Драконья жрица

По узкой горной тропе, выложенной белой, шуршашей под ногой галькой, бредет корова. Ее рыжая шерсть тщательно вычищена и расчесана. Рога и тело обвивают гирлянды из пахучего чабреца и майорана, а в пушистую кисточку хвоста вплетены пламенные цветки бархатцев и горлянок. Корова идет степенно, словно вышагивающая по улицам города королева, переставляя круглые, подточенные и намасленные копыта. На крутых поворотах ее грузное тело ведет в сторону, как пьяницу, но с величавым взмахом рогатой головы она выравнивает поступь. Ее большие глаза кажутся стеклянными и неподвижными. Иногда она тянется к зарослям колючей травы у тропинки — ей два дня не давали еды — но обмотанный вокруг шеи шелковый шнурок со множеством звонкоголосых колокольцев не позволяет этого сделать. Корову ведет девушка — за тот самый шнурок. Он обмотан вокруг тонкой ладони и немного впивается в холеную кожу. Девушка вовсе не похожа на пастушку. Ее темные, волнистые волосы умаслены и заплетены в сложную высокую прическу, которая напоминает два коровьих — или драконьих — рога. В прядки вплетены алые шелковые ленты и бронзовые украшения, которые звенят в такт колокольцам на шнурке — при каждом шаге. На девушке — легкая белая сорочка, расшитая алыми змеиными знаками и подпоясанная красным кушаком, сплошь в бронзовых крылатых подвесках. Ноги — нежные и розовые, не знавшие тягот дорог, — обуты в легкие сандалии из кожаных шнурков. Девушка и корова бредут из многославного, воспетого по всему миру за свои богатство и красоту, Города. Его белые стены похожи на причудливые морские раковины, что привозят по реке купцы из дальних стран. Его башни завиваются спиралями, а купола покрыты голубой глазурью — и теряются на фоне безоблачных небес. Город похож на целую страну, обнесенную крепостными стенами. В нем растут сады, выплескивая зелеными кронами через белизну бастиона. А если бы кто-то мог взглянуть на Город сверху, с высоты птичьего — или драконьего… — полета, то увидел бы, что город пестр, как бабушкин ковер — от золотых и рыжих полей. Эти заплатки сшиты тонкими зелеными и голубыми нитями, а где-то — разделены целыми лазурными лентами. Это — каналы. Город словно врезан в крутую скалу, и с ее отрогов вдоль улиц бегут быстрые ручьи тающих ледников. А девушка и корова все идут, и небеса над ними уже подернуты пурпуром и бархатной синевой, сплошь усеяны булавочными иголками звезд. Перед ними — узкая, но ухоженная горная тропа, по которой ходят дважды в месяц: на Растущую и Убывающую луну. Эта тропа ведет в Драконьи горы, а именно — в Закатное логово. Там, в пещерах, живет самый настоящий Дракон. Корова — Его жертва. Девушка — Его жрица. И это, конечно же, я. *** По правде говоря, никакая я не жрица. Я — дочь царя, между прочим — единственная. Драконьих жриц в Городе, да и вообще по свету, не осталось. Все, какие были, ушли в Драконьи горы, на перевалы, где никто не ходит. Они сидят там в пещерах вокруг старых костей и молятся о том, чтобы драконы вернулись. Потому что великих ящеров больше нет — ни в горах, ни на равнине, нигде. Единственный настоящий дракон живет в Закатном логове, и это для него я веду эту очаровательную коровку, которая скоро оторвет мне руку. Действительно, это не дело для царевны — оттаскивать голодную скотину от оврагов. Да вот беда: никто, кроме меня, не сможет спуститься с горы живым. В конце концов, дракон — это то же животное, пусть и громадное, и дышащее огнем. Ему все равно, кого есть — человека или корову, и если представится случай, он с удовольствием проглотит обоих. Вот и приходится отдуваться мне, ведь даже опоенная дурманами животинка сама не пойдет к звериному