Так давай выпьем

Гостиная утопала в полумраке. На улице было тихо, как бывает только в затишье между бурями. Дома пахло лекарствами, уставшими людьми и старым виски. Где-то на кухне Элли вполголоса спорила с Бобби, Эван и Кэсси сидели вместе и смеялись с этой, а Чейз… Чейз молчал. Как всегда. Его шаги растворялись в коридоре, как мысли, о которых никто не хотел говорить вслух. Я осталась в гостиной. Не из вежливости — из необходимости. Там сидел Блейн. Он не ерзал, не осматривался. Просто сидел — ровно, спина прямая, руки на коленях. Весь вид — "я не задержусь". На вид — тридцать с лишним, но взгляд старше. Он был не один из нас. Он смотрел на комнату с лёгким прищуром, будто вычислял укрытия. Старые привычки умирают медленно. В его движениях не было суеты, только внутренняя тишина — сдержанная, тяжёлая. — Ну и домик, — сказал он наконец, обведя взглядом комнату. — Слишком уютно для хулиганки вроде тебя. Я повернулась через плечо, опираясь локтем о спинку кресла, и лениво бросила: — Ты предпочитаешь подвалы и допросы? Неудивительно, что у тебя проблемы с гостеприимством. Он усмехнулся уголком рта, почти незаметно. Затем чуть подался вперёд, сцепив пальцы в замок: — У тебя — с доверием. Хотя для человека, которого скрутили двое тупиц , ты держишься удивительно спокойно. Я выпрямилась, встала и направилась к бару в углу. Медленно, как будто каждое движение что-то значило. Открыла дверцу и ответила : — Видимо, у меня всё-таки талант к социализации. Или просто привыкла, что меня хватают, а потом спасают. Рутина, знаешь ли. Он хмыкнул. Не усмешка — выдох. Резкий, как выстрел без предупреждения. — Чейз не говорил, что ты такая. — Он вообще мало о чём говорит, — ответила я, наливая себе воды. — Особенно о прошлом. Особенно о людях. Блейн опустил глаза. Пальцы на коленях дрогнули. — Он думал, я сдох. Я поставила стакан. Подняла глаза. — Но ты — нет. Значит, ты его переиграл. — Это не игра, — сказал он, глядя на меня в упор. — Просто кто-то не выключил маячок. Кто-то убежал раньше не проверив. А кто-то остался. Он замолчал. Тишина зазвенела, как проволока под натяжением. — Когда я очнулся, всё уже было кончено. Рация молчала, сигналов не было. Только обломки и кровь. Я не искал Чейза. Просто шёл вперёд, пока не упёрся в знакомые тени. Я медленно достала бутылку, налив виски в два стакана. Один протянула ему, второй оставила у себя. Мы не чокались. Это был не тост. Это было признание: «мы оба всё ещё тут». Он взял. Медленно, будто не верил, что может. Повернул в руке, посмотрел на меня поверх стекла. — Ты мне что, сочувствуешь? — Ты выглядишь, как человек, которому давно никто ничего не предлагал. Даже чая. Он усмехнулся: — Ты говоришь почти как он. — Не обижай. Я умнее. Мы молчали. Оба знали, что следующая тема уже стояла в дверях. Она вошла без стука. — Я из тех, кто долго не живёт, — сказал он наконец. — Такие, как я… мы не вписываемся. Даже если остаёмся. Я поставила стакан. Смотрела на него. Не отводя взгляда: — Может, ты просто не умеешь выбирать, где оставаться. Это не значит, что некуда идти. Он вздрогнул едва заметно. Потом тихо, почти устало спросил: — А ты бы осталась, если бы некуда было? — Нет. Но я бы кого-нибудь вытащила с собой. Просто чтобы не сдохнуть совсем зря. Он кивнул. Медленно. Долго смотрел в пустоту, как будто в ней был ответ. — Чейз изменился, — сказал он. — Но делает вид, что нет. Всё держит при себе. Даже вас. — Он всегда всё держал при себе. Только теперь это громче. Он усмехнулся, но на этот