О том, как мальчик Вова стал мужчиной

Вова Иванов был глупым мальчиком определëнно. Ему только исполнилось шестнадцать, парнишка даже школу не окончил, но уже мечтал, мечтал о большой любви. Найти её, имея при себе, так скажем, нетрадиционную ориентацию, ну довольно сложно в рамках снг… А ещё его можно считать глупым, ведь Каша точно знал, что не стоит соваться на сайты знакомств, но всё равно от отчаяния полез туда. Надоело. Почему это все девчонки и мальчишки его класса и даже параллельных целуются в туалете, отстаивают друг за друга очередь в столовке, таскают сумки за любимых… А он… Вечно одинокий, кому вообще нужен пухленький, низкий и неуверенный в себе десятиклассник? С Вовой разумеется общались в основном ребята постарше, ведь вряд ли люди его возраста, не имеющие проблем со сверстниками окажутся на таком сомнительном сайте. Влад, ближайший друг, чётко и всерьёз остерегал его опасностью, но тот ведь не послушается! Неделю-две пообщавшись с одним мужчиной, они договорились встретиться. Вернее, что Иванов приедет к незнакомцу. И плевать что тому двадцать четыре. Пускай, что на самом деле он врёт о своём возрасте и ему на десяток больше. Так что сейчас Вова с расплывающейся улыбкой читает новое сообщение: «Не могу тебя дождаться, сладкий», постукивая ногой по выступу серого салона автобуса, переполненного людьми. Ведь даже не представляет, что будет дальше.

…

Калюка, нехотя моющий несчастную присохшую тарелку, пугливо вздрагивает, когда звонит домофон. Каша конечно говорил, что придёт после свидания, чтоб рассказать как всё прошло, но похоже задержался. Ведь это было два часа назад, что может означать, прошло всё видимо хорошо. Если бы. Влад неспешно открывает дверь другу, и мгновенно столбенеет. Вова пару секунд стоит в проходе, но в конце концов медленно скатывается по двери на пол, заплаканный и дрожащий. Очки, едва висящие на его переносице, разбиты в правой стороне, розовая толстовка сильно испачкана грязью в паре с белой футболкой, даже разодрана в нескольких местах. Про штаны и говорить не приходится, те разорваны в клочья, перепачканы смесью крови, грязи и спермы. Нижнего белья кажется на нём вовсе нет. Он прячет лицо в капюшон зипки, чтоб не дай бог это увидел друг. Его опухшее красное и выплаканное лицо, с весомым синяком на лбу и капающей откуда-то с макушки кровью. Кстати об этом, все руки тоже блистали мелкими ссадинами, о шее и говорить не приходится, увечена хуевой тысячей укусов, засосов и тёмно-фиолетовых пятен. Иванова безбожно и безостановочно трясёт. Прежде чем у Мафани опуститься куда-то в пятки сердце, он присаживается рядом. Пальцы тревожно охватывает тремор, уж слишком давно такого страха не испытывал. — Вова, что произошло? Но парень не ответит. Только всхлипывать продолжает, держась за больную голову руками, вроде и рад ощутить себя в безопасности, но не может расслабиться, перестать. Влад волнительно рукой тянется к его лицу, на что получает грубый толчок со звонким ударом о кожу. — Скажи. — шепчет совсем отчаянно, не зная куда податься. Словно места себе не находит оглядывается по сторонам. Из последних сил Вова себе под нос болтает, периодически ободранными костяшками растирая противную слизь под носом. — Он… Меня… Он… Всё равно не может произнести что-то связное. И тут-то до Калюки доходит. Твою мать. Ещё раз оглядывает паренька оценочно с головы до ног и внутри действительно от осознания что-то рвётся. Даже не верится. Просто не верится. Он встаёт, в ванную мельком забегает, и возвращается к двери с небольшой розовой коробочкой бумажных салфеток, подавая одну другу. — Силой? — лишь совсем тихо и пусто произносит Влад. Очевидно имеет в виду «взял силой», но не решается сказать, в конце концов, черт его знает как правильно реагировать и разговаривать с человеком, пережившим