На орбите свободы

Мир проносился разноцветной, яркой стрелой, когда он взмывал в недосягаемую высоту. Он, что всю жизнь не сходил с земной тверди, оторвался от неё и взмыл на сотни километров, в синеющую высь – и пространства из леса и холмов, тундры и тайги, сама суть его, остались далеко-далеко позади; а до звезд осталось лишь протянуть ладонь. Четверо суток на околоземной орбите, на челноке, что воспарил, словно пёрышко, под действием столба пламени размером с дом, – Ивану до сих пор не верилось, что всё происходит взаправду. Разрядка позволила выдохнуть, позволила сверхдержавам замереть в их хрупком равновесии. Равновесие в способности погубить друг друга работало на благо мира на удивление надежнее, чем бесконечное стремленье перегнать; подписи под важнейшими соглашениями десятилетия были наконец поставлены, звон бокалов на встречах делегаций затих – и идея о том, чтобы простереть равновесие и в космос, была тем, чего Иван вполне мог ожидать. Но вряд ли он мог ожидать, что задача эта будет поручена совсем не людям. Последовали бесконечные тренировки, согласования и тренировки посреди согласований – научить Ивана управлять космическим кораблём оказалось проще, чем предполагало партийное руководство; даром что он уже к началу знал половину тонкостей, жадно поглощая все доступные сведения о космической программе с того самого дня в шестьдесят первом, когда всё существо его было пронизано радостью и верой, что все пережитые страдания стоили того, раз он смог коснуться неба. Хоть страна его и стала берегом вселенной, сам Иван в жизни не рассчитывал когда-нибудь оторваться от земли – слишком сложно, слишком непредсказуемо; но что-то поменялось в высоких кабинетах – мнение ли, что разве есть что-либо иное, кроме отправки воплощений, что лучше выразит стремление к миру и развитию на благо всего человечества? Иван горячо согласился с такой замечательной идеей, скрывая радостное волнение – оттого, что он всё-таки попадёт в космос; и скрывая теплую, беспокойную искру за ребрами – от мысли, с кем именно он туда попадёт. Всё вокруг тряслось, кабина вдруг казалась такой тесной; страх шевельнулся на задворках сознания – Иван не знал, что с ним случится, оторвись он так далеко от родной почвы. Не рассыпется ли он в пыль? И очнется ли уже на Земле, в лесах тайги? Или не очнется вовсе?.. Мысли сталкивались в его голове, пока чудовищная перегрузка вдруг не кончилась – и он не вышел в тропосферу. Переключить систему управления в новый режим, проверить связь – все эти задачи нужно было выполнить в первую очередь, и Иван бы к ним приступил, если бы не отвлёкся – на зрелище, прекраснее которого в жизни не видел. Земная поверхность простиралась под ним в иллюминаторе. Бескрайняя синева, подернутая рельефной белизной облаков, что скрывали под собой половину горизонта, но тут и там прорывались, открывая взору охровую сушу, синяя дымка, что растворялась в глубочайшей черноте – Иван завис, забыв, как дышать, не обращая внимание даже на невесомость. Земля, их волшебная Земля раскинулась под ним: вид из кабины взлетающего самолёта, что стал доступен лишь пару десятков лет назад, до сих пор был ему непривычен – но вид из кабины космического корабля затмил все самые смелые его фантазии. Он просто не мог наглядеться. – Борт 1, как слышно? Борт 1? Голос, что будто бы стоял рядом, несколько раз прорезал воздух – Иван вздрогнул, переводя взгляд на аппаратуру для связи – он уже успел забыть, что не один во Вселенной. – Земля, слышу вас хорошо. Прошу прощения – тут слишком красивые виды. Засмотрелся. В приемнике послышался шуршащий смех. – Не ты первый, не ты последний! Рады слышать, что единственные помехи – в том, что мы со зрителями видим тебя только в монохроме. Об этом Иван тоже уже успел забыть. – Ничего, уже работаю над исправлением. Сотни тысяч глаз смотрели на него сейчас, из Советского Союза, Соединенных Штатов и со всех уголков Земли (отчего было немного нервно – он не привык находиться в центре настолько повышенного внимания). Руководители миссии не поскупились на организацию прямой трансляции – единственная проблема в начале полёта была с советской стороны, когда на экранах вместо цветного изображения появилось черно-белое. Возникло предложение – отложить старт на несколько часов, чтобы исправить помеху… Но тогда они вылетели бы позже американцев – а советское руководство скорее съело бы свои галстуки, чем пошло на такое. Иван без тени неуверенности полагал – они бы вылетели на пару лет раньше, если бы задачей было согласовать лишь технические стороны. Но обставить всё так, чтобы ни одна из сверхдержав не почувствовала себя ущемлённой, и было главным приоритетом – под это подгонялось буквально всё: время и место старта, задачи, которые ставились перед космонавтами и астронавтами, и конечно же, стыковка. Стыковка была центральным событием их миссии. Активно-пассивный принцип сцепления на всех кораблях предполагал наличие того, кто принимал, и того, кто прилаживался, – что наводило на вполне понятные ассоциации, иметь отношение к одной из которых считала для себя нежелательной и та, и другая сторона. И, поскольку соблюдение баланса и было главной задачей всего эксперимента, советским конструкторам пришла в голову мысль – создать такой механизм, что мог бы выполнять как пассивную, так и активную роль – в зависимости от желания космонавтов – коим впоследствии и были оборудованы и советский, и американский корабли. Метафоричность всего этого комплекса проблем не могла не вызывать у Ивана глуповатую улыбку – и лёгкий прилив крови к щекам оттого, насколько же точно метафора описывала действительность. Все три года подряд одна идея не выходила у него из головы – и человек, с кем он хотел реализовать её, через несколько часов должен был прорвать силу притяжения, присоединившись к нему на границе неба. Оставалось дождаться лишь пару суток. Космос ли был тому виной, или его собственное восприятие, но время и правда текло совсем по-другому – последние часы ожидания тянулись ужасно медленно, благо у Ивана было вдоволь чем заняться всё это время, выполняя научные исследования и приводя в порядок систему цветного телевещания с помощью инструкций с Земли, - в то же время ловя каждую новость о полёте «Аполлона». Беспокойство усилилось, когда поступило известие, что на американском борту отказал люк из корабля в переходный модуль, – а вдруг всё вообще пойдет не так? Вдруг придётся вернуться на Землю, и они не увидятся? – но и с этим препятствием с успехом справились – после чего, спустя пару часов, на экране, что выводил изображение с внешней стороны «Союза», появилась металлическая точка, что медленно, но верно приближалась, обретая очертания «Аполлона», – Иван наблюдал за ней с растущим волнением. Стыковка (с «активностью» американского аппарата) прошла как по маслу, под прицелом взоров миллионов зрителей – но Иван едва обращал на них внимание; от стыковки до открытия люка должно было пройти три часа, которые Альфред должен был провести в переходном отсеке, подвергаясь выводу азота из своей крови, – из-за разницы атмосфер на кораблях прямой переход из американского отсека в советский был невозможен – именно ожидание в последние часы было самым что ни на есть мучительным. Иван думал постучаться в закрытый люк, может даже отправить послание азбукой Морзе – мысль о сотнях тысячах зрителей сдержала его – как вдруг в последние минуты ему пришла идея: задержать открытие люка на несколько минут; чтобы оно прошла не над Москвой, как было условлено – а на пару тысяч километров к западу. Люк открылся, когда они пролетали над Эльбой – первым, на что упал его взгляд, была улыбка, подобная солнцу, да ворох взметнувшихся в невесомости золотых волос – ладонь схватила его за предплечье… – Какие люди без охраны! …а затем Иван крепко сжал хватку, дёрнул Альфреда на себя с озорной ухмылкой – и втащил к себе на советский корабль. Золотые брови взлетели вверх от удивления – но затем Альфред рассмеялся, затягивая Ивана в крепкое объятие, отстраняясь от него, когда объятие стало слишком долгим для следивших за ними камер, - но от взгляда Ивана не укрылся лёгкий румянец на его скулах, да радость в голубых глазах, бо́льшая, нежели чем просто из-за встречи на космическом корабле. Кстати, про встречу. Сюрприз был заготовлен ещё в