логову. Трубадуры поют, что дракон — покровитель нашего царского рода. Именно поэтому мне, царевне, ничего не грозит. Многочисленные враги держатся от нас подальше, а дожди исправно льют на сады и посевы — те, что разбиты за крепостными стенами и не питаются горными водами. Ведь никому, даже ясному солнцу, не хочется испытать на себе гнев дракона, верно? У народа на происходящее несколько иной взгляд. Среди них ходит легенда, что дракон — мой суженый, и что, нажравшись вдоволь, он обращается распрекрасным юношей. Поэтому я, уходя за закате, возвращаюсь только к полудню. И однажды, когда мой царственный отец отойдет от дел, я приведу нового царя с гор… Размечтались. Новым царем — царицей — буду я, а кто там рядом со мной сядет — исключительно дело моего вкуса. Отец сам дал на это согласие. У него нет других детей — ни от трех жен, ни от семидесяти двух наложниц. Не уверена даже, что он у каждой из них бывал. Поэтому пришлось нарушить традиции и передать власть не сыну, а дочери. Все визири и глашатаи об этом знают. Проглотили, как пучок полыни — горько, а что поделаешь. Но батюшке такое устраивать не впервой. До моего отца правил его дядя, а до этого — отец дяди, а еще раньше — отец отца дяди, и так до бесконечности, до времен, когда драконы кружили в небе, а жрицы отдавали на заклание взятых в сражениях рабов. Но мой батюшка, будучи из побочного рода, умудрился прервать череду наследований: он нашел наемников, тайком провел их в город, ибо взять его осадой невозможно, ночью устроил переворот и обезглавил своего дядюшку. Народ так удивился, что ничего не предпринял — а потом уже было поздно. За власть мой милый отец держится крепко — не отберешь. Говорят, что именно поэтому ему никак не удавалось зачать наследника. Мол, это месть венценосного рода: коли наши наследники не смогут править Городом, то и твои потомки этого не сделают! Может, провидцы и не врут. В конце концов, даже если отец нездоров, что мешало одной из наложниц зачать ребенка хоть от стражника, или от сладкоголосого барда, или от странствующего торговца? Благо, окна у нас широкие, а карнизы увиты плотным и цепким плющом, по которому так удобно выбираться и забираться обратно… Ну, как бы там ни было — ни одна женщина не смогла от него зачать и выносить. Они все словно пересохли, как старые колодцы, из которых ведра зачерпывают лишь глину да песок. Соседи начали перешептываться. Когда власть держится на одном только человеке, это опасно — капля яда, меткая стрела, острый кинжал — любой несчастный случай способен обезглавить гидру. Или, как говорят в наших землях, — дракона. Тропа под моими ногами — и коровьими копытами — круто поворачивает. Последний подъем — и, словно пловец из-под воды, я выныриваю на широкую площадку перед расколом в каменной стене. Лицо горит, ноги ноют — но все закончилось, спускаться в разы легче. Корова дергает шнурок и горестно мычит, упирается и трясет рогатой головой. Конечно, страшно, когда вокруг всюду разбросаны черепа и недогрызенные остовы ребер, а воздух пахнет гарью и сладковатым, ни на что другое не похожим ароматом огромного змея. Мне этот запах самую малость напоминает мускатный орех — только острее и жарче. Меня он пьянит и тянет, словно запах от кожи возлюбленного, но зверей — да и людей, я спрашивала, — ужасно пугает. Они говорят, что сердце начинает биться быстрее, а кожа покрывается мурашками, и волосы на затылке встают дыбом. Что ж, я тоже чувствую нечто похожее… Больше никого держать не надо — я стягиваю шнурок с лоснистой коровьей шеи и рассеянно наматываю на ладонь. Дракон выныривает из черного лаза, словно алое закатное солнце, решившее не