такое. Спустя минут пять бесконечной дрожи и пустых рыданий, наконец слышит ответ. Иванов голову вниз отпускает, чтоб даже близко не смотреть на товарища. — Я этого не хотел… Он опоил меня. Я ничего не соображал! Где-то изнутри с каждой секундой рос огромный-огромный чёрный клубок под названием «чувство вины и собственного ничтожества». Мафаня выслушивает, прекрасно слышит и видит как в человеке что-то умерло, будто сам голос наполнен болью, но всё что ему остаётся делать, это поглаживать осторожно чужую толстовку. С одной стороны он прекрасно понимает, что поступок Вовы слишком наивен, ехать неизвестно куда, неизвестно с кем, с другой… Он просто наивный ребёнок. Непослушный, наивный и верящий во что-то. По крайней мере таким был. Расскажет, когда успокоиться, думает Калюка, салфеткой закрытое ладошками лицо пытается вытрать, не сказать что особо получается. — Тише. — бархатно говорит, приобнимая слегка. Сначала парень оттолкнуть пытается, но вскоре сдаётся и сам крепко сжимает большую спину, ногтями вцепляясь в чужую футболку. Чувствует, как даже по нему барабанит сильнейшая дрожь, которая видимо вообще не собирается униматься. Влад не знает, что делать и чем помочь. — сколько ему лет? — Он сказал… Двадцать четыре. Но… Выглядит старше даже тебя. — глухо говорит прямо в плечо. Ну и мерзость, думает Мафаня. Это двойное преступление. Вова ведь ещё ребёнок. — Надо заявление напис… — но его мгновенно перебивает истеричный крик. — Нет! — Каша головой вертит в объятиях, будто это как-то поможет избавиться от паники. — Но… — Я не хочу! Не хочу всего этого! Потом ещё и будут везде говорить! Калюка тяжело вздыхает, но прекрасно может понять его позицию. Новость разлетится быстро, такая позорная для него, легко способная привести к виктимблейтингу. «Разве сам не понимал, куда идешь». Так будет только хуже. Наоборот в его же силах полностью изолировать парня от произошедшего. — Хорошо. — шепчет прямо на ушко, несмотря на ситуацию старается сохранить самообладание, как более старший, и в конце концов единственный защитник. С момента смерти родителей. Он ведь оформил опекунство на себя… Хотя внутри всё кипит то ли от сочувствия, то ли от шока, то ли от злости. Отцепляет тело парня от себя и аккуратно снимает переломанные очки, чтоб осколки, не дай бог, не попали в красные глаза. Хочется спросить о самочувствии, но страшно напомнить что-то. Иванов даже глаза не поднимает, только сильнее затягивая шнурок кофты, будто хочет чтоб капюшон придушил его к чертям собачьим. Хнычет, так ненавистно от собственной глупости, что хочется сквозь землю провалиться. — Я понимаю, что это сложно, но постарайся успокоиться. Но у Вовы иное мнение на этот счёт. Было больно не сколько от того, что его невинным детским тельцем так воспользовались, а от того, что он ведь поверил. Поверил в приторно сладкие речи человека за экраном, что будет катать на крутой машине, что будет обнимать нежно, называя котёнком. Его было по-человечески жаль. В душе всё не просто скребло, а скорее невероятной силой плескалось туда-сюда, будто кровь вот-вот выльется из сердца и припечатается к мозгу. Влад аккуратно на руки берёт парнишку, тот поддаётся, скомканно сжимается на больших руках, не прекращая дрожать и плакать. Глаза прикрывает пухлыми кулачками, когда его несут внутрь квартиры. Когда старший на диванчик бежевый кладёт, чувствует как резко становится больно внутри и шипит, скрепя зубами. — Всё. Всё. — приговаривает на ухо Калюка, обнимает парня, хоть и прекрасно знает, что это всё не помогает. Вова не соображает. Перед глазами всё плывёт, голова становится тяжёлой, что где-то между виском и лбом сильно стреляет искра боли. Непрекращающаяся тряска заставляет тело покрыться потом, а лëгкие лишиться воздуха. Как жить дальше? Страшно. Страшно. Страшно. Страшно. И сам не