юнги медленно кивнул. Потом встал. Через пять минут вернулся с горячими булочками в пакете и термосом чая. — Ты вроде не ужинал. — Я… — Просто ешь. Пока не остыло. Они шли вдоль стены школы, Чимин нёс тяжёлый рюкзак — плечо ныло после неудачного падения на физре. Юнги не сказал ни слова. Просто незаметно перехватил рюкзак, закинул себе на плечо. Когда Чимин обернулся, чтобы возразить, Юнги сказал: — Всё равно мимо иду. Не тупи. И ушёл вперед. ***** Иногда Чимин ловил себя на том, что больше не оглядывается. Он шёл по улицам — узким, серым, тревожным — и не ждал за каждым углом чьих-то шагов. Не замирал, когда двери хлопали слишком резко. Не вздрагивал, когда кто-то окликал его сзади. Юнги не делал ничего особенного — просто был. Иногда в магазине, иногда в проулке, иногда в молчании рядом. Его присутствие как будто размазывало острые края мира. Делало тревогу более вязкой, менее цепкой. Это странно раздражало. Чимин чувствовал, что начинает позволять себе слабость — позволять себе доверять. Прятать лицо в рукаве, когда тот ставил перед ним горячий чай. Молчать, не стесняясь тишины. Он стал тише. Впервые за долгое время он не хотел ничего менять. Ни их редкие взгляды, ни эти резкие, но заботливые жесты. Даже невыносимую неопределённость, которая висела между ними — и всё же успокаивала. Он думал об этом, когда возле колледжа с кем-то столкнулся. — Осторожней, — сказал парень, высокий, в чёрной толстовке, с улыбкой, которая казалась… слишком знакомой. Не по лицу — по чему-то в выражении глаз. Словно чужая тень шевельнулась в глубине. — Ты учишься здесь? — спросил он, как будто между делом. Голос был ровный, дружелюбный. Даже слишком. Чимин слабо кивнул, хотел пройти мимо, но парень шагнул в ту же сторону. — А я недавно переехал, — он заглянул Чимину в лицо слишком внимательно. — Тебя, кажется, зовут… Пак Чимин? Чимин замер. Улыбка на лице парня была почти фальшивой — слишком выверенной, неестественной. — Увидимся, Пак Чимин. — бросил он, уходя, как будто уже знал, что они встретятся. Не если, а когда. Чимин обернулся. Его сердце билось ровно — не так, как раньше. Не паника, нет. Но что-то в этом взгляде тревожно покалывало под кожей. Как будто прошлое, за которым он почти перестал оглядываться, только что обернулось и посмотрело на него в упор. ***** Бар был тусклым, почти выцветшим от времени. Жёлтый свет ламп плавился на стенах, смешиваясь с ржавыми пятнами на потолке, а музыка из старых колонок глухо билась о стеклянные стаканы. Пахло дешёвым алкоголем, мылом из туалета и кожаными сиденьями, пропитавшимися пылью. Почти никто не говорил — только какой-то мужчина у окна дожёвывал хот-дог, и бармен рассыпал орешки в миску. Они сидели в углу, у самого окна, будто отрезанные от остального зала. Чонгук недавно вышел — сказал, что хочет воздуха, но, скорее всего, завис у автомата с конфетами, как всегда. Юнги не стал проверять. Он просто молча сидел с полупустым стаканом и изредка смотрел, как капли стекают по стеклу снаружи. Рядом с ним, развалившись на лавке, полулежал Чимин. В его щеках гулял румянец, взгляд расплывался, а голос становился всё мягче, как будто слова всплывали сами, без его участия. — У тебя… очень серьёзное лицо, знаешь? — пробормотал он, уткнувшись подбородком в сгиб руки. — Но ты… милый. Юнги чуть отстранился. Не резко. Словно бы просто сдвинулся от того, что ему стало жарко — или странно. Он посмотрел на Чимина сбоку, не говоря ни слова. Только его бровь чуть заметно дёрнулась. — Поцелуй меня… — прошептал Чимин и