колыбельная инхо

качается ель печально в окне

словно отражение его собственной души. пять лет. шепчет эта цифра в голове ки хуна, подобно проклятию. пять лет с того момента, как он выиграл игру, пять лет, как потерял все, что имело хоть какой-то смысл. остров... он до сих пор видел его во снах. кроваво-красный песок, изуродованные тела, лица, искаженные ужасом и предательством. он просыпался в холодном поту, крича от кошмаров, которые преследовали его, словно гончие псы. он чувствовал запах крови, слышал предсмертные хрипы, ощущал липкий пот на своей коже. и все это – за деньги? за возможность жить лучше? ложь. все это было ложью. он пытался измениться. он пытался стать хорошим человеком, достойным этой победы. он отдал деньги нуждающимся, помогал бедным, поддерживал больных. он искренне старался искупить свою вину, но чувство облегчения так и не приходило. деньги, как и кровь, липли к его рукам. они отравляли его жизнь, напоминая о том, что он – убийца, пусть и не своими руками. он пытался от них избавиться, но они всегда возвращались, словно насмехаясь над ним. его дочь... он любил ее больше всего на свете. он мечтал о ее будущем, о ее счастье. но как он мог быть хорошим отцом, когда его собственная душа была запятнана кровью? он боялся ее коснуться, боялся передать ей свою тьму. он видел в ее глазах вопросы, на которые не мог ответить. она чувствовала его боль, его страх, его отчужденность. и это разрывало его сердце на части. и конечно же, был ин хо. хван ин хо, его друг, его враг, его тень. человек, который был ему ближе всех, и который предал его самым жестоким образом. ки хун не понимал, почему ин хо выбрал этот путь. почему он стал палачом, а не жертвой. почему он пожертвовал своей человечностью ради какой-то абстрактной цели. он пытался забыть его, вычеркнуть из своей памяти. но это было невозможно. ин хо был частью его, как шрам, который никогда не заживет. он видел его лицо в толпе, слышал его голос в шуме города, чувствовал его присутствие рядом с собой. ин хо преследовал его, как призрак, напоминая о том, что он потерял. он начал искать. сначала тайно, осторожно, боясь привлечь к себе внимание. он расспрашивал людей, рылся в архивах, подкупал чиновников. он шел по следу ин хо, как одержимый, не обращая внимания ни на что вокруг. но след обрывался. словно ин хо растворился в воздухе, исчез, не оставив ни следа. чем дольше он искал, тем сильнее отчаивался. его надежда угасала, как свеча на ветру. он понимал, что ин хо, возможно, мертв. или, что еще хуже, он не хочет, чтобы его нашли. но ки хун не мог остановиться. он не мог просто смириться с его исчезновением. он должен был узнать правду, какой бы горькой она ни была. поиски ин хо стали его навязчивой идеей, его проклятием. он перестал работать, перестал общаться с друзьями, перестал заботиться о себе. он жил только ради одной цели – найти его. он похудел, осунулся, его глаза запали, а в волосах появилась седина. он превратился в тень себя прежнего, в жалкое подобие человека. он знал, что губит себя, что разрушает свою жизнь. но он ничего не мог с собой поделать. одержимость ин хо поглотила его целиком, не оставив места ничему другому. каждый день, просыпаясь утром, он смотрел в окно на качающуюся ель и вспоминал ин хо. вспоминал их детство, их дружбу, их мечты. вспоминал тот день, когда все изменилось, когда ин хо выбрал другой путь. он чувствовал, как его сердце разрывается от боли и тоски. он любил ин хо, несмотря ни на что. и эта нездоровая любовь, лишенная взаимности, мучила его больше всего. он понимал, что, возможно, никогда не найдет ин хо. но он не мог сдаться. он должен был продолжать искать, пока не умрет. потому что он знал, что где-то там, в этом огромном, безумном мире, ин хо ждет его. или, по крайней мере, ки хун отчаянно хотел в это верить. ведь если надежда умрет, умрет и он сам. и тогда качающаяся ель будет оплакивать не только ин хо, но и его самого. а этого он допустить не мог. он должен был найти его. любой ценой. даже ценой собственной жизни.