Москве – теперь Ивану не терпелось его показать. – Согласно русской традиции, нам полагается выпить! – Иван оперативно подтянул Альфреда к стенке отсека и открыл дверцу шкафчика с запасом жидкой еды в контейнерах, протягивая Альфреду серебристый тюбик с надписью «водка». Альфред взял его, коснувшись ладонью пальцев Ивана (задержав прикосновение на мгновение дольше, чем это было приемлемо, будь он кем-то другим), и вновь пораженно уставился на надпись, едва веря своим глазам. – Ты серьезно взял в космос алкоголь? – Я же сказал, это традиция, - Иван подмигнул ему, ударяя своим тюбиком о тюбик Альфреда, будто это были гранёные стаканы. – Для самых торжественных обстоятельств. Альфред перевёл взгляд с тюбика на Ивана. Затем снова на тюбик. – Звучит безбашенно. В смысле, мы же в космосе. – Серьезно? Считаешь, немного спиртного станет фатальным для настоящих профессионалов? – Иван невинно захлопал ресницами. – Ну раз так, что ж… – он сделал вид, будто бы убирал свой тюбик обратно; но и секунды не прошло, когда Альфред с решительным видом открутил крышку и залпом втянул в себя содержимое, запрокинув голову, – заранее морщась от высокоградусной горечи… …Исключительно ради того, чтобы мгновением позже распознать вкус борща – и вновь распахнуть глаза от изумления. – Хэй, я так и знал, что там не водка! – то, как он рассмеялся, огибая локоть Ивана своим локтем и всасывая в себя остатки под одобрительным (слишком ласковым) взором Ивана, стало достоянием сотен тысяч зрителей по всему миру. Им предстояло провести на корабле ещё двое суток. Научные эксперименты прерывались церемониями: обменом подарками (семенами и флагами), кружением в космосе под советские и американские песни. Зачитывание посланий от Брежнева, прием звонков от Никсона – выполнение всей официальной части не могло затмить взбудораженности оттого, что они оба наконец находились рядом – в двухстах километрах от поверхности Земли. Они касались друг друга мимоходом – за плечи, клали ладонь на лопатки, хватались за предплечья, когда один тянул другого в дальние отсеки корабля. Обмен репликами за экспериментами, шутки и смех – штабы в Калининграде и Хьюстоне вряд ли сочли бы это за что-то, что выходило за рамки дружественного подтрунивания. Когда они пересекались взглядами, Иван видел ту же искру, что горела у него внутри, как только он взмыл в космос; и теперь, когда все работы были завершены, когда трансляцию поставили на паузу, чтобы дать космонавту и астронавту приступить к заслуженному отдыху, Иван вновь смерил Альфреда взглядом – а затем ринулся к потолку отсека, отключая камеру, вторую и третью – и последнюю. Теперь они были одни. Он обернулся к Альфреду. – Альфред, ты… И опомниться не успел, как его прижали к стене – их тела оттолкнулись и зависли в невесомости от отдачи – и горячо поцеловали. Знакомый запах ударил в мозг, опьянил его; Альфред обвил его шею руками, вплетая пальцы в волосы, жадно ловил его губы, сходу раскрывая его, сходу запуская язык в рот. – Я знал, что не один захочу трахнуть тебя на орбите. Руки Альфреда сами легли на поясницу, спустились ниже, сжали; Иван ахнул – вздох перетёк в улыбку. Как же глупо было переживать – уж кто-кто, а Альфред бы ни минуты над сей идеей не раздумывал, ныряя в шалость с головой да с разбегу. В груди горело от желания в красивых голубых глазах, оттого, сколь очевидны были намерения Альфреда, как рвался он их наконец осуществить (он тоже ждал? Тоже три года?) – но у Ивана были другие планы. Он с силой оттолкнулся от стенки аппарата, запустив их в полет прямо до противоположной, так что теперь Альфред оказался зажат – и вдавился в него бёдрами, заработав судорожный выдох. Его Альфреду правда было невтерпёж. (Беспокойство затрепыхалось где-то на задворках сознания – он за ним не поспевал. Иван смахнул его.) Он залез ладонью Альфреду под футболку, сжал грудь, покрывал поцелуями загорелую шею. – Я рад, что наши мысли сходятся, - укус; Альфред царапнул его скальп в ответ. – Вот только… Вести в этот раз буду я. Тихий смех пополам с хрипом осел у Ивана над ухом. – Брось. Хочешь сказать, последний раз в Кэмп-Дэвиде тебе не зашло? Сам говорил – ощущения точно запомнятся. Заднее сиденье благородно-синего «Линкольн-Континенталя», подарка от президента Альфреда его генсеку, было местом их последнего безрассудного крушения в соблазн – туда ещё точно не успели наставить прослушку, в отличие от всех других помещений резиденции. В нескольких метрах от охраны, в темноте парковки, быстро, болезненно и жарко, Альфред, что стонал ему на ухо, как все руки сдрочил на фантазии о том, как трахнет его в машине, – и он сам, что цеплялся за его лопатки, как за спасательный плот, и шипел – они торопились; и не зря, ведь всего через минуту после того, как они наспех привели себя в порядок, Альфреда позвали, чтобы тот торжественно вручил ключи от подарка Брежневу, – после чего Брежнев незамедлительно умчал на «Линкольне» вместе с Никсоном, чуть не угробив того на повороте; и при мысли о том, что бы случилось, если бы их застали, ощущения и правда возникали… незабываемые. Воспоминания об одном из ярчайших оргазмов его жизни не раз щекотали Ивану воображение перед сном, но… – Забудешь такое, - ладонь растрепала золотистые волосы, и так вставшие дыбом в невесомости. Он приложился своим лбом ко лбу Альфреда. – Теперь моя очередь. Ты бы тоже разозлился, будь баланс смещён только в мою пользу. – Баланс?.. – Альфред в замешательстве повторил, но во взгляде его вдруг прорезалось понимание – и улыбка сделалась ещё шире. Всё на этой миссии было про баланс. – Мы в советском отсеке, так что будет честно, если… – …Если драть тебя буду я, ведь при сегодняшней стыковке твой аппарат был активным, - Иван прервал его, поцеловав, глубоко проникнув языком. Альфред вложился в поцелуй со всей горячностью. Но не поддался. – Твой механизм станет активным через два дня, когда мы перестыкуемся, забыл? – Не забыл, - его тело не реагировало; раздражение начало просачиваться из задворок сознания, превращаясь в растущий ком; Иван вновь отмахнулся – как только он уговорит Альфреда, всё случится само собой. Он столько раз мечтал об их встрече там, на Земле, столько представлял Альфреда, стонущего под ним в невесомости… – Да разве ж это честно? В командных центрах решили, что первая стыковка – на два дня, а вторая – на каких-то три часа жалких. – Не могу их винить, - улыбка стала ещё шире, ещё наглее. – Когда я сверху, из тебя два дня выходить не хочется. Этой шуткой Альфред заработал себе сильный укус в плечо – Иван скрыл свою веселость, пряча улыбающиеся глаза в изгибе его шеи. Жадные поцелуи продолжились, на сей раз с расстегиванием молний на униформах, с задиранием футболок; Альфред больше не пытался спорить, поддавшись его идее, – в конце концов, быть распластанным под Иваном нравилось ему едва ли не сильнее, чем брать верх; но теперь, когда фантазии Ивана готовы были воплотиться в реальность, неожиданная преграда встала у него на пути – а точнее сказать, кроме преграды ничего-то и не вставало. Иван был готов к любым неожиданностям – к авариям на корабле, к неудачам со стыковкой, но не к такому. Когда вообще с ним такое случалось? За его долгую жизнь выпадали на его долю времена, когда из-за стресса и навалившегося груза забот не хотелось вообще ничего, но сейчас был явно не тот случай – он три года ждал возможности зажать Альфреда и не отпускать его, пока стоны не устанут отражаться от стенок корабля. Уже пора было переходить к самым интимным ласкам, а он просто не мог, ещё и сам настояв на том, чтоб быть сверху – да что за… Раздражение переросло в нервозность, а нервозность в гнев – надо взять себя в руки; и пока он не может дать Альфреду то, что хотел изначально, он доставит ему удовольствие другим способом. Иван разорвал поцелуй и опустился вниз, переставляя руки по телу Альфреда, как по лестнице, на уровень его пояса. Это даст ему время; но как только он решился потянуть за резинку штанов, ожидая увидеть знакомую выпуклость, взгляд его упал на пах Альфреда – и он увидел – а точнее, не увидел – что Альфред тоже… Загорелые ладони резко легли на его запястья, удерживая от дальнейших движений. Иван вскинул голову. Лицо Альфреда, красное и горячее, было проникнуто смущением. Он отвел взгляд в сторону. – Я… Ваня, у меня проблема.