язык у него слегка заплёлся. Слова повисли между ними — не как шутка, но и не как признание. Что-то промежуточное, пьяное, зыбкое. То, что легко забывается утром — но невозможно забыть полностью. Юнги не ответил. Он не пошевелился. Только взгляд стал резче, внимательнее — будто он вырезал каждую секунду в памяти. Чимин между тем тяжело поднялся, пересел ближе, его колено задело бедро Юнги, и он наклонился, осторожно, будто боится спугнуть. Целился в губы. Но не попал. Мягко мазнул по щеке — сбоку, чуть под глазом. Тепло его дыхания осталась на коже, и через мгновение он уже безвольно опустился на плечо Юнги, проваливаясь в сон, как будто выключили свет. Юнги остался сидеть. Не шевелился. Не скинул его. Только положил локоть на спинку диванчика — будто так удобнее, но, может быть, просто… чтобы не дышать громко. ***** Утро было глухим. Чимин проснулся с пульсацией в висках и крошками чужого тепла, застрявшими где-то между ребрами. Сначала не понял, где он. Потом — почему один. И только потом вспомнил: бар, смех, как Юнги что-то тихо слушал, как он сам… — …поцелуй меня, — вырвалось у него шёпотом, будто эхо из сна. Он закрыл глаза и хотел исчезнуть. Чимин открыл чат. Напечатал что-то вроде: «Ты злишься? Из-за чего?» Удалил. Написал: «Что-то случилось?» Удалил снова. Остановился на «Ты в порядке?» и отправил, с тревожным щелчком кнопки. Никакого ответа. Даже прочитано не появилось. Чимин чувствовал себя так, словно его подвесили между прошлой ночью — расплывчатой, смазанной, и сегодняшним холодом, от которого морозило не по коже, а внутри. Он не помнил всё чётко, но… помнил тепло, помнил голос, свою наглую фразу, помнил, как пересел ближе. Как почти… Он уткнулся лбом в парту. — Блять… После пар он не стал ждать Чонгука. Не стал ждать вообще никого. Хотел домой, под одеяло, чтобы вычеркнуть это утро, стереть из памяти вчерашнее выражение лица Юнги. Даже не злость — равнодушие. Или он его просто надумал?Чимин шагал по коридору, опустив взгляд. Под потолком потрескивала лампа, кто-то внизу хлопнул дверью, по полу метнулась полоска света. Он не сразу заметил. Только почувствовал — руку на запястье. Сильную, но не грубую. Его рывком втянули в пустой кабинет. — Эй, что за… — он не успел договорить. Перед ним стоял Юнги. Он не должен был быть здесь. Посторонним нельзя быть здесь. — Как ты… — начал Чимин, но осёкся, когда тот шагнул ближе. Юнги стоял молча, ладонью перекрывая ему путь назад. Его дыхание было тихим, но частым. — Ты избегаешь меня? — Чимин сжал кулаки. — Я писал тебе. — Я видел. Голос глухой, почти ласковый — и от этого ещё страшнее. — Хотел ответить. Но не стал. — Почему? — А ты правда хочешь знать? — Юнги склонил голову чуть ближе. — Или хочешь, чтобы всё стало неловким? Чимин почувствовал, как сердце опускается куда-то в живот. — Я… не хотел ничего портить. — Поздно. Пауза. Между ними — только дыхание. И воспоминание: тот пьяный смех, его собственные слова, тёплая щёка под губами, и рука, которой он уткнулся в чужое плечо. Но вот Юнги здесь. Нарушая правила. Проникая в кампус, как будто он не мог просто отпустить. — Я думал, ты не придашь этому значения, — прошептал Чимин. Юнги чуть усмехнулся. — А ты думал, я тебя не слушаю? Он облокотился ладонью рядом с его головой, но не касался. — Если ещё раз скажешь кому-нибудь «поцелуй меня» — делай это, когда будешь трезв. И будь уверен, что этого хочешь. И развернулся. Чимин остался стоять в полумраке, со сбившимся дыханием и непонятной пустотой под рёбрами. Он чувствовал: в тот