prospector's special.

это был сознательный выбор, и эмир прекрасно знал это. приду, потому что ну он же позвал. приду, потому что это позже окупится сторицей. приду, потому что... потому что почему? потому что круговая порука зациклена на них обоих? потому что перспектива скованности одной ржавой и нерушимой цепью, на которую повешен замок, а ключ спрятан где-то глубоко, чуть ли не у самого дьявола вдруг даёт сбой? потому что эмир боится? потому что по итогу-то цель у них одна: разорваться и сгнить, получить свой собственный "особый старательский", разный только по морализаторским принципам. разный только по каким головам они оба смогут и должны пройти. только вот для эмира один шаг — экзекуция, а для рустама тысяча сломанных шей — амнистия. ‎ эмир трётся у порога хаты, на которую его позвали, в общей сложности несколько минут. мнётся, поправляет очки, в общем — делает всё то, что делает он, когда понимает, что идёт на плашку по поводу декапитации, что, кстати, очень эмиру бы пошло. это не клуб и не что-то очень похожее на это, просто квартира, на которой все собрались, чтобы что-то отметить. ничего особенного. ничего же страшного, что там будет рустам, да? ‎ ‎ничего же страшного, если эмир тоже немного выпьет, да? если вберёт в себя этот морбидный, ужасающий до мозга костей экзистенциальный хаос, оставляющий след где-то на кромке души, которую эмир оберегал, как зеницу ока, которую сам пеленал, сам кормил с ложечки и сам учил выговаривать слова "сегрегация" и "рецессия"? ничего страшного, если он просто подкинет это на порог абсолютно неизвестной, трагикомичной и сомнительной группе лиц, оставив записку "задержусь на работе, ужин в холодильнике"? даже если учитывать тот факт, что сегрегация происходит прямо сейчас, отделяя эмира и рустама всего лишь толстой деревянной дверью. ‎ ‎но из мыслей эмира выдёргивает как раз-таки эта дверь, которую он пилил пустым взглядом около минуты. она открывается сама, словно по немой просьбе эмира, который уже успел подумать съебаться, пока не поздно. она очень громко стукнулась ручкой о кирпичную, вымазанную в этот ублюдски-зелёный цвет, стену. эмир отскакивает на шаг назад, его ошарашенный взгляд падает на двое смеящихся и уже пьяных мешков с костями, что прямо так, в чём пришли, выбегают из квартиры, чтобы отправиться на улицу. покурить, наверное. с зелёными лицами и сдерживающими ртами рвоту обычно выбегают, чтобы покурить, да? ‎ ‎эмир надеется, что это мучение скоро закончится. а ещё он думает, что ему хочется умереть, потому что музыка долбит, рваный и нервный выдох выходит на финишную прямую прямо к коридорам ноздрей, в которые запах алкоголя, выебанных мозгов, пота и неприятных вестей залетает за считанные секунды. точно так же, как и тупая и пьяная рожа рустама, фокусирующая свой взгляд на стерильного и опрятного эмира, анализирует и улыбается, кивая головой вглубь квартиры, как бы в жесте приглашения. ‎ ‎ну, эмиру два раза повторять не нужно. ‎ ‎музыка, узкость спёртого пространства, пустые диалоги о философском Ничто — всё это лишь симулякр цивилизованной жизни, и эмиру не нужны ни холст, ни лекало, чтобы понять, что он ни коим образом не вписывается в эту картину. запах блядского пота, дешёвого алкоголя и пост-апокалипсиса бьёт, кажется, в самую трахею, заставляя желудочный сок смешаться с этой вонью. эмир чуть ли не морщится от переполняющих его раздражения, отвращения и, наверное, даже немного обычной зависти. вокруг — громкий крик, вечный истеричный хохот и музыка, неприятная такая, что уши аж в трубочки невольно сворачиваются. внутрь проходит — и его встречает смрад из остатков запахов, в первые аккорды которого входит, непосредственно, гниение. дальше — смешение с рвотой и травкой, и так — по нарастающей, но, наверное, сладость от наркотика он путает с наглым пиздежом, что де-факто схоже по крайней составляющей. ‎ ‎он тактично отказывается от мутного месива в стакане рустама, который тот ему протягивает — говорит, пока не хочет, а сам думает, что это похоже на смесь слюны, соплей и мокроты, а, ну и приукрашенной этой хрестоматийной долькой апельсина, что, по ощущениям, уже покрылась плесенью и скукожилась просто от того, что творится вокруг. от одного вида на это эмира тянет блевать. но, к сожалению, он не знает, где туалет, и предпочёл бы не знать этой информации до самого рассвета. ‎ ‎рустам на это лишь пусто усмехается, не проронив при этом ни слова. допивает то, что осталось в стакане; его свободная рука задерживается в воздухе ровно на ноль целых и четыре десятых секунды, по траектории находится прямо на том уровне, где было плечо эмира, но он лишь дёргано оборачивается, роняет стакан даже когда ставит его на ровную поверхность липкого и покрытого неопознанной субстанцией стола и растворяется где-то в толпе. эмир делает очень грузный выдох и пытается сдержаться, чтобы всё то, что он съел на завтрак, не оказалось на ковре. но гречка, к сожалению, уже бурлит в желудке, а значит взбухла. ‎ ‎все комнаты заняты глупым и пьяным плебсом, и эмир чувствует себя здесь попросту бесполезным и ненужным. липкий пол, что ощущается даже через носки, дергающееся нижнее веко за проблеском диоптрий. всё это — бесит. раздражает. тошнота внутри бурлит, словно в автоклаве, и револьвер уже у виска. эмиру осталось только нажать на курок. ‎ ‎но его гордость не выдерживает, и он хватается за первый попавшийся стакан. тот одиноко гнил в пустоте этого шума, в котором было намешано всё и ничего одновременно. видит своё чопорное и стерильное отражение; он подавляет рвотный рефлекс и собственный экзистенциальный ужас, а рука рефлекторно тянет стакан к губам. на вкус это было как жидкая ржавчина, горько и неприкрыто отвратно. эмир думал, что этот напиток должен был обострить его чувства и приготовить к ультранасилию, но он чувствует лишь панику от печени, и мурашки бегут по рукам, что редко, но напоминали сигнал SOS по относительности их проявления на коже. почти пустой стакан с грохотом ставится обратно на вязкий стол — это контрольный выстрел из двухстволки, но точно не из револьвера. эмир лишь прагматично морщится, потому что это было мерзко, а он даже не успел осмотреть стакан на наличие остатков человеческих биоотходов. ‎ ‎справа от него люди смеются, слева от него людям плевать. неизвестного происхождения человек с кислотно-зелёными (как и рвота эмира в будущем) волосами льёт водку прямо в упаковку с цветными желейными мишками. эмиру хочется вспороть себе желудок, чтобы повеситься на своих же кишках от этой картины. ‎ ‎всё происходит быстро, и он чувствует головокружение с деталями детектива: третий стакан исчезает в глотке слишком импульсивно, слишком нестерильно для такого человека, как эмир. его разум начинает мутнеть, что почти морбидно, потому что эмиров страх потери контроля — самый страшный сон, который он только может увидеть ночью. потому что он не может позволить себе хотя бы каплю комфорта, хотя бы толику расслабления, поэтому его взгляд, хоть и мутный, хоть и веки его были наполовину опущены, всегда находил и следил за смеющейся макушкой рустама. ‎ ‎“зачем фиксировать объект (рустам), если его траектория хаотична и угрозу (пока что) не представляет?” —  голос внутреннего аналитика гремит в черепной коробке так громко, что брови эмира плывут вниз. данные биения сердца: погрешность в ноль целых пять десятых процента. тремор рук: три и восемь герц. координация: минус тридцать процентов. ‎“без его смеха тут тихо, как в могиле. а я ещё не готов лечь.” — выдыхает внешний романтик, стирая алкогольные розовые сопли прямо из-под носа, и преподнося их на блюдечке, словно надгробную эпитафию. аналитик выставил счёт. романтик заплатил своими ли́повыми деньгами. этот диалог прозвучал как финальные титры в его личном аду. ‎ ‎и ведь эмир впервые напился чем-то большим, чем просто дешевое фруктовое пиво из ближайшего кб со вкусом грейпфрута или слишком кисло-сладкого коктейля с бара, который вдобавок ещё и пролила мимо пролетающая девчонка, у которой в башке — техно и ничего личного. на вкус это было, если честно, как отрава, но эмир не мог отлипнуть от неизвестно какого по счёту стакана ровно столько, чтобы не заметить, как он гоэтическим образом опустошился. он морщится, но его тело, ёбаный предатель, начинает без какой-либо команды от парасимпатической нервной системы, расслабляться, и его лицо краснеет вплоть до мозговой корки. воздух вокруг становится менее тактильно ощутимым, впервые за весь вечер эмир начинает обращать внимание на людей без той снисходительной чопорности, которую он выкалывал в своей дерме, как броню. напитки льются в его отвратительный и чуть сколотый с края стакан, и они даже немного отдают тем самым "особым старательским" — эмиру