***

Они оба парили в невесомости, сложив руки на груди – недовольные и грустные. Где-то рядом пролетела сдёрнутая с Альфреда куртка его униформы. – Наверное… Возможно, это произошло, потому что мы в космосе. Мне рассказывали, что первые несколько дней кровь перераспределяется по телу, приливаясь к верхней половине… Поэтому на нижнюю мало что остается. Как думаешь? – Альфред метнул озадаченный взгляд на Ивана. – Звучит логично, - понуро пожал плечами тот. Иван вздохнул, повернул голову. Взгляд его упал на Альфреда – а затем руки сами потянулись к нему, вовлекая того в объятие, – Альфред приник ещё более порывисто, закидывая руки ему на плечи. Иван обвил руками его талию, втянул носом запах его волос – всё это заставило паршивое настроение отступить на задний план, открывая дорогу теплу. Он медленно водил рукой по его пояснице, пока не услышал глубокий, раздраженный вздох. – Мне тоже досадно, орлёнок, - сказал Иван, не прекращая движения. – Тебя не бесит, когда ты чего-то отчаянно хочешь, а законы природы встают у тебя на пути? Иван улыбнулся. – Не беси меня это, советской космической программы бы не существовало, - он отпрянул, ровно настолько, чтобы взглянуть Альфреду, такому по-детски надувшемуся, в лицо, опустив ладонь на его щеку. Точно мама наказала и не пустила с друзьями гулять. – Если я и выгляжу спокойным, то только потому, что много веков учился делать непроницаемое лицо. – Эй, вообще-то, взгляд у тебя такой, будто ты готов кого-то придушить, - прокомментировал Альфред. Иван почувствовал, как улыбка его стала шире, глаза подернулись холодом, а пальцы жестко впились в скулу Альфреда – но едва ли это стёрло ухмылку с лица его любимого. – Просто кое-кто слишком наблюдательный для своего же блага. – Конечно-конечно, мистер-все-эмоции-видны-у-меня-на-лице-так-хорошо-я-их-скрываю, - что ж, по крайней мере, теперь Альфреду было весело; за это Иван мог простить ему уязвленное чувство собственного мастерства. Атмосфера жгучей досады, впрочем, так и не рассеялась – огонёк в глазах Альфреда снова подтух, и он прижался к ладони Ивана – несмотря на то, что его ногти царапали ему кожу. – Мне так неловко, чувак. Я вообще не помню, чтобы это раньше со мной случалось! – Мы в космосе. Тут может случиться что угодно. – В смысле… Это же не трагедия, да? Мы же ещё кучу раз встретимся – если курс останется прежним, а я пока не вижу причин, зачем ему меняться, - Альфред прижался лбом к его плечу, уговаривая не столько Ивана, сколько себя. – И я… Я не зол на тебя, если что, если ты вдруг подумал… – Я не подумал, - короткий поцелуй в макушку. – Ох. Да. Я просто… Мне грустно, что это будет не то. Иван глубоко вздохнул. Заняться любовью на орбите – шанс, который даётся не каждый день. Он выпал им первым в истории человечества; одно это делало факт их неудачи столь болезненным. Ему не хотелось успокаивать Альфреда новостью, что вместе они проведут ещё полутора суток, а значит, возможно, они ещё успеют – ведь могло случиться так, что эта надежда окажется ложной. Он знал, что этот краткий миг уязвимости закончится, что Альфред очень скоро наденет неунывающую маску – просто чтобы не расстраивать Ивана своим кислым видом – но будет более чем понятно, что это не более чем игра. Ивану захотелось его подбодрить – но по-другому. – А я всё равно рад, что слетал, - он приподнял лицо Альфреда за подбородок, немного улыбнувшись. – Редко выпадает такая возможность увидеться с тобой. – Да я, да я тоже рад! – Альфред спохватился, широко распахнув глаза. – Я… А в смысле, редко? Мы же часто встречаемся. С началом движения к «разрядке», как дипломаты называли нынешний курс их государств, они виделись почти раз в несколько месяцев – невиданная частота для живущих на таком расстоянии воплощений. Но был, как водится, один нюанс. – Часто, - Иван кивнул, взяв Альфреда за руку. – Но без того, чтобы за нами был глаз да глаз – чуть ли не впервые. Оно и правда ощущалось как впервые – кажется, последний раз они по-настоящему уединялись ещё до революции. Жизнь под всевидящим оком начальства стала для Ивана второй кожей, настолько он с ней свыкся – и настолько не мог представить чего-то иного. Он знал, что Альфред чувствовал то же самое – хоть и не настолько давно и не настолько отчетливо. Их давняя близкая связь – Иван надеялся, что спецслужбы всё же не были в курсе всего масштаба этой близости, – постоянно бралась во внимание с самого конца сороковых, и внимание это не ослабевало даже в подтаявших ледниках «разрядки международной напряженности». Возможность находиться вместе, без необходимости прятаться по углам – как тогда, в Кэмп-Дэвиде, или ещё раньше, в Москве, во время визита Никсона, – ощущалась как давно забытая благодать. Иван сжал ладонь Альфреда, наблюдая, как в васильковые глаза просачивалось понимание. – Чтобы нам с тобой побыть наедине, пришлось улететь на двести километров от Земли. Я не хотел упускать такой шанс. Альфред смотрел на него неотрывно, явно растроганный – румянец разливался у него по щекам, а глаза приобретали щенячье выражение – то самое, когда он был чем-то глубоко ошеломлён. Но Иван не был бы Иваном, не ответь он на это поддразниванием. – Выглядишь удивленным; ты что, не хотел того же? Только ради секса прилетел? – он сделал вид, что отстранился, с разочарованным взором, – чтобы Альфред тут же с хохотом прижался к нему, горячо поцеловав. – Ахахах, это так мило! – Альфред схватил его за руки и откинулся назад – заставляя их кружиться в невесомости, словно они были на карусели. – Иисусе. Я не то чтобы тоже не думал об этом, но может, не в таких выражениях, из твоих уст это звучит, как подвиг. Серьезно, чувак. Я обожаю, когда ты творишь какое-нибудь безумное дерьмо ради меня. – Почему я не удивлён? – притворно поворчал Иван. Фраза вышла отстраненной – вид улыбающегося Альфреда на фоне помигивающих приборов, проплывающего перед иллюминатором, захватил всё его воображение; ему казалось, эта картина врежется ему в память на всю оставшуюся жизнь. Сердце его забилось чаще. – На какие только ухищрения я не иду, чтобы узнать, когда именно за мной следят и как, - Альфред не переставал улыбаться. Золотой ворох волос колыхался в воздухе. – Никак от меня не отстанут. Они боятся, что ты на меня повлияешь – коммунизмом заразишь или типа того. – Насколько мне известно, коммунизм половым путём не передается. Альфред прыснул. Он приблизился к Ивану, взяв того за предплечья. – Я недавно думал – они ведь правы, в каком-то смысле. На этот раз скрыть замешательство было выше его сил. Альфред что, собрался признаться ему во внезапной приверженности идеям Маркса и Энгельса? Неужели кризис капитализма вошел в свою финальную стадию? Звучало слишком хорошо, чтобы быть правдой. Вместо пояснений Альфред потянул его к иллюминатору – Иван позволил себя увлечь. Альфред направил свой взгляд вовне, опустив руку Ивану на плечи, как бы призывая его глядеть в одном