вечер он перешёл черту — только не знал, какую. ***** Время словно застыло между ними, но что-то изменилось. После того вечера в корпусе, когда Юнги тихо прижал Чимина к двери, словно защищая и одновременно давая понять — они рядом, но говорить еще рано, — между ними поселилась невидимая, но ощутимая связь. Они не меняли слов, не решались пересекать ту тонкую грань, что отделяла дружбу от чего-то большего. Но в их движениях появились новые оттенки — прикосновения стали чуть дольше, взгляды задерживались на секунду дольше, чем прежде. Когда Чимин случайно коснулся руки Юнги, он почувствовал, как что-то внутри отозвалось теплом и одновременно тревогой. Юнги, в свою очередь, осторожно отвечал на эти знаки — не слишком, чтобы не спугнуть, но достаточно, чтобы дать понять: он здесь. Чонгук наблюдал за ними издали. Он видел эти маленькие моменты, как Чимин слегка наклоняется ближе, когда Юнги передает ему пакет с супом, как в глазах Юнги мелькает что-то, что он старается скрыть. Тот тонкий слой невыраженной нежности, который висел в воздухе, не ускользнул от его взгляда. Он не мог понять, что именно происходит, но чувствовал, что между ними что-то меняется — будто лёд постепенно трещит, и вот-вот начнется медленное таяние, не слишком резкое, но неизбежное. В этот момент он тихо улыбнулся про себя, будто видя, как двое людей, несущих на плечах груз прошлого, начинают находить друг в друге опору. И хотя Юнги и Чимин пока не могли или не хотели признаться в своих чувствах, эта осторожная тактильная близость говорила сама за себя. ***** Это было уже под вечер, город будто притих. Они шли молча вдоль ободранной бетонной стены — застроенный квартал с глухими дворами, заброшенная парковка, заросшая и полузабытая. Здесь редко ходили — только мусор, сухая трава, обгорелые пятна на асфальте. Юнги знал это место. Привёл Чимина без объяснений, просто кивнул, и тот пошёл за ним. Ноги Чимина слегка скользили по гравию. Он чувствовал, как что-то скапливается внутри — не вопрос, не эмоция, а ком. — Зачем мы пришли сюда? — спросил он, наконец, не глядя на Юнги. — Потому что… — Юнги остановился и повернулся к нему. — Потому что ты начинаешь смотреть на меня так, как не должен. Чимин сжал губы. — А ты не ведёшь себя так, будто тебе плевать, — резко ответил он. — Ты просто уходишь каждый раз, как только я рядом. Или замолкаешь. Или… Он осёкся. Юнги сделал шаг ближе. Потом ещё один. Чимин оказался спиной к бетонной стене, холодной, пыльной. Рядом валялась старая покрышка. Где-то выше — треснувшая труба. Было тихо, настолько, что слышалось дыхание. — Я не умею… быть рядом, Чимин, — хрипло сказал Юнги. — Не умею и не хочу врать, что у нас будет что-то. — И я не прошу, — отчеканил Чимин. — Я просто… просто хочу быть рядом. Иногда. Юнги на секунду закрыл глаза. Пальцы его дрогнули, он провёл рукой по затылку — будто искал в себе остатки терпения. Но взгляд, когда он снова посмотрел на Чимина, был тёмный. Сломанный. Голодный. — Иногда? — повторил он. — Вот так? Он шагнул ещё ближе, почти впритык, и прежде чем Чимин успел что-то понять, его ладонь оказалась на стене рядом с головой. Второй рукой он сжал ткань куртки на груди Чимина. Поцелуй случился резко. Без паузы, без намёка на нежность. Юнги накрыл губы Чимина грубо, словно хотел заглушить не только голос, но и мысль. Это не был поцелуй признания. Это был поцелуй, за которым стояли сдержанные месяцы, тяжесть, и холод, в котором они оба жили слишком долго. Чимин сначала замер. Он чувствовал, как зубы Юнги задели