кончается день, дичает апрель

интернет стал его новым полем битвы. он часами просиживал за компьютером, просматривая миллионы страниц, вводя одно и то же имя. хван ин хо. он копался в социальных сетях, в полицейских базах данных, в больничных архивах, в списках умерших. каждая найденная запись, каждое упоминание имени хван ин хо вызывало у него приступ бешеной надежды, сменяющийся горьким разочарованием. все оказывалось не тем, не тем ин хо, не тем человеком, которого он искал. он проверял списки поступивших в больницы, тщательно изучая каждую фотографию, каждое описание. он вглядывался в лица больных, измученных, сломленных, надеясь увидеть знакомые черты, знакомый взгляд. но все было тщетно. он обходил морги, вдыхая тошнотворный запах хлорки и смерти. он смотрел на мертвые тела, стараясь найти хоть что-то, что напомнило бы ему об ин хо. но мертвые молчали, храня свои тайны в холодной тишине. бессонные ночи превратились в кошмар. ин хо приходил к нему во снах, то добрым и любящим, то жестоким и беспощадным. он видел, как они вместе играют в детстве, как вместе мечтают о будущем, как вместе проходят через огонь и воду. но потом ин хо превращался в палача, в убийцу, в человека, которого он больше не узнавал. он видел, как ин хо убивает людей, как он смеется над ним, как он предает его. и просыпался в холодном поту, с криком застывшим на губах, дрожа от ужаса и отчаяния. постепенно он начал принимать наркотики. сначала немного, чтобы заглушить боль, чтобы забыться хотя бы на время. потом больше, чтобы убежать от реальности, чтобы спрятаться от своих кошмаров. он колол героин, нюхал кокаин, глотал таблетки. он тонул в наркотическом забытье, теряя связь с реальностью, теряя самого себя. в моменты просветления его охватывал ужас. он видел, во что превратился, как он разрушает свою жизнь, как он предает самого себя. но он не мог остановиться. наркотики стали его единственным утешением, его единственным спасением. иногда, в особенно отчаянные ночи, когда тоска по ин хо становилась невыносимой, он доставал старую фотографию, на которой они были вместе, молодые и счастливые. он смотрел на лицо ин хо, на его улыбку, на его глаза, полные жизни и любви. и его охватывало безумное желание. желание прикоснуться к нему, почувствовать его рядом, услышать его голос. желание обладать им, слиться с ним воедино. он начинал дрочить, представляя ин хо, его тело, его голос, его прикосновения. он фантазировал о том, как они вместе, как они любят друг друга, как они счастливы. оргазм приходил быстро и болезненно, оставляя после себя чувство пустоты и вины. он лежал на полу, обессиленный и подавленный, с фотографией ин хо в руках. его тошнило от самого себя. он чувствовал себя грязным, мерзким, отвратительным. он понимал, что оскверняет память об ин хо, что предает его даже в своих мыслях. он ненавидел себя за это. он ненавидел свою слабость, свою похоть, свою одержимость. он хотел покончить с собой, чтобы избавить мир от своего присутствия.