направлении. Земля, огромная и величественная, простиралась до самого горизонта – над ней огромными газовыми точками горели немигающие звёзды. Они глядели на неё в благоговейном молчании, не роняя ни слова – любопытство погасло перед этим грандиозным видом. – Смотри, - они проплывали над Северной Америкой. Альфред указал в сторону полюса. Зелёное свечение разливалось над ледяными массами – Ивану потребовалось несколько мгновений, чтобы осознать, что это не что иное, как северное сияние. Этот вид заставил его душу трепетать. – Я никогда не видел его сверху, - тихо признался Иван. – Такое красивое. – Я знаю, да? – воодушевлённо отозвался Альфред. – Вот казалось бы – живешь-живешь на Земле, столько всего перевидал, побывал на всех континентах, видел и сияния, и созвездия. А потом смотришь на фотографии из космоса, со спутника, или те, что астронавты сделали, – и как будто в детство попадаешь, когда всё было таким новым и удивительным. Слова Альфреда – он так редко открывал ему столь глубокие чувства – расшевелили воспоминания в душе Ивана. Он не делился ими – просто не находил подходящей возможности – но теперь, казалось, именно она и наступила. – Когда пятнадцать лет назад я увидел первые снимки обратной стороны Луны, я всю ночь над ними просидел – просто не мог оторваться. Я помню, как впервые задумался, а что же там – на обратной стороне – восемьсот лет назад, когда всё, чем я был, это небольшое лесное княжество, одно из многих. Обижался на Господа за то, что он сокрыл от нас это знание – как и многие другие. И вот я здесь, после всего, что я прожил, смотрю на эти снимки, на то, что всегда было скрыто для человечества… – вздох получился судорожным. – Это было нечто. Глаза Альфреда зажглись. – Я в детстве думал, что там ангелы живут! Потому что где им ещё жить, если не там? А когда получил те снимки с твоего аппарата, то просто не мог перестать думать о Луне – и всего через каких-то десять лет я… мои люди – туда прилетели. Я спать не мог от счастья, - Альфред обернул руки кольцом вокруг шеи Ивана. – И знаешь, все последние лет двадцать пять мы с тобой только и делаем, что стремимся друг друга обогнать – кто сделает больше оружия, кто перетянет к себе больше союзников из Третьего мира, и прочие цели, которые ставят военные и политики, и да, это важно, и я сам считаю, что это важно, но… Рядом с космосом это кажется таким… блёклым, что ли, - Альфред перевел взгляд на иллюминатор. Иван мог поклясться, что не свет солнца отражался от его глаз – а сама радужка его лучилась. – Всё это – твои спутники, и снимки, и моя лунная программа, и твой аппарат на Венере; мы – причина, по которой всё это существует. Я не могу не думать о том, что благодаря тебе я воспарил на такие вершины. А ты? – голос его вдруг стал тоньше, уязвимее. – А что ты… думаешь об этом? Иван опустил руки ему на талию. Мысль просочилась сквозь дымку чего-то волшебного – он так и не прекращал касаться Альфреда с того самого момента, как камеры погасли. Разорвать эту связь казалось чем-то противоестественным. – Я… я тоже рад, что мы это делаем. Что из всей гонки между нами, что иногда ставит мир на грань катастрофы, родилось… вот это. Я не знаю, кто сумел бы подарить мне такое, кроме тебя. Сердце пощипывало чем-то теплым. Альфред заулыбался. Но глаза его оставались грустными. – Мне кажется, они этого не понимают, - он отвел взгляд. – Те, кто следят за нами. Для них и успехи в космосе – лишь причина увериться в своем превосходстве. Не то чтобы нам с тобой не было важно превосходство, я же нас знаю. Но если заботиться только о нём, жизнь теряет краски. Иван с улыбкой сжал руки на его талии. – Мне нравится, как космос делает из тебя философа. Проявляй эту свою сторону почаще. – Эй, я не только о прибылях думать способен, что бы там твои газеты ни писали. – Я знаю. Просто забавно, что для этого потребовалось буквально воспарить над небесами, - Иван окинул взглядом космический корабль, со всеми его приборами, датчиками и аппаратурой. – Я никак не могу перестать думать о том, как же нам повезло – во-первых, в том, что эта миссия состоялась. А во-вторых, что на неё отправили именно нас. – Ох, черт. Я же тебе не рассказывал, - Альфред со смущенным видом почесал затылок. – Везение здесь абсолютно не при чем. Иван склонил голову в немом вопросе. Альфред улыбнулся, поведя бровями. – Прозвучит самонадеянно, но кажется, им пришлось по духу моё предложение. Похоже, выражение лица Ивана заставило Альфреда продолжить – он пожал плечами, излагая всё так буднично, будто описывал поход в супермаркет. – Лет пять назад мы как-то общались с директором НАСА, и я сказал, что было бы здорово слетать вместе с советами на земную орбиту, раз уж правительство наметило курс на сближение и всё такое. А ещё сказал, что просто позарез хочу побывать в космосе! Я почти не верил в успех – но через год я узнаю, что планируется совместный экспериментальный полёт с советскими космонавтами, а ещё через год – что на миссию решили запустить нас. Так что, если думаешь, кому сказать спасибо, так это мне, - он горделиво указал на себя большим пальцем. – Ну а если серьезно, то да, везение просто сказочное. Иван вперился в него во все глаза. Он вспомнил свой инструктаж с президентом Академии наук Келдышем – кажется, он и правда упоминал, что идея о полёте поступила именно с американской стороны. Но новость, что не кто иной как Альфред был её источником… Эта новость заставила последние три года предстать в совершенно ином свете. Он, наверное, молчал слишком долго – потому что Альфред в замешательстве склонил голову. – В чём дело? У тебя глаза как два блюдца. – Альфред, - у Ивана даже во рту пересохло. – Ты, кажется, напомнил мне, почему я люблю тебя. Альфред замолк на секунду – радость размером с саму галактику отражалась в его взоре – а затем прильнул к нему и накрыл его губы своими. Иван прижал его, порывисто и трепетно. Голова кружилась, и вовсе не от невесомости – если бы не Альфред, ничего – ни Земли в иллюминаторе, ни предвкушения, ни эйфории – ничего бы этого с ним не случилось. Это был лучший подарок, что Альфред только мог ему дать; теплые пальцы у него в волосах – Альфред оторвался, лишь только чтобы прошептать: – Я точно первый в истории, кому в космосе признались в любви! Пока Иван не завлек его в поцелуй обратно – источая ласку, коей не в силах был не делиться. Поцелуев было мало. Организм отреагировал, как и в прошлый раз, лишив его способности, что подводила столь редко, – но неожиданная решимость охватила его. Он хотел дать Альфреду то, чего он так жаждал, то, что он сам в красках представлял последние три года – подарить ему этот опыт, с чем не сравнился бы никакой другой. И, если на пути вдруг вырастет преграда, что ж, тем хуже для неё. – Альфред, - Иван оторвался от поцелуя; Альфред не сразу понял, бросив на него затуманенный взгляд. – Я всё ещё хочу сделать то, что мы собирались. Альфред захлопал светлыми