его губу, как тот впился языком — не спрашивая, требуя. Горячий вдох. Толчок. Пальцы вцепились ему в плечо, будто через кожу Юнги искал опору. И потом — прикус. Глухой. Злой. Нижняя губа Чимина дернулась от боли, но он не отстранился — наоборот, сжал куртку Юнги обеими руками и сам втянул его ближе. Всё произошло почти вне воли: их тела слились, дыхание сбилось, губы дрожали, влажные и вспухшие. Юнги больше не контролировал себя — поцелуй стал глубоким, срывающимся на рывки, как будто он хотел забыться в нём, стереть этим жаром хоть что-то из прошлого. Чимин отвечал — жадно, со всей той тревожной привязанностью, что копилась с самого начала. Его пальцы скользнули по шее Юнги, затянулись в воротник, ногти вцепились в ткань. Когда они оторвались друг от друга, оба дышали тяжело. Юнги отпрянул всего на сантиметр, глядя в глаза. Лицо его было напряжено. Он будто хотел сказать что-то, но не решился. Они не обнялись. Не улыбнулись. Не спросили, что будет дальше. Просто отошли друг от друга, будто вынырнули из воды. Воздух вокруг снова стал липким, холодным. Но на губах оставался привкус — как от боли, но нужной. Это ничего не значило. Но это было необходимо. ***** С того самого вечера, как Юнги поцеловал его — не нежно, не осторожно, а так, будто забирал у него воздух, — с Чимином творилось что-то странное. Поначалу он списывал это на нервы. Сердце билось слишком быстро, ладони потели, взгляд выхватывал лица, которых не было. Это же любовь, правда? Или что-то на неё похожее. Но с каждым днём становилось только хуже. Он всё чаще ловил себя на том, что резко оборачивается на улице. Что замолкает на полуслове, услышав шаги за спиной. Что идёт быстрее, чем нужно. Что ночью смотрит в окно и чувствует, как под кожей ползёт неприятный холод. Словно кто-то следит. Не в открытую. Из тени. Издалека. Как зверь, который ещё не решил — кинуться ли. Чимин не говорил об этом Юнги. Не хотел портить… всё это. Что бы между ними ни было. Он лишь крепче обнимал его, когда виделся. А когда оставался один — делал вид, что это просто его голова, слишком много надумывает. Но уже на третий вечер он начал запирать дверь в комнату. А на четвёртый — спал в одежде. С телефоном в руке. Никто не говорил вслух, что счастье долго не живёт в этом городе. Но все знали. Было около двух ночи, когда он резко проснулся. Без звука, без кошмара — просто проснулся, словно что-то вытолкнуло его из сна. Комната тонула в темноте. Он не сразу понял, почему дышит слишком тяжело. А потом — заметил. Дверь приоткрыта. Он точно помнил: он закрыл её. Он запер. Он… Он встал с кровати, ноги гудели от тревоги. Подошёл ближе. Протянул руку. И в следующую секунду — резкий хлопок. Кто-то ударил его по затылку. Мир резко покачнулся, покрылся шумом, словно радио сбилось с частоты. Чимин успел только вдохнуть. Один раз. И провалился в темноту. ***** Утро показалось каким-то глухим. Юнги сел за стойку, как всегда, налил себе кофе, но телефон молчал. Никакого привычного «утро, я живой». Ни фото с криво сваренным латте, ни саркастичной заметки о преподавателях. Даже реакции на мем, который он скинул накануне ночью. Он подождал. Час. Второй. Посмотрел в окно, притворился, что занят витриной. Но внутри уже ныло — не от скуки, нет. От какого-то липкого предчувствия, как будто что-то чужое касалось кожи, еле ощутимо. К обеду он сорвался. Закрыл магазин на 10 минут раньше, чем обычно, кинулся к кампусу — никого. Ни в аудиториях, ни в библиотеке, ни даже в курилке за корпусом, где Чимин иногда прятался с