Фалака

Он терпел слишком долго для человека с его нравом. Этот червь, евнух, смотрел на его жену так, как смотрит мужчина, не позабывший того, что он мужчина. Шах-султан могла этого не замечать. Но Лютфи видел. Видел, как он склоняется перед ней слишком мягко, как сглатывает, как меняется его голос, когда он говорит с ней или о ней, как подаёт ей руку, когда она выходит из кареты — будто это не госпожа, а женщина, которую он хочет не отпустить. С каждым разом это становилось невыносимее. Паша гнал от себя мысль о том, что госпожа замечает это и допускает сознательно, старался не замечать, что она общается с этим рабом мягче, чем с ним, законным мужем... И он не мог поставить её на место, не мог избавиться от этого евнуха — знал, что Шах не простит. Но раздражение росло и требовало выхода. Унизить? Подмять? Напомнить, кто господин и настоящий мужчина? И вот однажды, в коридоре у покоев, всё сложилось само собой. Шах уже скрылась за дверью, Лютфи шагнул из-за колонны. Мерджан не ожидал и не успел отступить. Их плечи соприкоснулись. Лютфи сначала сделал шаг, будто не заметил. А затем медленно обернулся. — Ты что, ослеп, ага? Или забыл своё место? — голос был тихим, почти скучающим, но в нём таилась угроза. Лютфи ушёл, не дожидаясь ни извинений, ни поклона. Когда вечером за Мерджаном пришли стражи и приказали следовать во внутренний двор, где паша держал расправу — он не удивился, ожидав чего-то подобного. Фалака. Старое, проверенное наказание для наложниц и евнухов, которых нельзя убить или испортить товарный вид. Унижение, которое бьёт и по коже, и по чести. Двор был полон. Кухонные мальчики, евнухи, служанки и даже часть стражи. Мерджан прошёл мимо них, ни на кого не глядя. Всё внутри уже горело — не от страха, а от стыда и злости. — Ложись, — прозвучал приказ. Двое подхватили его под руки, положили лицом вниз, и он сам — по опыту — вытянул ноги. Щиколотки уложили в специальные верёвочные петли, которые растягивались, чтобы ступни были чуть выше земли. Привязали к длинному деревянному шесту, закреплённому по бокам. Руки — за спину. Всё. Он не шевелился. Двое стражей подошли с палками. Сандал, гибкий, тяжёлый. Били быстро: по ступням, по сводам, иногда по пяткам, чтобы боль пробивала вдоль хребта и прямо в голову. Первый удар был похож на вспышку. Как будто разом вспорол лезвием подошву. Мерджан зажмурился. Не крикнул, не застонал. Только сжал челюсть — так, что хрустнуло. Второй. Третий. Десятый. Кровь клокотала в ушах. Дыхание вырывалось из горла в спазмах от попыток сдержать крик. В голове — только числа. Нужно считать, иначе утонешь в боли. Он привык к боли. Он её знал. Хуже был позор. Он чувствовал, как созванная пашой толпа наблюдает. Он знал, что кто-то испуганно шепчется. Кто-то смеётся. Кто-то — равнодушен. А кто-то радуется. Кто-то думает: "Так тебе и надо, слишком много на себя берёшь". На тридцатом ударе ступни уже не ощущались частью тела. Мерджан не понимал, течёт ли кровь. Но точно знал, что сейчас он — никто. Грязь под ногтями паши. Он почти потерял счёт. Кажется, ещё десять… или пятнадцать? И тут: — Прекратите. Хуже и быть не могло. Голос Шах прозвучал резко, как хлыст. Стражники отпрянули. Даже паша напряженно склонил голову. Мерджан закрыл слезящиеся глаза, но не от облегчения, а просто желая исчезнуть. Не быть перед ней... таким. — Госпожа… это заслуженное наказание. Не думаю, что… — прозвучал голос Лютфи-паши. — Не думай, паша. Наказание моих слуг — не твоего ума дело, — резко оборвала его госпожа, а затем распорядилась уже слугам: — Помогите ему. Отведите к нему в комнату. Осторожно. И позовите лекаря. Только когда его стали поднимать, он понял, что дрожит. Слуги старались. Но тело будто отказалось подчиняться. Он не хромал. Или старался не хромать и поверил, что у него это получается. Шёл, будто ступал по углям или битому стеклу, но благодарил Аллаха, что госпожа не велела его отнести. А каждый шаг говорил: ты никто. Ничтожество. Ты жалкий. И она — видела. Позже, когда лекарь ушёл и всё вокруг стихло, дверь открылась снова. Мерджан не заметил и не сразу понял, что она вошла. Шаги были мягкими, почти неслышимыми, но он знал их. Знал, как узнавал её силуэт даже сквозь закрытые веки. Шах подошла ближе. Должно быть, хотела услышать от чего так взбесился паша. Мерджан думал притвориться, что он спит или в беспамятстве. Не хотелось, чтобы она сейчас снова его видела, слышала его голос и смотрела со смесью равнодушной жалости и отвращения, как смотрят на раздавленного жука. Он просто не вынесет. Но вдруг она села рядом. Осторожно опустилась — не на стул напротив, а на край узкой койки, и Мерджан против воли удивлённо распахнул веки. Они смотрели друг на друга, не произнося ни слова. Молчание было почти физическим: густым и тяжелым. Унижение горело в груди жарче, чем боль в разбитых ступнях, но он не увидел в её лице того, чего так боялся. Он лежал на боку, в той же одежде, в которой был во дворе, закутавшись по пояс в лёгкую ткань, и каждый вздох отдавался пульсом в спине, в бёдрах, в пятках. А потом её ладонь — тёплая, аккуратная — легла ему на плечо, и мир выцвел, не сохранив в себе ничего, кроме этого прикосновения. Он открыл рот. Чтобы что? Поблагодарить? Спросить? Сказать, что всё в порядке и он готов был вынести назначенное наказание, чтобы показаться сильнее? Не успел ничего. Она склонилась и прижалась губами к покрытому испариной лбу, затем — к пересохшим, горячим губам. Он не знал, дышит ли. Не мог пошевелиться. Не мог издать ни звука. Только дёрнулся беспомощно следом, когда она отстранилась. Шах мягко провела пальцами по его волосам. — Он больше не посмеет. Даже не посмотрит в твою сторону, — её голос звучал глухо, но в нём всё равно проступали знакомые рычащие нотки. — Ты мой. Поспи. Я буду рядом.