ресницами. В его взгляд начало просачиваться понимание. И энтузиазм. – У тебя есть какой-то план? – Плана нет, но мы его придумаем, - Иван накрыл его лицо обеими своими ладонями. – Мы открыли космическую эру. Мы дотронулись до Венеры и до Луны. Что нам какая-то физическая неурядица? Теперь схожая решимость запылала и во взоре Альфреда. Он с азартом задумался – так легко его было увлечь. – Если проблема только в том, что наша кровь прилила к верхней половине тела, значит, может быть, есть какой-нибудь механический способ перераспределить её в нижнюю половину? – он постучал себя пальцами по подбородку. – Обычно сосуды расширяются из-за вакуума, - вдруг он перевел задумчивый взгляд на космическую даль в иллюминаторе. Уголки его губ приподнялись. – Я догадываюсь, о чём ты думаешь, но боюсь, высовывание члена в окно разгерметизирует корабль, - сухо отметил Иван. – Хэй, да с чего бы мне предлагать такую глупость? Ты бы просто вышел в космос в верхней части скафандра, - ответил Альфред, уже широко улыбаясь. При упоминании «верхней части скафандра» что-то шевельнулось в сознании Ивана, обрывок воспоминания, что всё никак не хотело выходить на поверхность. Как вдруг осознание внезапно охватило его – и он с бьющимся сердцем перебрался к одному из отсеков корабля, где лежал аппарат, который, как он предполагал, решил бы их проблему. Он открыл большую изогнутую дверцу – чтобы вытащить из неё нечто, похожее на металлические гофрированные брюки с жесткими пластиковыми ботинками и «поясом», к которому был подключен десяток проводов, толстых и тонких, шедших от пульта управления на стене, и трубки, что должны были обхватывать грудь. Брюки были достаточно велики, чтобы Иван мог уместиться в них с его богатырским ростом – Альфред с любопытством рассматривал конструкцию, окидывая взглядом металлические складки. – Что это за аппарат? – Я вспомнил. Мне же рассказывали, - от волнения голос едва оставался ровным. – При длительных полётах у космонавтов наблюдается нарушение циркуляции крови, а вместе с ней происходит атрофия мышц; после того, как они возвращаются на Землю, космонавты просто не могут ходить. И один из способов борьбы с подобным – этот костюм, из которого выкачивается воздух, и из-за этого кровь приливает к ногам… и, судя по всему, не только, - он пораженно поднял голову – глаза Альфреда распахнулись, и он схватился за брюки, бросая на Ивана полурадостный-полурассерженный взгляд. – У тебя было такое, и ты всё это время молчал?! – Мне проводили инструктаж полгода назад, они вообще говорили, что он нам не понадобится, мы же летим ненадолго! – горячо защитился Иван. Он отвёл нахмуренный взгляд в смущении. – И… я вообще не уверен, насколько хорошо он сработает, и сработает ли. – Хех. Что ж, - Альфред взялся за одну из трубок, рассматривая её с огоньком азарта в глазах. – Как бы то ни было, это наш единственный шанс. Ну, помимо всяких экзотичных способов, вроде тех, что я предлагал в начале, - он опустил ладонь Ивану на скулу – лицо его было полно воодушевления – и медового предвкушения. – Как насчет того, чтобы тебе влезть в эти «брюки» первым, а, здоровяк? Это ведь ты решил взяться за самую ответственную работу. Кровь ещё не прилила туда, куда они надеялись – но прилива её к щекам Иван не мог не почувствовать.

***

Иван и правда не был уверен, насколько хорошо сработает аппарат – но внезапное головокружение, вызванное резким отливом крови от головы, едва ли не заставило его потерять сознание. А уж результат, что он ощутил даже до того, как увидел его собственными глазами, превзошел все его ожидания – и он притянул Альфреда к себе, поцелуем давая ему понять – исполнение их желанья столь же близко, как сами звёзды.

***

Футболка и куртка Ивана слетели с него, Альфред же стянул свою футболку, ещё будучи в аппарате, – ни один лоскут одежды теперь не был им препятствием. Иван прижал Альфреда к стенке узкого спального отсека, не оставляя между ними ни сантиметра пространства. Его руки гладили его по всему телу – залезали под футболку, царапали лопатки; он качнул бёдрами, услышав судорожный вздох – и торопливое «Иисусе, давай уже!», почти всхлип, сорвалось с губ Альфреда, едва не заставив Ивана кончить ещё до того, как его коснулись. Брюки Альфреда слетели с него вместе с бельем, Иван мощным движением откинул их в сторону, чтобы не мешались, – набухший член Альфреда прильнул к его. Иван взял их в ладонь, двигая ей размеренно, размазывая предсемя по стволам, - часть его хотела излиться прямо здесь, в тугих объятиях любимого, что сжимали его талию и плечи. – Мы можем остаться в этой позе, - он медленно провёл языком по напряженной загорелой шее. Артерия билась под (уже, так быстро) вспотевшей кожей. – Всё будет честно – никто не будет ни над кем доминировать. Хочешь? Судорожный смех ему в плечо – Альфред сжал его бедро, повременив с ответом. Иван знал, что сейчас его разрывало между страстью и гордостью. Между желанием остаться на равных – а затем, возможно, и распалить Ивана, чтобы взять своё – и желанием получить чистое наслаждение, презрев условности, коими была пронизана вся их земная жизнь. Альфред вскинул голову. Огонёк принятого решения пылал у него в глазах. – Не хочу потом жалеть, что не отдался тебе на орбите, – горячий поцелуй кружил Ивану голову, тёплые руки обжигали его оголённую кожу. – С тобой я готов это признать. Откровенность, столь редкая для Альфреда, заставила сердце Ивана трепетать. Быстрое движение – и толстые тканевые ремешки на липучке, что должны были держать спальный мешок прикреплённым к стене, обхватили обнаженного Альфреда на уровне пояса и груди – фиксируя его, ограничив перемещения в пространстве. Брови удивлённо взметнулись вверх: Альфред прыснул, то ли от изящности решения, то ли абсурдности ситуации. – Даже оседлать тебя не дашь? – Если только ты не хочешь улететь в другой край корабля от первого же моего толчка, - Иван сдавил головку его члена, заработав стон, – и запустил руку в отсек на стене, где лежало то, что он в условиях величайшей секретности сумел привезти с Земли – баночку с вазелином и упаковку презервативов. Крышечка открылась с приятным коротким звуком, вязкая белая масса приятно холодила пальцы – и вот уже Альфред стонал в его руках, задрав ноги вверх, путал ладони в его волосах, сжимал и тянул, когда к одному пальцу добавился второй, а затем и третий… Скоро он задохнется от стонов – от этого знания запульсировало в паху. Иван схватил летающую рядом упаковку. Не то чтобы презервативы были им сильно нужны – профилактика болезней (и уж тем более деторождения) была в их случае излишней – но перспектива плавать по кораблю с полотенцем, ловя капли спермы, его совершенно не радовала. Упаковка осталась плавать в невесомости – ладонь легла, чтобы открыть её, как вдруг – – Стой! – Альфред совершил богатырское движение в сторону, схватив на лету свои брюки, что уже успели отплыть к другому борту; затем вытянул