наушниками. И когда он вернулся — раздражённый, с нервным блеском в глазах — в магазин зашёл Чонгук. — Эй, — сказал тот негромко. — Ты, случайно, не знаешь, где Чимин? — А ты не видел? — Юнги тут же напрягся. — Ни утром, ни позже? — Нет. Мы думали, он у тебя. — Он не появился ни на одной паре. Никто его сегодня не видел. Хосок написал, Джин пытался дозвониться — глухо. Юнги замолчал. Он и сам это уже понял. Но когда чужие слова подтверждают твою тревогу, становится по-настоящему страшно. — Он бы не пропал просто так, — тихо сказал Юнги. — Даже если поссорился с кем-то. Он бы хотя бы… написал. Мне. — Я не знаю, Чонгук. Мне это всё не нравится. Они уже вышли из магазина и направлялись в сторону домов, обсуждая напряжённо, почти вполголоса. — Может, просто уехал к матери? Или… не знаю, заболел? Юнги молчал. В горле пересохло. И тогда раздался звонок. Незнакомый номер. Скрытый. Юнги сразу поднял. — Алло? На том конце провода — не Чимин. — Ты ведь Юнги, да? Голос был холодный. Как будто говорил не человек, а ледяной хлыст, и каждое слово било по воздуху. — Кто ты? — Угадай. Хотя, неважно. Если хочешь увидеть Чимина, приди. Один. Место я пришлю позже. — Где он? Что ты с ним сделал? — Пока что — меньше, чем он заслуживает. (короткий смешок) Но всё зависит от тебя. Если привезёшь кого-то с собой — будет больнее. Я на это намекаю… прямо. — Если ты хоть пальцем его… — Юнги выдохнул сквозь зубы. — Я тебе клянусь… — Не клянись. Просто приходи. Один. И быстро. Время пошло. Гудки. Он стоял с телефоном в руке. Лицо побелело, глаза были пустыми. — Кто это был?! — Чонгук шагнул ближе. — Говори, Юнги. — Незнаю..У него… Чимин. — Голос Юнги был тихий, но жесткий. — Он сказал… он сделает ему больно, если я не приду один. — Мы должны вызвать полицию, Юнги. Пожалуйста. Не беги туда один. Мы не знаем, кто он. Ты… — Я знаю одно. Если я сейчас побегу в полицию, — перебил он резко, — Чимину может не остаться времени. Я не могу рисковать. Не сейчас. Он уже разворачивался, уже собирался сорваться с места, но Чонгук схватил его за плечо: — Тогда я найду помощь. Пока ты идёшь. Обещай не делать ничего лишнего. Юнги кивнул и уносился вдаль на место встречи. ***** Юнги почти бежал. Заброшенное промышленное здание стояло в стороне от жилых кварталов, его оконные рамы зияли пустотой, словно глазницы черепа. Фонари здесь не горели. Свет от телефона дрожал в его пальцах, пока он пробирался через сорняки и ржавые ворота, ведущие внутрь. Тишина. Слишком тихо. Он шагнул в полутемное помещение, где бетон пах сыростью и железом. И тут он увидел его. Чимин. Он лежал на полу у стены, руки связаны, лицо в крови. Один глаз напух, губы рассечены, грудь едва поднималась. Юнги издал сдавленный звук — не крик, не стон, а что-то между, как рваный вздох — и рванулся к нему, но…Боль пронзила правое колено, Юнги вскрикнул, резко упал на бок, хватаясь за рану. Тепло крови быстро пропитало джинсы. Он выругался, стиснув зубы: — Блядь…! Из тени вышел он. Высокий, в чёрной куртке, лицо частично скрыто капюшоном, но глаза — жесткие, светлые, полные тихой ярости. В руке — пистолет. — Ты вовремя, — хрипло произнёс он, — Юнги. Тот поднял голову, стиснув зубы от боли. — Кто ты, сука? Незнакомец ухмыльнулся. — Брат Минсу. Пауза. Воздух застыл. Юнги приподнялся на локтях, глаза сузились. — Того Минсу, который довёл Хангука до суицида? Гость кивнул, будто бы это было делом чести. — Да. Того самого. А ты — тот, кто избил моего брата до состояния, где он теперь не может даже нормально говорить. Кто сделал его инвалидом. Кто сделал его никем. — Он и был никем, — процедил Юнги. — Сломал жизнь подростку. Тебе не приходило в голову, что он заслужил? — Заслужил? — Гость шагнул ближе, голос сорвался. — Он — мой брат! А вы, все вы, забрали у него всё. Он теперь как овощ. Я даже не слышу его голос. А ты… ты просто гулял по улицам, смеялся, жил.