прижала к стеклу сухую ладонь

он сидел в полумраке своей захламленной квартиры, спиной прислонившись к холодной стене. в руках – его старый, верный кольт, холодный металл обжигал ладонь. дуло было направлено в висок, в ту самую точку, где, как он надеялся, все закончится. его запястья… он коснулся их пальцами. исколотые, изрезанные, испещренные белыми шрамами – карта его бесчисленных попыток бегства. лезвие уже не помогало. боль притупилась, а смерть упорно не приходила. сегодня будет иначе. сегодня он добьется своего. ин хо.., — прошептал он, его голос дрожал, как осенний лист на ветру, — давай, возвращайся, не смешно уже.. слезы ручьями текли по его лицу, смешиваясь с грязью и потом. он закрыл глаза, представляя, как его мозг разлетается на куски, как боль исчезает, как он наконец-то обретает покой. он положил палец на курок. еще секунда и.. звонок. пронзительный, оглушительный, словно гром среди ясного неба. он вздрогнул, чуть не выронив пистолет. отъебись, — прохрипел он, после срываясь на нервный смешок. звонок продолжал разрывать тишину, назойливый и неумолимый. он звонил и звонил, словно издеваясь над его предсмертным намерением. оставь меня в покое!, — завопил ки хун, со всей силы швырнув пистолет в стену. оружие с грохотом отскочило, упав на пол. слезы душили его, ком встал в горле. он схватился за голову, пытаясь заглушить этот проклятый звонок, этот последний барьер, отделяющий его от смерти. шатаясь, словно пьяный, он поднялся и поплелся к двери. ненавидя звонок, ненавидя того, кто звонил, ненавидя весь этот проклятый мир. да хватит трезвонить, я иду, — прорычал мужчина, распахнув дверь. распахнув дверь и увидев пустоту. лишь холодный воздух ударил в лицо, разнося запах плесени и одиночества. никого. покажись —, прохрипел он, оглядываясь по сторонам, словно ожидая увидеть демона, явившегося за его душой. тишина ответила лишь зловещим эхом. в отчаянии он хотел захлопнуть дверь и вернуться к своему плану, но взгляд зацепился за фотографию, лежащую у порога. сердце пропустило удар. он медленно наклонился и поднял ее, дрожащими руками.

позвали к столу, но останусь с тобой

инхо. живой. веселый. смеется, запрокинув голову, так, как смеялся когда-то давно, до игр, до крови, до всего этого кошмара. за ним – большой, добротный дом с яркими окнами. нормальная жизнь. жизнь, которую он отобрал. на обратной стороне фотографии был адрес. написан неровным почерком, словно в спешке. не раздумывая, ки хун выскочил из квартиры. соджу ударил в голову, но его это не волновало. он помчался к такси, продиктовал адрес и всю дорогу сидел, вцепившись в фотографию, словно в спасательный круг. дом был именно таким, как на фотографии, но сейчас он казался мертвым. ни огонька в окнах, ни звука. только тишина, да ветер, шелестящий в ветвях больших деревьев, растущих перед домом. ки хун, затаив дыхание, подошел к двери и толкнул ее. она поддалась без малейшего скрипа. внутри было темно и холодно. пахло старым деревом и пылью. он нашарил выключатель, и комната озарилась тусклым светом. камин, два старых кресла, книжные полки, заваленные книгами — все говорило о том, что здесь кто-то жил. когда-то. в центре комнаты, у огромного окна, стояла она. ель. такая же, как за окном его квартиры, только больше, величественнее. и она словно смотрела на него, своими темными иголками, полными укора. ее темные иглы, казалось, следили за ним. чем дольше он стоял в этом доме, тем сильнее ощущал ее присутствие, ее невысказанный укор. она росла в его голове, раздуваясь до немыслимых размеров, заслоняя собой все остальные мысли. каждая ветка казалась скрюченной рукой, тянущейся к нему, обвивающей его шею, лишающей воздуха. он пытался отвести взгляд, найти что-то другое, за что можно зацепиться, но ель словно притягивала его к себе магнитом. он вспомнил ту ель, за окном своей квартиры. она всегда казалась ему символом тоски, символом приближающейся зимы, пустоты. но здесь, в этом доме, она была чем-то большим. она была олицетворением его вины, его неспособности спасти ин хо, его сломанной жизни. паника начала нарастать, как цунами. сердце колотилось, как пойманная в клетку птица. он чувствовал, как по спине бегут мурашки, как волосы встают дыбом на затылке. ему казалось, что ель сейчас заговорит, обвинит его во всем, напомнит о каждой его ошибке, о каждом упущенном шансе. он попытался сделать шаг назад, но ноги словно вросли в пол. ель приближалась, медленно, но неумолимо. ее ветки тянулись к нему, касаясь его лица, щекоча шею. он зажмурил глаза, стараясь не видеть ее, не чувствовать ее прикосновений. но это не помогало. ель была внутри него, в его голове, в его сердце. предатель, – казалось, шептали ее иглы, — ты мог его спасти, но не сделал этого. он открыл глаза и с ужасом увидел, что ель уже совсем близко. ее ветки сплетались вокруг него, словно кокон, лишая его свободы, лишая его надежды. он закричал. крик был глухим, сдавленным, словно его глотку сдавили железные пальцы. казалось бы, ещё немного и он камнем упадет на деревянный, скрипящий пол, но в ушах что то звенит. что то до боли знакомое, родное. шепот? он повернулся к дверному проему. там стояла темная фигура. высокая, худая. сердце замерло в груди. лунный свет, пробившись сквозь тучи, осветил его лицо. инхо. инхо. инхо. не призрак, не плод воображения, не отголосок мучительных воспоминаний. он стоял там, в дверном проеме, живой. или, по крайней мере, казался таковым. время остановилось. мир вокруг схлопнулся до одной точки – лица инхо. каждая морщинка, каждый шрам, каждый оттенок его темных глаз – все было до боли знакомым, до дрожи родным. ступop. он не мог пошевелиться, не мог вдохнуть, не мог даже моргнуть. все его тело превратилось в камень, скованное невероятным потрясением. это было слишком. слишком нереально. слишком жестоко.