из кармана блестящую квадратную упаковку. – Вот, давай мои возьмём. Иван бросил на коробочку недоверчивый взгляд, не зная, возмущаться ли ему предварительно или всё же не спешить с выводами, – чисто ради для приличия – затем перевёл его на Альфреда. Он, конечно, сам шутил, что толщина этого товара народного потребления годилась для того, чтобы служить кровоостанавливающим жгутом… Но слышать претензии от Альфреда было всё равно неприятно. – Просто открой их, ворчать потом будешь, окей? – Альфред не терял времени, оставляя жгучие поцелуи вдоль его челюсти, обхватывая член рукой – и теперь уже Ивану пришлось сосредотачиваться, чтобы суть разговора не выветрилась у него из головы. – Давай. Я специально привёз их. Увидел – и подумал, что тебе понравится. – Как продуманно с твоей стороны. – Да посмотри ты на них! – Альфред распахнул коробочку резким движением, выудив оттуда квадратик из фольги, сквозь который просматривалось свернутое латексное кольцо. Он разорвал упаковку зубами, торопливо раскатывая презерватив на длине Ивана, чтобы тот увидел… – Это что за насечки? ­– Это ребристые презервативы! – энтузиазм в голосе Альфреда мешался с плохо скрываемой гордостью. – Их у меня недавно изобрели. Я сразу понял, тебе понравится. Точнее, тогда я думал, что тебе они изнутри понравятся, так-то они скорее понравятся мне, но тебе тоже – они тоньше твоих и всё такое. И прочнее. И эластичнее. И… Иван закатил глаза. – То-то я думал, что сегодня ты ведешь себя слишком уж романтично, без своего обычного зазнайства, но ведь нет же… – Эй, не я сейчас заостряю на этом внимание! – горячо запротестовал Альфред. – Я, конечно, могу сказать тебе всё, что думаю про твои резинки, например, что от них количество коммунистов только растет, потому что один раз попробуешь – и дальше только без них трахаться будешь, но я, вообще-то, о твоём удовольствии забо… Ааах, да! Иван дёрнул его за бёдра, впечатался резко, на всю длину – в глазах потемнело от тесноты, от наслаждения – Альфред вцепился в его плечи, напрягшись, как струна, – они оба замерли, тяжело дыша, прилаживаясь друг к другу. Это оказалось труднее, чем он думал, – как бы в Альфреде ни было (восхитительно) тесно, не хватало упора – он зацепился за что-то ступнями, кажется, за такой же ремешок на липучке, но невесомость мешала им прижиматься друг к другу, и Иван чувствовал – если он вдавится резко, так, как ему до безумия хотелось, то импульс заставит его просто отлететь от Альфреда, и тогда… – Скрести ноги у меня на пояснице. Иначе мне придётся так сжимать твои бёдра, что у тебя синяки полгода не пройдут. Альфред тихо ахнул от его шепота – а затем обвил Ивана ногами, замыкая его в тугой зажим, из которого было не выбраться. Он потёрся носом о нос Ивана – такой сокровенный, такой искренний жест. – А я и не против, чтобы не прошли, ненаглядный, - отчего-то он тоже говорил шепотом – хоть и во всём корабле они были одни. Казалось, они были одни на всём белом свете. Минута тишины, минута спёртого дыхания и взглядов глаза в глаза – Иван ощущал на пределе своих возможностей: казалось, никогда румянец Альфреда не был таким ярким, никогда его горячее дыхание не было столь отчётливым. Где-то вдалеке, словно в другом мире, гудела и мигала лампочками аппаратура – Иван почти не слышал её, растворившись в ощущениях. Пока тихое «Ваня, пожалуйста» не вывело его из транса, и он двинулся – размеренными, глубокими толчками. Это было… необычно. К привычным тесноте и жару добавилось новое чувство, будто он повис в пространстве, – на гравитацию, что насаживала Альфреда на него на Земле, теперь не было смысла рассчитывать, и единственное, что держало их вместе, – сила собственных мышц и желания. И того, и другого у них было в избытке – Иван считывал это в боли от ногтей, что царапали его лопатки, в жаре, когда он входил до упора, в дрожи золотых ресниц. – Как ощущения? – вопрос лишь наполовину прозвучал игриво: Ивану хотелось убедиться, убедиться, что Альфред получает то наслаждение, что он так хотел ему дать. Альфред вдавил свою пятку Ивану в копчик почти до боли. – Даже не вздумай останавливаться, - он улыбнулся, сладко и красиво. – Если остановишься, я тебя так выебу... – Не угрожай мне хорошим времяпровождением, - Ивану не требовалось ответа яснее – он продолжил вжиматься в него, высекая стоны. Зрелище, что развернулось пред ним, поглощало его с каждым новым мгновением. Человек, которого он хотел сжать в своих руках три года, теперь вздыхал и откидывал голову, кусал распухшие от поцелуев губы. Иван вцепился в бёдра мёртвой хваткой – метки не сойдут ещё долго, если повезёт, он исцелует их через пару часов, запоминая их вкус – напряженные ноги то и дело вздрагивали на его талии. Мысли, вязкие и тягучие, словно звёздный газ, просачивались в сознание, пока он покрывал укусами усыпанные веснушками плечи, пока пепельные пряди сжимались меж пальцами Альфреда – как он мог без этого жить? Как дышать без того, чтобы Альфред таял под ним, раскрываясь так свободно и ярко, так восхитительно, как сам он, Иван, едва ли мог себе позволить? Это всё кончится, и тогда… Нет; он не для того проделал весь путь, чтобы думать о том, что будет, когда они возвратятся на Землю. У них есть двое суток посреди бесконечности – он не потратит зря ни секунды. Он обвил плечи Альфреда рукой, вжимаясь плотнее, меняя угол, – Альфред вцепился в его ладонь, сжав её до белеющих костяшек. Он двинулся резче. Расстояние накалилось между ними – Иван чувствовал, как ноги Альфреда скользили по его мокрой пояснице, как собственные хриплые вздохи звенели в ушах. Он понял вдруг, со всей полнотой – он так хотел его. Хотел взять его. Хотел всадить так, чтобы об остальном мире он и думать забыл. Хотел высечь ему звёзды под зажмуренными веками. Он хотел… – Люблю, - голос Альфреда обжёг горячее солнца. Иван вскинул голову. Альфред смотрел на него неотрывно, своими волшебными голубыми глазами – он был не в силах сомкнуть губы, подгоняемый вздохами. – Я – аах – так люблю тебя, - ладонь, что опустилась было на лицо, скользнула вновь в волосы – Альфред потянулся за поцелуем, разгоряченно, поспешно – словно без губ Ивана он бы рассыпался в звёздную пыль. Стоны обрывали его, превращая признания в лоскуты. – Я мечтал – да, вот так, да, – я не мог… я скучал… Скучал – сердце Ивана сжалось. – Тогда держись крепче, - Иван проник языком в его рот, глубоко и решительно. И обрушился на него с такими резкими и сильными движениями, как только мог. Наслаждение стекалось к паху, заставляло кровь кипеть. Иван слышал каждый выдох, каждый стон Альфреда – красивый и громкий – всё, что он говорил, рассыпалось ломаными осколками, что врезались в бледную кожу, обдавая жаром: «Ваня, люблю, ещё, пожалуйста»… Эти звуки были только его. Никто их не потревожит. Не сейчас. Не в эти минуты. Они были единственным, что имело значение, во всей Вселенной. Он не мог больше сдерживаться – ладонь легла на член