Вышел раньше срока. И этот, — он кивнул на Чимина, — как ни в чём не бывало. Вы оба — просто идиллия, да? Юнги плюнул кровью на бетон рядом с собой. — Ты больной, — тихо бросил он. — И твой брат был чудовищем. Чужак опустил пистолет. Сделал шаг к Юнги, присел перед ним. Лицо его было спокойным, почти отрешённым. — А теперь твоя очередь быть сломленным. Он взял Юнги за подбородок, сжал крепко. Юнги едва не застонал от боли, но смотрел ему в глаза — прямо, ни на миг не отводя взгляда. — Ты ничем не лучше Минсу, — сказал он. — Только трус с оружием и фантазиями о великой мести. — Нет, Юнги. Я — возмездие. Он встал, и медленно направился к Чимину. Юнги в панике попытался дотянуться до него, но нога не слушалась. Он хрипло закричал: — Не трогай его! Антагонист обернулся и ухмыльнулся. — А вот это уже зависит только от тебя. Он подошёл к Чимину. Тот дышал тяжело — коротко, обрывисто. Глаза были приоткрыты, но взгляд мутный, как у человека, который вот-вот отключится. — Нет, нет, не вырубайся, — прошептал брат Минсу, опускаясь рядом. — Ты мне нужен сознательным. Хотя бы на пару минут. Он вытащил из кармана фляжку, открыл её, вылил немного воды Чимину на лицо. Тот закашлялся, дёрнулся, открыл глаза шире, хрипло выдохнул: — Юн…ги… — Эй, малыш, — ухмыльнулся брат Минсу, — он здесь. Слышишь? Вон там валяется. С дыркой в колене. Хотел тебя спасти. Благородный, да? Юнги зарычал, попытавшись приподняться, но острая боль прошила его насквозь, он рухнул обратно. — Оставь его, гнида, — выдавил он, стиснув зубы. — А почему бы и нет? — брат Минсу повернулся к нему. — Ведь ты его так любишь, да? Я наблюдал за вами. Видел, как ты на него смотришь. Как прикуриваешь и прикрываешь. Думаешь, никто не заметил? Думаешь, тебя не видно в этой твоей маске «никому-не-нужен-одиночка»? Он медленно встал, обошёл Чимина, пнул его в бок. Тот захрипел, изо рта потекла кровь. Юнги вздрогнул, глаза налились слезами ярости. — Ты больной ублюдок, — выдохнул он. — Хочешь мести? Иди на меня. Чимин тут вообще ни при чём. Брат Минсу медленно приблизился к Юнги, присел на корточки напротив, глядя прямо в глаза. — А вот ты в этом ошибся. Он — при чём. Потому что он дорог тебе, как был дорого мне мой брат. И я заберу, последнее дорогое, что у тебя есть. Юнги сквозь боль попытался выпрямиться, глаза сверкали. — Это было единственное, что я мог сделать для твоего брата. Он сам подписал себе приговор. Ты винишь не того. Брат Минсу резко схватил его за волосы, заставляя посмотреть вверх. — Ты хочешь, чтобы я тебя убил, да? Чтобы было быстро? Нет. Слишком просто. Сначала ты послушаешь. Посмотришь. Почувствуешь то, что я чувствовал. Он подошёл к Чимину, снял перчатки, сел на корточки. Лёгким движением сжал разбитую руку Чимина — тот зашипел от боли, стиснув зубы. — Ты же всегда такой тихий, — прошептал он. — Такой покорный. А теперь расскажи, каково это — быть добычей? Он достал нож. Не для ударов — нет. Просто тонкий лезвие. Остриё приложил к щеке Чимина, слегка провёл по коже, оставляя алую линию. — НЕТ! — сорвалось с губ Юнги. — Я убью тебя! Клянусь! Я тебя убью! — Убьёшь? — брат Минсу повернулся, ухмыляясь. — А сейчас ты не можешь даже