раз — с искрой. — Хулиганка, — сказал он, будто повторяя диагноз. — Умник, — ответила я. — Самоирония тебе к лицу. Он собирался встать, но я не дала ему шанса. Откинулась в кресле и сказала: — Операция «Голубой песок». Потом — зачистка в секторе 5-1-4. Ещё — рейд в Марамаре, когда отряд потерял двоих, а ты остался последним, кто дотащил раненого до точки эвакуации. И финал — операция «Серп». Там, где никто не вернулся. Кроме тебя. Он замер. Глаза сузились, но голос остался ровным: — Ты же судить меня будешь, да? — Не спорю. Удовольствие будет так себе, — усмехнулась я. Он хмыкнул: — Отлично. Хоть один человек в этой комнате читал моё личное дело. Даже если он с того света. — Справедливости ради, ты и вживую выглядишь, как выживший из ада. — А ты, похоже, тот самый оператор адской базы данных. Судья из Загробного мира, — сказал он, наконец, глядя в упор. — Ну конечно. Всё сходится: странная, молчит, носит чёрное и пьёт, как будто знает, сколько осталось. Я не удивилась. Только подняла бровь: — Удивительно, сколько людей предпочитают говорить это шёпотом. Ты — нет. — А что мне бояться? Ты, может, ещё отметки за поведение ставишь? Или там баллы за мораль? Я в детстве в церковь не ходил, сразу говорю. — Не переживай. У нас там гибкая система оценивания. Он усмехнулся шире: — А финальный экзамен будет? Или просто катимся вниз по эскалатору в сопровождении органной музыки? — Скорее тихо, без оркестра. Там нет боли — но есть пустота. Пугающая не тем, что она есть, а тем, что тебе в ней спокойно. — Звучит почти как отпуск. Только без моря и с гарантией не вернуться. — Не все возвращаются, — сказала я. — И не всем туда нужно. Как я вижу ты любишь шум. — Ну, я же не шепчу, когда вызываю себе пулю в плечо. Зачем тогда с тобой? — он пожал плечами. — Так вот, Судья. У вас там по сменам или ты бессмертная? — Эстетика поменялась. Мантия и коса устарели. Теперь в тренде ирония и практичные ботинки. Он усмехнулся, покачал головой: — Значит, ты — привратник. Почти мифическая тётка с весами. Ну и почему у тебя тогда виски, а не списки? — А ты, кстати, знаешь, кого ты мне напоминаешь? — спросила я, глядя поверх стекла. Он приподнял бровь: — Сейчас начнётся. — Гай Жюль Цезарь Сезарини. Французский генерал. Циник, прагматик. Пережил десяток катастроф, а умер — в тихом городе, спасая чужих. Никакого пафоса. Только долг. В твоём стиле. Он моргнул. Подумал. — Это комплимент или приговор? — Зависит, насколько ты веришь в исторические повторы. Он перевёл взгляд на стакан, затем снова на меня. На секунду в его взгляде мелькнуло что-то тёплое — почти человечное. — Ты странная, — сказал он. — Я — Судья. У нас такая должностная инструкция. Он допил виски, поставил стакан. Взгляд стал мягче — на секунду. Потом он выпрямился, голос стал сухим: — Тогда надо поспешить. Пока есть хоть какой-то путь. — Ты проживёшь долгую жизнь, Блейн. Он остановился. — Почему так уверена? Я посмотрела на него спокойно: — Потому что это твоя судьба. Видеть больше, чем хочешь. Жить дольше, чем ждут. И делать всё, несмотря ни на что. Он ничего не сказал. Только кивнул — коротко, почти уважительно. А потом всё-таки ушёл, оставив за собой только лёгкое эхо шагов и ту самую тишину, которая больше говорит, чем любые слова. Я смотрела ему вслед. Он вышел — бесшумно, будто и не заходил. А я осталась — с пустым стаканом, эхом слов и мыслью, что в этом доме за ночь побывало больше призраков, чем людей. Иногда дорога ведёт не туда, где свет. А туда, где кто-то ещё не сдался.