не нужен обед — я больше не ем

он пытался подобрать слова, но рот словно наполнился песком. губы дрожали, но звука не издавали. он хотел броситься к нему, обнять, убедиться, что это не сон, но ноги отказывались слушаться. потом, медленно, мучительно, из глубины его души вырвался звук. слабый, хриплый, еле слышный шепот. — инхо… звук больше походил на предсмертный стон, чем на имя. он прозвучал как мольба, как отчаянная надежда, как болезненное признание. — инхо… повторил он, на этот раз громче, увереннее. но голос все равно дрожал, выдавая его невероятную растерянность, его безграничную боль. — и-инхо... каждое произнесенное имя словно вырывалось из его груди вместе с кровью. он задыхался, захлебывался словами, не веря, что это происходит на самом деле. силуэт, чье лицо на мгновение осветил лунный свет, развернулся и начал уходить прочь, в темноту. ки хун был не в состоянии сдвинуться с места. ноги словно приросли к полу. все, что он мог делать, – смотреть. смотреть, как призрак его прошлого исчезает навсегда.

страх, как ледяная рука, сжал горло, перекрывая кислород. он не дышал. не мог дышать. он просто бежал, как раненый зверь, бросившийся прочь из западни. ноги ударялись о твердый асфальт, отстукивая ритм паники. сердце колотилось в бешеном темпе, словно пыталось вырваться из груди. образ инхо, стоящего в дверном проеме, с горящим луной лицом, преследовал его, словно навязчивый сон. он моргал, пытался стряхнуть это видение, но оно лишь усиливалось, проникая под кожу, отравляя кровь. бег не приносил облегчения. напротив, он служил катализатором для лавины воспоминаний, обрушившихся на него, словно шторм.

***

солнце. летнее, яркое солнце, заливающее двор старой сеульской трущобы. ему, маленькому ки хуну, лет семь, и рядом инхо, такой же сорванец, с разбитыми коленками и вечным смехом в глазах. инхо держит в руке найденную на улице конфету, немного грязную, но все равно желанную. он протягивает ее ки хуну. "половинка тебе, половинка мне, ки хун! так будет вкуснее!" его детская ладошка такая теплая, такая искренняя. вкус этой конфеты, смешанный с пылью и дружбой, казался самым сладким на свете.

***

зеленый свет. жуткий, неестественный зеленый свет, льющийся из динамиков на арене игры. ки хун, избитый и грязный, стоит в центре круга, в шаге от смерти. вокруг – хаос и крики. и вдруг, его взгляд зацепляется за фигуру в красной форме, стоящую на возвышении. инхо. в маске. его взгляд – холодный, отстраненный, словно он смотрит на него, как на насекомое, а не на друга детства. никакой жалости, никакого сочувствия. только пустая, равнодушная жестокость.

***

бетон. серый, холодный бетон моста, продуваемого ледяным ветром. ки хун стоит напротив инхо, который стоит спиной к нему, в своем темном пальто. силуэт инхо кажется хрупким и одиноким на фоне ночного города. ветер развевает его волосы, словно пытаясь унести его прочь. не пытайся меня остановить, ки хун, – говорит инхо, его голос тих и глух, — я должен это сделать. я не вижу другого выхода. и в этих словах – отчаяние, боль и безысходность, которые ки хун не смог понять.