уходить за горизонт. Гладкий нос с темными раструбами ноздрей, глянцевая красная кожа, золотые витые рога. Ноги подкашиваются. Корова за моей спиной пронзительно мычит, копыта грохочут, раскидывая гальку во все стороны. Она бежит. Я — шагаю навстречу зверю. Когтистые лапы подтягивают громадное тело под затухающий свет. Каждый коготь — как изогнутый кинжал. Крылья, даже свернутые, громадны, и я слышу отчетливый кожистый шелест, когда дракон слегка расправляет их. Янтарные глаза с длинными зрачками и алыми разводами глядят на меня с высоты небольшой башни. Каждый из них — размером с блюдо. Это — настоящий, Истинный, как говорит мама, дракон. Чудище из песен и легенд. Его крылья скрывают солнце, жар его дыхания сокрушает крепостные стены, клыки сминают железо, как хрупкий пергамент. Таким драконам поклонялись как богам — да они и были богами, царями в небе и на земле, несокрушимой мощью и несравненной красотой. Корова убегает. Дракон глядит на меня. Он медленно опускает тяжелую голову, втягивает мой запах. Я протягиваю руку. Чешуя под ладонью горячая и гладкая, почти обжигает. Дракон склоняет голову ниже. Ладонь скользит выше, к месту, где лоб переходит в спиральные рога. — Бессовестная зверюга, — шепчу я севшим голосом, когда дракон тычется носом мне между ног, шумно втягивая воздух — и выдыхая его облаком раскаленного жара. — Там твоя еда убегает! Давай, догоняй, пока она не переломала себе все ноги! Дракон трется об меня щекой, чуть не валя с ног. Я торопливо обнимаю — рук не хватает — его пасть, глажу изгиб перед подъемом ноздрей, чешу нежную кожу подбородка. Дракон совсем по-собачьи фыркает — и упруго отталкивается лапами от земли. Мне кажется, что гора ходит ходуном от этого. — Хватит красоваться! Мой голос тонет в свисте ветра и рокотании зарождающего пламени. Дракон взмывает в воздух, скручиваясь огромным, алым, окруженном золотыми искрами кольцом. Корову можно было догнать и по земле, вовсе не нужно для этого взлетать — но как же это красиво… А мой дракон знает, что мне такое нравится. Я отхожу к темному провалу в пещеру. Внутрь заходить пока не хочется, слишком там темно на мой вкус. Вместо этого я достаю из тайника полосатый ковер и раскатываю его по ровной каменной плите. Ложусь, вытягивая гудящие после подъема ноги. Прикрываю глаза. Главное не думать ни о чем таком — ни о горячем дыхании, от которого подол сорочки взлетает в воздух, ни о настойчивых касаниях драконьего носа… Конечно, сейчас — самое время зажечь огонь в треножниках, посыпать на угли собранных матушкой трав и спеть хвалебную песенку. Ага, разбежалась. Я говорила, что я не жрица, даже если меня ей считают. Я и песен этих дурацких не помню, да и не вижу в них толка. Что, я прямо сказать своему дракону не могу, что мне от него надо? Могу. А когда надо — он всегда исполняет мои просьбы. Когда надо спалить вражеский отряд, или когда надо пронестись над ропщущей толпой по закатному небу, выпуская кольца пламени и пролетая сквозь них. Когда надо явить красу и мощь, когда надо показать силу и внушить ужас. Он все это может, мой прекрасный дракон. И благодаря ему у моего отца не осталось врагов — ни внутри королевства, ни за его пределами. Кто осмелиться выступить против дракона? Правильно, никто… Но это теперь так. А прежде трон качался под батюшкой, как палуба корабля во время половодья на реке. Наследника нет, годы идут. Проклятье тоже не красит правителя. Враги стягивают силы. Все изменила моя дорогая матушка. Драконья жрица, нарушившая негласное правило и спустившаяся с гор. Через город ей пришлось пробраться тайно — люди у нас недолюбливают диких горных жриц и считают, что те воруют детей