подняться. Он медленно опустил нож, прижав его к горлу Чимина. — Скажи мне, Юнги… кто ты без своей ярости? Без своих кулаков? Просто парень с поломанной ногой и пустыми руками. А я — тот, кто выбирает, кому жить. Кому умереть. Юнги уже почти ничего не чувствовал в ногах. Только тупую, глухую боль в разбитом колене, которая больше не причиняла страданий — она просто… была. Он даже не знал, сжимает ли кулаки, дышит ли. Всё стало будто ватным. Мир дрожал, двоился, окрашивался в красное, но взгляд цеплялся за одно — за Чимина. Он лежал на полу, словно выброшенный, как вещь. Тело изломано. Он почти не дышал. Каждый вдох — будто борьба за жизнь. Хрипел, захлёбываясь собственной кровью. Рот приоткрыт, губы потрескались, стали тёмными, почти чёрными от запёкшейся крови. Та текла по шее, по подбородку, по вороту рубашки, впитывалась в ткань — густая, тёплая, живая. Он был жив. Пока… ещё жив. Юнги вцепился в это ощущение. Вцепился, как в спасательный круг, как в последнюю нитку между жизнью и чем-то гораздо страшнее. А нож всё ещё был у его горла. Острый металл прижимался к коже. Но Юнги даже не вздрагивал. Он чувствовал, как дрожат руки брата Минсу. Как его дыхание сбивается. Паника металась в глазах. Он был на грани. Одно слово — и он сорвётся. Юнги понял. И пошёл навстречу. — Ты… жалок, — прохрипел он. Слова выходили с трудом. Каждое — как будто поцарапывало изнутри. Горло соднило, кровь подступала ко рту, но он продолжал. — Думаешь, ты кто-то… только потому, что в руке пистолет? Тот обернулся. Резко. Почти дёрнулся всем телом, как от удара. Взгляд — рваный, больной, дергающийся. Плечи вздрагивали. Он дрожал. — Заткнись. — Нет, — усмехнулся Юнги, и с губ сорвался сгусток крови. Он закашлялся, но вытер рот рукавом и снова посмотрел ему прямо в глаза. — Ты был ничтожеством. Тогда. Когда твой брат… довёл моего друга до смерти. Когда ты молчал. Когда стоял в тени. И ты остался им. Просто… тенью. Жалкой, сломанной. Пустой. — ЗАТКНИСЬ!!! Крик. Не голос — визг. Истеричный, сорвавшийся. Как зверь, загнанный в угол. Слёзы бешенства — в глазах. Руки сжаты до побелевших костяшек. — Ты хочешь справедливости?.. — Юнги говорил тихо, но слова впивались в воздух, как осколки. — Она уже пришла. Минсу овощ. И умер он, как ублюдок. А ты?.. Ты закончишь так же. Как мусор. Как никому не нужный кусок мрака. Как человек, которого… никто не любил. Молчание. Пронзительное, режущее. Плечи антагониста затряслись. Его дыхание сбилось. Он больше не был уверен в себе. Всё, что он строил — рушилось. Он был всего лишь братом. Не героем. Не мстителем. Просто — потерянным, сломанным человеком. — Хочешь умереть?! — выкрик оборвался сам собой. В нём не было силы. Только боль. Страшная, пустая боль. Пистолет вскинулся. В глазах — тьма. Юнги не отводил взгляда. — Тогда стреляй, — сказал он. Спокойно. Почти ласково. — Только смотри мне в глаза. Он медленно перевёл взгляд на Чимина. Тот… чуть шевельнулся. Почти незаметно. Как будто услышал. Как будто… знал, что происходит. И в эту секунду уголки губ Юнги дрогнули. Он улыбнулся. Впервые за долгое время искренне. На израненном лице — кровь, грязь, ссадины. Щека разбита. Зубы красные. Глаза мутные от боли. Но голос — почти живой. Почти тёплый. Как будто… всё было нормально. Как будто они сидели в школьной столовой. Как будто он просто… дразнил его. — …Чимин, после такого… я просто обязан тебя пригласить на свидание. Пауза. Полсекунды. Выстрел. Глухой. Короткий. Как плевок. Мир застыл. Тело Юнги дёрнулось — и рухнуло назад. Резко, беззвучно. Как