Альфреда, скользкий от предсемени, двигаясь порывисто, резко – довести его, разрядить – ногти взрезали ему бока и лопатки, но было так плевать, так неважно – мир подёрнулся красным, две жажды – заставить Альфреда излиться и братьбратьбрать – сплелись в единый удушающий клубок. – Ваня! Он бросил на него всепожирающий взгляд. Очки. На Альфреде почему-то оставались очки. Это бесило. Резкое движение – они отправились в свободный полёт, и теперь ничто не мешало свету глаз цвета неба коснуться его. Свету, что палил его изнутри. Несколько рваных, пульсирующих толчков – Иван вжался в него с громким стоном. Имя Альфреда эхом отдалось от стен, растворившись в невесомости, – а мышцы налились свинцом, словно он пробежал марафон. Он повис в пространстве, прижатый к разгоряченному телу (так хорошо), дрожь сходила с его пальцев рябью. Лишь когда кумар понемногу рассеялся, осознание снизошло – Альфред ещё сжимал его руками и ногами, напряженный, почти доведённый до грани. Иван хотел было поспешно задвигать рукой, но мысль пронеслась в обретающем ясность разуме – он забыл надеть презерватив на Альфреда; упаковки в обозримом пространстве не виделось, искать её по всему кораблю и оторваться от Альфреда сейчас было бы сущим злодейством – и он сделал единственное, что мог. Поцеловал Альфреда горячо и жадно – затем вышел из него, опускаясь лицом к паху. Заглотил красную головку. Альфред ахнул, будто вынырнул из-под воды – бёдра его дёрнулись, загоняя член глубже Ивану в горло. Иван всосал его, сильно, двигал головой вперед и назад, не размениваясь на неспешность, – Альфред схватился за его волосы до рези в скальпе, вбиваясь даже против своей воли. – Не прекраща… – ах – я охренеть как почти, Ваня, я… Иван смилостивился, вставив пальцы сзади, надавив, заглотив его член до упора, – и почувствовал, как семя Альфреда влилось ему в горло тяжелыми брызгами, как прерывистый стон слетел с его губ, - и как хватка в его волосах постепенно разжалась, уступив место лишь звукам тяжелого дыхания. Иван сглотнул, стянул презерватив с себя и завязал, отправляя в отсек для мусора (он его спрячет потом). Оттолкнулся от дна кабины, – выпрямляясь во весь рост. Альфред (с видом, будто его сбила ракета) глядел на него диким, лишенным ясности взором, потный и взъерошенный, не в силах вымолвить и слова. Сердце Ивана грелось результатами его трудов лишь несколько секунд – пока Альфред не отстегнул липучки с такой силой, что чуть не порвал их, и не оттолкнулся, заключая Ивана в усталые, но тёплые объятия. Невесомость окутала их, закружив в пустоте. – Это было потрясно, - восхищение Альфреда прорезалось даже сквозь тонны неги. – Меня никогда так космически не трахали. Улыбка, невидимая у золотистой чёлки. – Рад, что ты оценил. – А тебе? – Альфред вскинул голову – голубые глаза смотрели на него прямо и внимательно. – В смысле, вообще. Я не про презервативы сейчас. В жопу презервативы. То есть, - он рассмеялся оттого, как слова его сходились с действительностью. – Ты как? Иван перевёл на него серьезный взгляд. – Превосходно, - он легко провёл рукой по мокрой, взъерошенной чёлке. Альфред потянулся к прикосновению – что-то тёплое замерцало под рёбрами. – Эксперимент превзошел все ожидания. Результатами, правда, с научным сообществом не поделишься. – Нам же нужно было произвести обмен микроорганизмами в условиях космического полёта, - Альфред заулыбался. – Считай, что мы уже это сделали. – Скорее это похоже на обмен семене… эм, семенами, - обманчиво приложил палец к подбородку Иван. – Как угодно, - Альфред переплёл их пальцы. Далёкие галактики отражались в его очарованном взоре. – Я бы жизнь потратил на такие эксперименты с тобой, ненаглядный. Иван поверил ему – ведь сейчас ему хотелось ровно того же. Всего через несколько суток они спустятся с небес на Землю, вернутся к противостоянию и политике, что была неотделима от самого их существа. Центры двух систем, они вновь будут пытаться взять друг над другом верх, на всех континентах и во всех науках, задевая друг друга по касательной, ведь прямое столкновение грозило жизни на планете уничтожением, – и так до бесконечности, пока один не пересилит другого. Но была и другая сторона их связи друг с другом – та, где они вместе раздвигали человечеству новые горизонты, замерев в невесомости, та, где Иван обнимал своего орлёнка, который в очередной раз достиг невозможного, подарив ему сами звёзды. На высоте сто двадцать километров над землёй границ не существовало. 1) Равновесие в способности погубить друг друга работало на благо мира на удивление надежнее, чем бесконечное стремленье перегнать – договоренности, достигнутые в 1970-е между СССР и США были основаны на ядерном паритете двух сверхдержав. Ярким примером служит договор по ПРО, согласно которому стороны, вместо того чтобы бесконечно увеличивать ядерный запас, договаривались ограничить число участков, защищённых системами ПРО, до одного. Советский Союз развернул такую систему вокруг Москвы в 1966 году, а США – вокруг двенадцати пусковых установок на базе Гранд-Форкс. 2) …с того самого дня в шестьдесят первом, когда всё существо его было пронизано радостью и верой, что все пережитые страдания стоили того, раз он смог коснуться неба – 12 апреля 1961 года лётчик-космонавт СССР майор ВВС Юрий Гагарин совершил первый в мире пилотируемый полёт в космическое пространство. 3) Хоть страна его и стала берегом вселенной… – вдохновлено этим плакатом: https://ir.ozone.ru/s3/multimedia-x/wc1000/6247395957.jpg 4) Рады слышать, что единственные помехи – в том, что мы со зрителями видим тебя только в монохроме – ещё до старта «Союза», при проверке оборудования, выяснилось, что изображение передавалось только в черно-белом формате. Стоял вопрос о переносе старта на сутки. Но министр общего машиностроения Сергей Афанасьев принял жесткое решение – стартовать в запланированный день. Чинить оборудование космонавтам «Союза» пришлось прямо в полёте. 5) Метафоричность всего этого комплекса проблем не могла не вызывать у Ивана глуповатую улыбку – и лёгкий прилив крови к щекам оттого, насколько же точно метафора описывала действительность – этот отрывок описывает мои ощущения и ощущения всех моих друзей от описания механизма стыковки двух кораблей и решений, которые принимались относительно этой стыковки. Мне почти тридцать, я взрослая женщина с работой, я плачу налоги и счета за ЖКХ, и я хихикала, как пятиклассница, когда читала, как «СССР и США изобрели новый механизм, чтобы корабли и тех, и тех могли быть и активными, и пассивными, гыгыгы». Но мне можно, я-то шиппер. Гораздо более примечательно, что ученые и политики обеих стран не сильно от меня отличались, что вопрос, кто кому, как и сколько вставляет, стал вопросом международного, мать его, престижа! И они произвели две стыковки, где активный и пассивный корабли поменялись местами, и это было принципиально! …Я не знаю, что является более явной метафорой пейринга, чем это. 6) Беспокойство усилилось, когда поступило известие, что на американском борту отказал люк из корабля в переходный модуль – американские астронавты обнаружили это поломку, когда «Аполлон» уже был на орбите, но к моменту стыковки всё было исправлено. 