и приносят в жертву драконьим костям. Если бы ее поймали в ночи в глухом плаще — непременно решили бы, что она на охоте, и линчевали бы безжалостно. Но она добралась до дворца и смогла найти отца. Она предложила ему сделку: она подарит ему наследника, о котором тот так мечтает, и никакое проклятье ее не остановит. Но взамен отец согласится возродить культ дракона. Батюшке тогда терять было нечего, и он согласился. Тем более, матушка моя — настоящая красавица, и даже сейчас груз лет мало отягчает ее красу. Думаю, если бы она была менее красива и предлагала отцу что-то другое, а не разделить ложе здесь и сейчас, он бы стражу даже звать не стал — зарубил бы ее на месте. А так она на какое-то время осталось во дворце, и сейчас отец, когда тоска побеждает гордость, шлет к ней посланцев и приглашает навестить его — конечно, обсудить судьбу Города и расположение дракона, конечно… Только всех жен и наложниц в это время просят не попадаться на глаза. Все пошло, мягко скажем, не по плану. Достаточно сказать, что вместо сына появилась я. Отец все ровно дозволил драконьим жрицам провести пару служб — думаю, не столько для исполнения сделки, а поддавшись уговорам матушки. Ну, как некоторым дарят ожерелья и шелка на платья, а матушке все это было не нужно, вот и пришлось благодарить иначе. Народ, конечно, пришел в бешенство. Но скоро всем недовольным пришлось прикусить языки: в горах возродился один из древних драконов. И это чудовище оказалось безоговорочно верным нашему роду. Думаю, отец только выиграл от этого, хотя советники скрипели зубами и кривились. Но, напоминаю — кто станет спорить с огнедышащим драконом? Правильно, никто. Скоро утереться пришлось и враждебным соседям, потеряв в огне несколько отрядов. А против драконьих храмов никто больше не возражал, и жрицы с гор могли спокойно спускаться в город — хотя многие так и остались в горах. Например, как моя матушка. Она и меня иногда, несмотря на недовольство отца, забирала в горы — в их вонючие пещерные храмы, где можно удавиться от тоски. Пыталась выучить меня на жрицу, да ничего не вышло — у меня были интереснее занятия в горах. И я знала, что грош цена всем их атрибутам, молитвам и алтарям. Сила — она в настоящем, живом драконе из плоти и крови. Его больше порадует жертвенное животное или умелая ласка, чем вся эта пустопорожняя мишура. И мне ничего не нужно уметь, чтобы получать милость дракона. Я сама — вот, что ему нужно. Я чувствую вкрадчивое касание на щиколотке, но не открываю глаз. Тонкий, подвижный кончик змеиного хвоста обвивает икру, касается внутренней стороны колена, сдвигая подол в сторону. — Вкусно было?.. — спрашиваю я — и длинный, упругий, горячий змеиный язык слизывает слова с моих губ, а потом толкается между ними. Я вскидываю руки и обнимаю — теперь их хватает — тело виверны под шатром расправленных крыльев. Ее гладкое, горячее брюхо прижимается к моей груди и животу. Внутри у нее кипит пламя, мне жарко, но выбраться из-под змеи не получится. Не отпустит — впивается когтями в плечи и обвивает ноги кольцами хвоста, а если начать отталкивать — прижмет горло длинными, узкими челюстями. Не до крови, конечно, даже не до удушья — просто припугнет. Это все тот же дракон. Тот самый — огромный, величественный, внушающий ужас врагам и восхищение народу. Но такому дракону не удастся сделать то, что так хочется. Никак, даже языком — он пробовал, остервенело вылизывая мою промежность, но тяжелый, массивный язык не мог протиснуться внутрь даже самым кончиком, и давление приходилось на слишком большую площадь, чтобы получить удовольствие. У драконов в крови — течет чистая, сгущенная магия, как в подземных