тряпичная кукла. Лоб… пробит. В самом центре. Пуля вошла, как игла. И из крошечной дырочки вытекла тонкая, предательская струйка крови. Глаза… всё ещё приоткрыты. Губы… чуть изогнуты. Как будто он смеётся. Как будто он… прощается. Словно он всё успел. Всё сказал. Сначала — тишина. Плотная. Удушающая. Потом — голос. Тонкий. Сломанный. — …Юн…Юнги?.. — прохрипел Чимин. Его губы дрожали. Глаза не верили. Он будто просыпался… в кошмаре. В этот момент — грохот. Дверь выламывается с таким треском, будто сама реальность треснула. — ПОЛИЦИЯ! ВСЕМ НЕ ДВИГАТЬСЯ! Чонгук ворвался первым. Его лицо — белее мела. Он резко остановился. На секунду дыхание оборвалось. А потом… он увидел. Он увидел тело. — …нет, — выдох сорвался с губ. Он бросился вперёд. Колени подломились, он рухнул рядом, сжал Юнги за плечи, тряс его, как будто можно было вытрясти жизнь обратно. — Эй! Эй, блядь, нет! Не смей! — Открой глаза! Юнги, пожалуйста, ПОСМОТРИ НА МЕНЯ! Но Юнги уже не слышал. Он больше никогда не услышит. Чимин — изломанный, изувеченный, с синяками, с кровавыми потёками по лицу — хрипло полз к ним. Каждый сантиметр давался как через стекло. Колено хрустело, дыхание сбивалось, он не чувствовал половины тела, но продолжал ползти. Он оттолкнул Чонгука, притянул Юнги к себе, прижал к груди, будто хотел впитать его тепло, задержать пульс, удержать душу. — Не бросай меня… пожалуйста… — Ты же… ты обещал… — Ты обещал… Руки сжимали его тело — почти сломанное, тёплое, ещё не остывшее. — Я не могу… я не смогу… — Вернись… Пожалуйста… Чимин гладил его волосы, повторяя дрожащими губами: — Ты дурак… ты обещал… ты сказал, что после такого, мы должна сходить на свидание… Он целовал его в висок. В лоб. В щеку. В губы, которые уже не отвечали. Кровь размазывалась по щекам, по губам Чимина. Он даже не замечал. Он дрожал всем телом, как будто его бросили в прорубь. Но продолжал шептать. Губы тряслись, голос срывался: — Я люблю тебя… — Я не успел… — Я не сказал… Сзади — щелчок. Глухой, как приговор. Наручники. Брат Минсу стоял у стены, его прижимали к бетону двое полицейских. Он не сопротивлялся. Он просто смотрел. Без лица. Как пустая оболочка. Но Чонгук поднялся. И в его глазах был пожар. Нет — буря. Бешенство. Боль. Отчаяние. Всё сразу. Без тормозов. Без фильтра. Он кинулся к нему — и ударил. — УРОД!!! Кулак хрустнул о скулу. Брат Минсу откинулся назад, но не издал ни звука. — Он умер из-за тебя!!! — Ты ЭТО сделал!! Ты!! — СДОХНИ, СУКА! Он занёс второй кулак, лицо перекосилось от боли и ярости, но его схватили. Рывком оттащили назад. Полицейский вцепился, будто знал — отпусти, и будет ещё одна смерть. — ОТПУСТИ МЕНЯ!! — Я УБЬЮ ЕГО! Я КЛЯНУСЬ, Я УБЬЮ!! — ОН ВСЁ ЗАБРАЛ!! Чонгук захлёбывался. Брыкался. Кричал. Его голос сорвался на крик животного, израненного и ослепшего. Он бил воздух, землю, всё вокруг. Плакал. И никто его не мог остановить. Его держали — но остановить… нельзя было. Он сгорал. Позади, в центре всего — Чимин всё ещё держал Юнги на руках. Тело Юнги лежало, будто уснул. Слишком мирно. Слишком тихо. Улыбка застывшая. Губы приоткрыты. Глаза… в них больше нет жизни. И наступила тишина. Настоящая. Смертельная. Та, в которой даже слёзы звучат как крик. Только рыдания. Только боль, что лопается изнутри. Только холод, в котором нет больше тепла. Ни в воздухе. Ни в сердцах. И в этом чёртовом, умирающем городе — Чимин снова остался один. Опять. Снова. Навсегда. «Did you get enough love, my little dove?» Why do you cry? And I'm sorry I left, but it was for the best