***

маска. идеально гладкая, безжизненная маска лидера. она скрывает все эмоции, все человеческое. взгляд, проникающий сквозь прорези для глаз, – взгляд убийцы, расчетливого и хладнокровного. это не инхо, которого он знал. это кто-то другой, кто-то страшный, кто-то сломанный. и ки хун понимает, что он никогда по-настоящему не знал этого человека.

***

каждое воспоминание – словно удар плетью, разрывающий его душу на куски. детство, дружба, предательство, смерть… все это переплелось в один клубок боли и отчаяния. он больше не мог дышать. он задыхался от груза прошлого, от груза вины. его ноги ослабли. он споткнулся о неровный тротуар и рухнул на колени посреди улицы, как подкошенный. асфальт ободрал кожу, причиняя острую боль, но ки хун ее не чувствовал. физическая боль была ничем по сравнению с душевной. слезы хлынули из его глаз, горячие и горькие, смывая остатки надежды. он зарыдал, как зверь, загнанный в угол, издавая хриплые, болезненные звуки. инхо! – крикнул он, его голос сорвался, превратившись в жалобный вой. он не знал, кого винить. себя? инхо? организаторов игр? судьбу? неважно. он понимал, что несет ответственность. за то, что не увидел, не понял, не смог остановить. за то, что позволил инхо превратиться в то, во что он превратился. он сидел на коленях посреди ночной улицы, сломленный и опустошенный. он бежал от инхо, но инхо был повсюду – в его голове, в его сердце, в каждой клетке его тела. и, кажется, теперь навсегда.

уже много лет тебя рядом нет

год прошел, словно в тумане. ки хун пытался собрать осколки своей жизни воедино, словно разбитую вазу, зная, что швы все равно останутся видны. соджу больше не был его спасением. он начал ходить к психологу, посещать группы поддержки для выживших в трагедиях, искать утешение в общении с другими людьми. самым большим облегчением стало волонтерство в благотворительном фонде, помогающем детям-сиротам. детские глаза, полные надежды и доверия, напоминали ему о том, что в мире еще осталось что-то хорошее. он читал им сказки, играл с ними в игры, помогал делать уроки, стараясь восполнить хоть малую часть той любви и заботы, которой они были лишены. его жизнь наполнилась смыслом, пусть и хрупким, как бабочка. он больше не чувствовал себя совершенно бесполезным. он знал, что делает что-то важное, что-то хорошее. но тень прошлого все еще омрачала ее уголки. кошмары не отпускали, образы мертвых друзей преследовали во снах, а имя инхо, словно проклятие, всплывало в голове в самые неожиданные моменты. тогда, в тот год, в один из обычных дней, в его старом почтовом ящике, полном счетов и рекламных листовок, обнаружилось белое письмо без обратного адреса. конверт был чист, без каких-либо пометок, лишь его имя, написанное неровным почерком. внутри была сложена пожелтевшая от времени бумага. на ней лишь одно предложение, написанное той же дрожащей рукой: "приходи сегодня в парк у реки в семь вечера. я хочу поговорить". его сердце екнуло. он сразу понял, от кого это письмо. кто, кроме инхо, мог писать такие вещи? кто, кроме него, мог знать, что он будет готов прийти? колебался он недолго. любопытство, надежда и страх боролись в нем, но любопытство победило. он должен был увидеть его. должен был услышать, что он хочет сказать. в семь вечера он стоял в парке. время словно замедлилось, каждое мгновение тянулось мучительно долго. парк был тихим и умиротворенным, словно сошедшим с картинки. мягкий свет фонарей окутывал деревья и дорожки, создавая атмосферу спокойствия и тайны. вдали слышался шум реки, словно шепот вечности. и вот, он увидел его. стоящего у реки, вдали от остальных посетителей. спиной к нему, в темном пальто, силуэт, до боли знакомый и такой чужой одновременно. инхо. он подошел к нему, не зная, что сказать. его ноги словно налились свинцом, каждый шаг давался с трудом. когда он приблизился, инхо обернулся. его лицо было осунувшимся и бледным, в глазах залегла глубокая печаль. но когда он увидел ки хуна, на его лице появилась слабая, робкая улыбка