реках бежит расплавленное пламя. Не знаю, умели древние драконы так менять обличья или нет, но наш дракон — умеет. Прокормить такого гиганта двумя коровами в месяц не выйдет, поэтому трапезничает он всегда в облике виверны. Выедает самое вкусное — сердце, печень, мозги, — иногда живится нежным мясом, а остальное бросает на поживу муравьям и солнцу — даже падальщики опасаются сюда залетать. Но облик виверны полезен не только для трапез. Я чувствую сладкий медный вкус крови на тонких змеиных губах и острых клыках, которые целую и облизываю. Даже умыться не додумалась, бесстыжая зверюга. Ну и ладно. Так даже слаще. Кольца змеиного хвоста оплетают бедра все выше — и я вздрагиваю, выгибая спину, когда гладкая блестящая чешуя касается уголка между ног. Всхлипываю, приподнимая и опуская поясницу. Сначала острые грани чешуек почти царапают сухую кожу, но с каждым движением влага снизу размазывается по всей промежности, пачкает бедра и низ живота — и боль переходит в что-то невыносимое, что-то, что прерывать нельзя — умереть будет легче. Словно нервы щекочут кончиком писчего пера. Виверна это чувствует, она всегда чувствует, и тихонько рычит, а пламя в ее груди разгорается ярче. Лежать под ней становится тяжело, слишком душно и жарко, и тело тает, как свеча. Но этого мало. Вдоль хребта у дракона растут шипы, но у виверны они меньше и форма у них более округлая. У самого основания хвоста — который виверна вжимает мне между ног — эти наросты становятся достаточно большими, чтобы неглубого скользнуть внутрь — и тут же выскользнуть, только растравливая вход в тело. Этого мало, невыносимо мало — лучше бы позволила дальше просто потираться о гладкую часть хвоста. Отец рассказывал, что есть такая пытка: поить пленника соленой водой, которая не утоляет жажду, а наоборот — разжигает, сколько ее ни выпей… — Пусти! — шепчу я, выгибаясь так, что ковра касаются только плечи и мысочки. — Пусти, я задыхаюсь! Виверна неохотно приподнимается, но тут же обвивается вокруг меня кольцом. Я откидываюсь на ее бок, на сложенное крыло, и послушно развожу колени. Виверна тут же тыкается узкой мордой, жадно втягивает запах, а потом начинает лизать — длинным и гибким, как плеть, горячим раздвоенным языком. Сначала — щекотно, потом — широко и влажно, а потом… Одной рукой я сжимаю изящный, закрученный спиралью рог, чтобы не дать змее засунуть язык слишком глубоко, туда, где чувство переполненности перейдет в боль. А вторую кладу на раскаленное змеиное брюхо и веду вниз, по гладким пластинам, до основания хвоста, где ладонь чувствует особенный жар. Наверно, кому-то это покажется жутким. А меня зачаровывает — если скользнуть пальцами под эту пластину, подушечки нащупают не упругий змеиный живот. Они наткнутся на влажную, бархатистую, неровную кожу, совсем как у меня внутри. И от легкого касания к этому месту виверна сожмет кольца вокруг меня туже, но я знаю — ей приятно. Хотя, наверно, зверю тяжело пустить кого-то настолько близко… Но ведь я — не кто-то. Звезды над головой идут хороводом, а потом заваливаются вбок, и весь мир выворачивает наизнанку. Тяжело дыша, я растягиваюсь на ковре. Кровь бьет в висок, пот сбегает по телу ручьями. Царапины и следы от укусов горят на теле, а сорочка разорвана в клочья. Но я знаю, что моей виверне намного хуже. Я медленно перекатываю голову на бок, касаясь ковра щекой. И вижу лицо — человеческое лицо, похожее на отражение, что я вижу в бронзовых зеркалах каждое утро — только самую малость искаженное. У этого лица уголки губ обожжены, а на коже здесь и там проступают наросты, похожие на чешуйки. Скулы этого лица острее, чем мои, и есть в нем что-то звериное и