7) Люк открылся, когда они пролетали над Эльбой – согласно участнику миссии, космонавту Алексею Леонову, изначально открытие люка и рукопожатие должно было произойти над Москвой. Но он настроил всё таким образом, чтобы люк открылся над рекой Эльба, где в 1945 году произошла встреча советских и американских союзных войск. 8) …Исключительно ради того, чтобы мгновением позже распознать вкус борща – и вновь распахнуть глаза от изумления – произошедшее в эпизоде беззастенчиво скопировано вдохновлено шуткой, которую разыграли советские космонавты над американскими в реальном полёте. 9) Научные эксперименты прерывались церемониями: обменом подарками (семенами и флагами), кружением в космосе под советские и американские песни – советские и американские космонавты слушали музыку друг друга: композиции «Нежность» Майи Кристалинской и «Why Can't We Be Friends?» группы War. «Нежность» пелась от имени возлюбленной летчика, отпустившей своего любимого к звёздам и ждущей его возвращения. По моему скромному мнению, «Why Can't We Be Friends?» тематически лучше подходила под это торжественное мероприятие, с её дружбонародным и антирасистским посылом. 10) …штабы в Калининграде и Хьюстоне вряд ли сочли бы это за что-то, что выходило за рамки дружественного подтрунивания – да, в Калининграде. До 1996 года космическая столица СССР и России Королёв назывался Калининградом. Получается, у нас в стране несколько десятилетий было два Калининграда. 11) Заднее сиденье благородно-синего «Линкольн-Континенталя», подарка от президента Альфреда его генсеку, было местом их последнего безрассудного крушения в соблазн – в 1972 в Кэмп-Дэвиде, во время визита советского лидера в США, Никсон передал Брежневу в подарок автомобиль последнего выпуска марки «Lincoln Continental» от лица американских бизнесменов. До этой встречи, во время визита Никсона в Москву, Брежнев увидел президентский «Линкольн» и воскликнул: «А можно и мне такой же? Только обычный, конечно». По просьбе Никсона американские бизнесмены приобрели для Генсека автомобиль стоимостью $10000. Но прежде, чем отправить авто в Москву, Брежнев решил на нем прокатиться. Вместе с хозяином Белого дома Ричардом Никсоном. О любви генсека к скоростной езде знали многие, но президент США не на шутку испугался, когда советский лидер на скорости 80 км/ч подъехал к опасному повороту, резко оттормозился и повернул. 12) – Я… Ваня, у меня проблема – я хотела сделать референс на мемную фразу «Хьюстон, у нас проблемы». Надеюсь, получилось. Если не получилось, вот, говорю вам в лоб. 13) Когда пятнадцать лет назад я увидел первые снимки обратной стороны Луны, я всю ночь над ними просидел – просто не мог оторваться – первая фотография обратной стороны Луны была сделана ровно 7 октября 1959 года, советским аппаратом «Луна-3». Всего было сделано 29 кадров с расстояния 63–67 тысяч километров от Луны. https://elementy.ru/images/kartinka_dnya/far_side_of_the_moon_picture_of_the_day_1_703.jpg 14) А когда получил те снимки с твоего аппарата, то просто не мог перестать думать о Луне – и всего через каких-то десять лет я… мои люди – туда прилетели – 20 июля 1969 года американский космический корабль Apollo 11 достиг лунной орбиты, а затем, 21 июля, Нил Армстронг и Базз Олдрин совершили посадку на Луну в Море Спокойствия. Армстронг стал первым человеком, ступившим на поверхность Луны, произнеся знаменитую фразу: «Это один маленький шаг для человека, но гигантский скачок для всего человечества». 15) Он вспомнил свой инструктаж с президентом Академии наук Келдышем – кажется, он и правда упоминал, что идея о полёте поступила именно с американской стороны – инициатором проведения совместного полёта американского и советского пилотируемых космических кораблей со стыковкой на орбите выступил директор NASA Томас Пейн в начале 1970 года в ходе переписки с президентом Академии наук СССР Мстиславом Келдышем. Реализация проекта стала возможна после подписания 24 мая 1972 года в Москве «Соглашения о сотрудничестве в исследовании и использовании космического пространства в мирных целях». 16) Он открыл большую изогнутую дверцу – чтобы вытащить из неё нечто, похожее на металлические гофрированные брюки с жесткими пластиковыми ботинками и «поясом», к которому был подключен десяток проводов, толстых и тонких, шедших от пульта управления на стене, и трубки, что должны были обхватывать грудь – описанный аппарат существует в реальной жизни, он был изобретён в 1971 и назывался «Чибис». Его назначение и принцип функционирования соответствовали тому, что описано в фике. Подробнее о нём можно почитать здесь: https://www.kp.ru/daily/23452/36388/. Вообще изначально идея фика пришла мне в голову, когда добрые люди занесли мне новость о существовании такого чудесного аппарата как «Союз-Аполлон», который воскрешает мужскую потенцию (https://almamed.su/product/meditsinskiy-apparat-soyuz-apollon/), и изначально Ваня с Альфредом должны были пользоваться им, но «Чибис» подошел просто идеально, и по таймингу, и по причинам, по которым он вообще мог оказаться на корабле. В реальности аппарат выглядит так: https://ibb.co/LzQY4KmF 17) Быстрое движение – и толстые тканевые ремешки на липучке, что должны были держать спальный мешок прикреплённым к стене, обхватили обнаженного Альфреда на уровне пояса и груди – речь о таких вот липучках (см. фото ниже). Фото, конечно, взято с МКС, а не с миссии «Союз-Аполлон», но давайте сделаем допущение, что и на Союз-Аполлоне было что-то подобное. https://kipmu.ru/wp-content/uploads/2016/05/astronaut-sleeping.jpg 18) …и запустил руку в отсек на стене, где лежало то, что он в условиях величайшей секретности сумел привезти с Земли – баночку с вазелином и упаковку презервативов – далее Альфред перечисляет все недостатки советских презервативов, изготовлявшихся до 1980-х годов. Mind you, что они производились без индивидуальной упаковки для каждого из них, а ещё были посыпаны тальком, то есть со смазкой всё было совсем плохо. В США же, благодаря сексуальной революции 1960-х, уже появились узнаваемые марки презервативов (такие как Durex, например), а также всякие интересные их разновидности. Кстати, вазелин разрушает латекс, но в Советском Союзе пользовались косметическим вазелином марки «Норка». 19) Нам же нужно было произвести обмен микроорганизмами в условиях космического полёта – при совместном полёте было проведено несколько научных и технических экспериментов, в том числе микробный обмен – исследование обмена микроорганизмами в условиях космического полёта между членами экипажей. Иван упоминает обмен семенами канадских (со стороны США) и сибирских (со стороны СССР) елей.