замечает, как начинает нездорово задыхаться, как из простой помутненности сознания, истерики всё переходит к… Смерти? Безумию? Он не знает. Конечно, друг это замечает. Старается руками перед лицом вертеть, приговаривая имя младшего, но тот даже не слышит. Перед глазами только эти чудовищные ощущения. По шее, по рукам, по бёдрам, по душе. Грязные. Грязные. И прикосновения Влада кажутся такими же мерзкими, в порыве собственного страха Иванов резко бьёт по чужим ладоням, лишь сильнее заливаясь противными слезами, пока чуть ли не срывается на крики. Хриплые, болезненно глубокие, но такие… Грубые. Грубо пугающие. — Не трогай меня! Сука, не смей! Калюка всё понимает, понимает, что это паническая атака. С улыбкой натянутой руки вверх поднимает, показывая, что не собирается делать ему ничего плохого. Знает, что это скоро пройдёт. Так и происходит. Каша наконец более-менее восстанавливает стабильное сознание, опуская голову на кожаную спинку. Где-то на макушке кровоточащая рана и долгие слëзы вместе создают пронзительную до невозможности боль, будто кто-то изнутри решил помять его мозг, или опустить в горячую воду. Вова жмурится от боли. Да и не только там. Многочисленные синяки и ушибы на теле уже не так волнуют, в сравнении с сильно ломающей спиной и до ужаса воспаленным низом. Он прям чувствует разрывы, которые определённо неприятно жгут, не давая усесться ровно. — Давай переоденемся. Раны обработаем. — заботливо улыбается Влад, но говорит крайне несмело, боясь возвращения истеричного состояния. Или отказа. Видит отрицательное мотание головы, но лишь шепчет, как мама капризному ребёнку ласково: — Надо. Совсем без злобы. Потому что действительно надо. Раз уж от заявления парень отказался, то и оставлять изнутри «следы» для экспертизы необязательно. Пока старший лезет в шкаф за аптечкой и чистой одеждой, ослабленным голосом Иванов начинает разговор. — Я ему поверил! Он ведь… Я просто не верю! Он не мог так поступить, он ведь обещал забрать меня и… И обещал, что будет беречь! Он говорил, что я самое сладкое и милое существо, которое он видел, он…! — голос дрожит. Но Влад его перебивает на полуслове. — Он обманул тебя. Хватит. Я понимаю, что в это сложно поверить, но… Он врал тебе. Слышишь? Это приводит в ступор. Слезы больше не текут, просто глаза становятся до безумия пустыми. Будто вся жизнь угасла за мгновение. И Калюке больнее всех наблюдать, как из жизнерадостного школьника за один день его близкий друг превратился в это. Безжизненное, убитое напрочь существо. Всё ещё милое. Всё ещё сладкое. Но кому это надо, когда на теле раны, а личико уже не сияет чëрными шутками про чьих-то матерей. Влад отбрасывает эту мысль, он всё ещё его дорогой, он всё ещё за него ответственен, он такой же как раньше, только теперь требует большей поддержки. Всё забудется. Они смогут оправиться. Привстаёт с корточек и подходит к парню с аптечкой и стопкой чистых вещей. Бережливо снимает с него подранную на локтях розовую толстовку, с мокрым от слез передом и окровавленным капюшоном. Кажется, не сопротивляется. Молчит только, тихо наблюдая за дальнейшими действиями. Мафаня на вату стандартно перекись наносит, роется немного в русых волосах, стараясь открыть ранение, но кровь уже подпеклась, слипаясь с прядями. Когда более-менее этот комок получается разворошить, начинает промакивать мягким кусочком ушиб. Вова жмурится от боли, сильно шипит, пытаясь мотать головой, но еë держат. — Потерпи, родной. Ещё чуть-чуть. Скоро всё закончится. — жалостливо шепчет, дует на рану, как маленькому, чтоб не так щипало. Перекись шипит, смешиваясь с красной жидкостью и без того больной головы, а холодные и большие пальцы Калюки не дают возможности выбраться, держат крепко. Больно. Больно. Больно. Почему так больно. Я же просто хотел любви. Почему. Больно. Больно. Уже