хищное. Но я все равно люблю это лицо — больше всего на свете. Медленно перекатившись на бок, я приподнимаясь на локте. Склоняясь и сухо, без языка и укусов, целую эти губы — отражение моих собственных. — Эй, — зову я. — Ты как? В ответ раздается только слабое мычание. Это тяжело. Она рассказывала: а как ты себя будешь чувствовать, если вдруг лишишься крыльев и с размаху рухнешь на землю? Я не знаю, каково это — я ведь никогда не летала. Но сравнение хорошее. Поэтому я сначала сажусь на корточки и помогаю ей сесть, потом встаю на ноги и поднимаю ее. Подставляю плечо — ходить на двух ногах тоже непривычно, особенно когда привыкла к четырем или вообще крыльям. — Сейчас умоем тебя, заплетем, — мурлычу я в острое ухо — у меня оно обычное, круглое, только с несколькими проколами — серьги я перед походом в горы все достаю. — Будет легче. — Если бы не ты, — шипит — и язык, слишком тонкий для человека, мелькает между губ. — Никогда бы!.. В пещере есть широкая часть, заваленная костями — это логово змея. Но если пройти от входа на семь шагов вглубь, а потом повернуть влево, попадешь в узкий каменный желоб. Несколько поворотов — и мы в небольшой каверне, наполненной журчанием воды. Здесь вдоль стены бежит чистая вода, ее можно пить, а в углу в небольшом бассейне бьет, расточая запах серы, — горячая. В ней можно искупаться. Я отвожу сестру — конечно, сестру, — к бассейну, и оставляю ее лежать в воде, привыкая к этому маленькому, слабому телу, а сама бегу наполнить чашу чистой водой. Сначала пью сама — губы пересохли, как пергамент с мудрыми речами, — потом несу сестре. Она пьет жадно, а потом откидывает голову мне на колени. Я мою ее волосы. Такие же темные, густые и вьющиеся, как мои собственные. А пока мои пальцы разминают ее кожу и распутывают узелки волос, я расскажу, как это получилось. Матушка исполнила обещание, данное отцу, и зачала чуть ли не в первую ночь. Спустя положенный срок родилась я — говорят, легко и быстро, и повитухи хором сказали — здоровая красавица! Хотя что там может быть красивого в маленьких детях — ума не приложу. А потом — спустя почти сутки не самых простых родов — родилось… что-то. Что-то такое, что ни одна кормилица не решилась приложить к груди, а отец хотел бросить в жаровню, прежде чем кто-то узнает. Но матушка, как только оклемалась, вцепилась в родившееся чудовище и вместе с ним бежала в горы. А я, когда впервые — лет в пять, что ли, — отправилась к ней на обучение, увидела там не чудовище. Не чудовище — но очень похожую на него девочку, которая, тем не менее, во всем походила на меня. Никто и никогда не понимал меня так, как она. Ни с кем и никогда мне не было так легко, и весело, и беззаботно, как с ней. Дрались ли мы, царапаясь и кусаясь, или рассказывали друг другу о наших жизнях, таких непохожих, или лежали под одеялом у костра, обнявшись и уткнувшись друг в друга носами, — мне было так хорошо, что казалось — если небо сейчас упадет и погребет нас всех под собой, мне не о чем будет жалеть. А потом я поняла еще кое-что. Что я могу все — что весь мир может лечь у моих ног, если легендарный алый дракон наших Гор будет смотреть на меня такими глазами — и ловить каждое мое слово, и пить мой запах с кожи, как в жажду пьют колодезную воду. Моя сестра диковата. Она ничего не смыслит в пьянящем вкусе власти и в хитросплетениях придворных интриг. Но меня отец воспитывает наследницей — и учит, и учит, и учит, и дует на угли тщеславия в моей груди, пока не запылает пламя. О, оно пылает, оно высоко и жадно. Почти как то пламя, что вырывается из оскаленной пасти моей милой сестры. Но все-таки жарче. — Тебе нужно принимать человеческий облик