тебя рядом нет, но где-то ты есть

привет, — тихо произнес инхо, его голос был сломанным и полным боли. привет, — ответил ки хун, вкладывая в это слово все свое сочувствие. они молча смотрели на реку, на отражающиеся в ней огни города. тишина давила, словно груз вины, лежащий между ними. ки хун..., — начал инхо, — смотреть в твои глаза сейчас, когда столько всего произошло... это как смотреть в зеркало разбитого мира. я вижу там свою вину, свою боль, свою... пустоту. знаешь, после всего, что случилось, я долго не мог понять, зачем вообще проснулся на следующее утро. зачем мне жить, если я забрал столько жизней? если я предал всех, кто мне доверял? я пытался искупить вину. анонимно перечислял деньги семьям погибших, помогал бездомным, кормил бродячих собак. каждая копейка, каждое доброе дело – лишь жалкая попытка заглушить крики тех, кто умер по моей вине. но знаешь, ки хун, крики не утихают. они звучат в моей голове днем и ночью, не давая мне покоя. я стал волонтером в хосписе. держал за руку умирающих, читал им книги, просто был рядом. надеясь, что хоть кто-то из них, в свои последние минуты, увидит во мне не чудовище, а просто... человека. но даже это не помогает. я смотрю на себя в зеркало и вижу лишь монстра. монстра, прикрывающегося маской добродетели. монстра, не заслуживающего ни прощения, ни покоя. я знаю, ты простил меня. ты всегда был слишком добрым, слишком понимающим. но я... я никогда не смогу простить себя. я запятнал свою душу кровью. и эта кровь никогда не смоется. я пытаюсь жить дальше, но прошлое цепляется за меня мертвой хваткой. оно преследует меня во снах, шепчет в уши на улице, смотрит на меня из зеркала. я пытался бежать от него, но куда бы я ни пошел, оно всегда со мной. потому что оно – часть меня. неотъемлемая часть моей сломанной души. я хотел бы вернуться назад, исправить все свои ошибки, спасти всех, кого я потерял. но я не могу. прошлое – это прошлое. и оно никогда не вернется. все, что мне остается – это жить с этим грузом. жить и помнить. помнить о тех, кто умер, и о том, кем я стал. и надеяться... надеяться, что однажды, когда моя жизнь подойдет к концу, я смогу встретиться с ними лицом к лицу и попросить прощения. и что они, может быть, хоть на секунду, увидят во мне не монстра, а просто... человека, который очень сожалеет о своих поступках. инхо замолчал, опустив голову. плечи его дрожали. ки хун подошел ближе. он понимал его боль, понимал отчаяние, которое грызло его изнутри. инхо, — тихо произнес ки хун, кладя руку на его плечо, — ты заслуживаешь прощения. и ты заслуживаешь покоя. инхо вздохнул, словно сбрасывая с себя огромный груз. он медленно потянулся к ки хуну, словно не веря в то, что это происходит на самом деле. он хотел обнять его, прижать к себе, почувствовать тепло его тела. хотел, чтобы этот момент длился вечно. в этот момент реальность рассыпалась, как карточный домик. ночной парк, река, огни города – все исчезло, поглощенное тьмой. инхо стоял над мертвым телом ки хуна, лежащего на кровати его комнаты в полумраке. он бережно закрыл его глаза, словно укладывая ребенка спать. на его глазах навернулись слезы. спи спокойно, ки хун, — прошептал инхо, его голос дрожал от эмоций, — ты заслужил это. ты снова дома. он наклонился и нежно коснулся губами холодного лба. слезы текли по его щекам, капая на безжизненное лицо ки хуна. он знал, что это был последний сон ки хуна, последняя возможность попрощаться. и он был рад, что они смогли это сделать, пусть даже только в воображении. он вытер слезы и вышел из комнаты, оставив ки хуна в покое. его миссия была выполнена. ки хун был свободен от страданий, от вины, от боли. он продолжит жить, помня о нем, и стараясь сделать этот мир хоть чуточку лучше, в память о своем друге, о своей любви, о своей потерянной надежде. он будет жить за двоих.

пускай не сейчас, не со мной и не здесь.