ничего не кажется безопасным. Даже такой родной товарищ не кажется хорошим. Может он тоже врёт. Специально возиться с ним, чтоб задобрить? Тоже хочет лишь найти возможность, чтоб присунуть? И ничего за годы до этого его уже не переубедит. Не заставит найти иной смысл. Ни этот микрофон на полке, один из первых с их совместных стримов пару лет назад, ни диван, на котором те в обнимку спали холодной зимой. Ничего из этого не вызывает доверия. Больно. Почему? Тебя предали. Разбили надежды. Последние. Ты наконец поверил, что кому-то нужен. Что тебя приняли с твоим этим весом, ростом и свинячей мордашкой. Но это не так. Тебя никто не полюбит. Снова начинает трясти. — За что он так тебя приложил? — спрашивает Влад, не отвлекаясь от ранения. — Я не помню. Не соображал. — сухо отвечает Вова. Да, его действительно чем-то разжижающим сознание напоили, прежде чем отвезти на природу и там в процессе «пикника» трахнуть бутылкой. И не только ей. Мафаня лишь тяжёло вздыхает, и переходит к более мелким ссадинкам, стëртым локтям, расцарапанному запястью. — Влад. Я жить не хочу. — будто обыденность говорит. Только глаза поднимает, смотрит пусто. — Так. Хуйни не говори, из-за какой-то бляди убиваться не позволю. Только попробуй, дурень. — слегка шуточно по затылку его шлëпает, и грубый тон на спокойный переводит снова. — Я серьёзно. Они не стоят твоей жизни. Ты это поймёшь, когда подрастешь. Но Вова не верит. Он теперь, кажется, никому и никогда не поверит. — Давай посмотрим, что у тебя там. — совсем безнадёжно говорит. Потерянно. Видит одобрение Каши и ремень расстегивает, сдëргивая джинсы. Вернее то, что от них осталось. И замирает. Про нижнее бельё недоумевает. — А, забей. У него какой-то конченный фетиш на эту хуйню. Сначала порвал их на мне, а потом сидел надрачивал на кусочки, обнюхивая. — на последних словах едва рвотный позыв сдерживает. У Влада на мгновение лицо перекашивает от таких мерзотных подробностей, но всё ещё стараясь сохранить эту блядочную стойкость, он ровно дышит. Осматривает оставшиеся голыми ноги и ужасается. Нет, количество синяков уже не кажется удивительным, хотя отчётливые отпечатки рук на бёдрах, явно сжимающие или побитые звонким хлопком ладони… Но больше пугает кровь оттуда. Содранная задница, словно её волочили по веткам. Иванов краснеет, честно говоря, со стороны обычная обработка ран выглядит как что-то очень и очень сомнительное. — Тебе больно изнутри? — нерешительно и тихо спрашивает, стирая жидкости с тела. Вова лишь стеснительно кивает. — Ну, я сделал всё что мог. Отдохни. — разводит руками Калюка, выпрямляясь и подаёт тому стопку одежды. Штаны, да и нижнее бельё, по счастливой случайности у Каши видимо остались в этом доме. Потому что жил он по сути на две квартиры, так что неудивительно, что вскоре и здесь скопилась какая-то часть вещей. Натянул на себя огромную, видимо владину, белую толстовку, что от разницы в росте висела почти до коленок. Хотелось перестать чувствовать предательскую обиду, которая разъедала что-то внутри, хотелось перестать крутить смазанные полусознательные кадры в своей голове и думать об этом всём впринципе. Но он не мог. Влад ушёл, наверняка заниматься какой-то бытовухой, так что Иванов лишь развернулся, полностью укладываясь на диван. Сам не заметит, как через минут двадцать будет спать, слегка посапывая. Калюка возвращается через какое-то время с кухни и, завидев картину, мгновенно улыбается, ведь прекрасно осознаёт, что тот ещё способен спокойно спать. Вова ведь никогда не узнаёт, что уходил он проплакаться. Ибо слишком больно осознавать, что его мальчика опорочили до совершеннолетия. Что это было больно, грязно, против воли и… Не его руками. Но Вова не узнаёт. Потому что как бы не было больно, ему явно больнее, так что нужно оставаться сильным. По крайней мере ради него.