хотя бы иногда, — воркую я, убирая ее влажные волосы цветами и жемчугом. — Иначе ты совсем его забудешь и не сможешь превратиться обратно. — И хорошо, — бурчит она. — Ощущаю себя слизняком. — Это с непривычки, — я подаю ей руку и помогаю выбраться из воды. — Ты же раньше больше человеком была, чем змеем! — Ужасное время, — морщится она, пока я старательно вытираю ее отрезом овечьей шерсти. Потом я усаживаю ее на кровать — камень, застеленный медвежьей шкурой. Втираю в ее ладони и стопы пахучее цветочное масло. Мне не сложно и не стыдно. Я ведь люблю ее. И та власть, которую она мне дает — и еще подарит — с лихвой покрывает все. — У меня есть идея, — говорю я, забираясь в бассейн с горячей водой — смыть смазку, и пыль, и кровь несчастной коровы. И расплести волосы — один из рогов еще держится, скособочившись, а второй вовсе лежит на плече. — Идея немного безумная, но она утрет нос всем визирям, кто еще сомневается, что я — истинная наследница. — Угу, — недоверчиво щурится моя сестра. — Кого съесть? Она перетекает с каменного ложа, как тени и кошки, и босыми ногами бесшумно ступает к бассейну. Я смотрю на нее краем глаза, не отвлекаясь от умывания. Тела у нас похожи меньше, чем лица. Мое — белое и мягкое, округлое и нежное. Я умасливаю его каждое утро и вечер, и единственный труд, который мне знаком — это ритуальные походы к Закатному логову. Тело моей сестры — острое и крепкое, сплошь сотканное из жил и украшенное розоватыми витками шрамов. Их она получила еще в детстве, когда бросалась на горных кошек и медведей, сейчас-то у дракона нет достойных врагов. — О, никого есть не надо! — усмехаюсь я. Сестра с громким всплеском падает в воду — и тут же обхватывает меня сильными руками, притискивая к себе. — Покрасоваться? — гадает она, водя носом по моей скуле и горячо выдыхая на ухо. — Снова впечатлить народ? — Почти… Но не как обычно, — я жмурюсь, откидывая голову на ее плечо и подставляя шею. — Не кусайся! Надо будет сделать кое-что… особенное. — Так вот чего ты такая заботливая и податливая, — она фыркает и щипает меня за бок. — Так и знала! Ну, так что тебе надо? Ее руки гладят место, которое только что ущипнули. Потом переходят вперед, водя по животу вверх и вниз — и ниже, зарываясь в складки кожи и влагу, которую не успела смыть вода. — Тебе надо будет прийти в город в людском облике, — говорю на вдохе — быстро и невнятно, цепляясь за ее запястье. — Я дам тебе свое платье, и ты превратишься в дракона на глазах толпы… Пусть думают, что я не просто владею драконом — что я и есть дракон. — Нет. Она пытается отдернуть руку — но я перехватываю ее ладонь и толкаю ее вниз — и тут же пальцами — вверх, внутрь и глубже. Я слишком хорошо знаю свою сестру. Что она любит — например, внимание толпы, и их ужас, и их восторг, и еще то, какая я горячая и бархатистая изнутри. Что она ненавидит — слабость, уязвимость, неволю каменных стен. Я знаю ее как облупленную. Я знаю ее, как себя, ведь мы слишком похожи. Даже если наши порывы — тщеславие, гордость, безумная смелость, — нашли разные обличья, все-таки в корне, в сердце, в самой сути — у нас одно. — Представь, — шепчу я, уткнувшись губами в ее губы и прерываясь на поцелуи и укусы. — Представь, как они будут глядеть на свою царевну — маленькую девушку на огромной крепостной стене — и вдруг над ними расправит крылья алый дракон, скроет своей тенью всю стену, и площадь, и всех людей на ней… Ты представляешь их глаза? Ты представляешь эти фонари, зажженные ужасом и восхищением? Ну же, милая моя, хорошая, ты ведь и сама этого хочешь… А уж как я хочу. — Ладно… — выдыхает она — и я знала, что так и будет. — Ладно, будь по-твоему!