думается вскользь, и эта мысль глупо щекочет его миндалевидное тело, потому что, чтобы прийти сюда, эмиру пришлось победить всех своих внутренних мелких бесов и закопать их в собственном мини-кладбище на заднем дворе: гордость — утопить, самосохранение — пристрелить, а безысходность же оставить где-то тлеть на периферии сознания, просто потому что стало жалко. это тупо, но тупее косяка, в который эмир упирается лбом, в этой квартире пока что ничего больше не наблюдается. он делает ещё один пока что сознательный глоток, ведь эмир — часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо. поэтому его стакан совестно ставится на середину стола, когда эмир проходит мимо кухни, ведь несозависимый контроль — это американская мечта эмира. он пьяный настолько, что ему становится неловко, но эмиру так легко в этой темноте. и даже наверное ему хочется смеяться с анекдота, который его уши захватили, как единственный сигнал о признаке жизни. хотя эмир не чувствует здесь ни признаков, ни жизни. ‎ ‎но пыльная комната — это всего лишь макгаффин всего этого клишированного и душного безобразия, в котором варятся рустам и эмир. ничего нетривиального, а уж тем более криминального, только банально убогого, что ещё хуже. нащупать её на пьяный взгляд, тем более ещё и в полутьме — почти нереально, потому что ноги эмира плетутся в корневую (к сожалению, сгнившую. никакой дренаж не поможет) систему; сначала слишком темно, потом резко ярко, музыка долбит точно в евстахиеву трубу, очки сползают на кончик носа, когда лоб эмира целуется с дверным косяком. к эмировому сожалению, это пока что единственный поцелуй, который он может подарить своему разуму. ‎ ‎но он находит рустама на диване, в его руке почти полностью догорела сигарета, на его лице — тупорылая улыбка, не предвещающая ничего плохого. эмир пытается сохранить остатки самообладания и самооценки, носок его правой ноги пропитывается каким-то пятном, ткань теперь мокрая, холодная и липнет к коже, но он попусту этого не замечает, потому что его фокус целиком и полностью приколочен гвоздями к рустаму, к его увеличенным зрачкам в этой кромешной темноте, к его расслабленной позе, к его мурчащему голосу, который эмир чувствует кожей, как пчелиное жужжание перед болезненным укусом. и эти два шага до дивана, которые он преодолевает с выверенной точностью — его личный путь на Голгофу, контракт с согласием который он подписал не чернилами, а кровью. эмир трепетно связал себе руки и глаза, очарованно пошёл на казнь, его голова чувственно легла под лезвие гильотины. осталось дождаться, пока картавый палач перерубит возможность эмиров мозг контролировать эту ситуацию. хотя он проебался ещё тогда, когда согласился пойти на эту вечеринку, ведь рустам — микрокосм, слишком маленький принцип в большой системе, для которого кама-дхату — есть алкоголь и наркотики. и эта мысль свербит эмиров разум настолько пьяно и трезво одновременно, что ему кажется, что его мозг, эта чёрная дыра из вечных амикошонских ипостасий, просто распадётся и вытянется сначала до сингулярности, а потом и в червоточину. ну, это так думается эмиру. и в целом, он прав, потому что рустам — кусок пьяного уёбка, которому лишь бы набухаться и объебаться, да ещё и подешевле. и даже эта ёбаная пружина на этом старом диване, которая упирается эмиру в левое бедро, не сможет переубедить его. это просто аксиома. ‎ ‎и эмир, к сожалению, выходит из комнаты и совершает ошибку: он пододвигается к рустаму ближе, их бока соприкасаются так пьяно-тупо, что эмиру на секунду становится жарко. он не думает о последствиях как минимум сейчас, от алкоголя его лицо покраснело до мозговой оболочки, его смягчённый, но всё такой же пристальный взгляд замечает глупую каплю на нижней губе рустама. эмир терроризирует её взглядом около полутора секунд, а потом его рука ложится рустаму прямо на щёку. аффектация в лице пьяного бреда срабатывает, и эмир пододвигает его ближе к себе, рустам успевает лишь зацепиться своими зрачками за эмиров взгляд, а потом дело остаётся за малым. ‎ ‎эмир, не думая ни секунды впредь, потому что если подумает, то точно откажется от этой идеи, чуть припадает вперёд. не так, как это происходит в мелодрамах с хэппи-эндом, а скорее как в отвратительном ромкоме даже без закадрового смеха. он выцеловывает эту каплю с чужих губ, не замечая удивлённого вздоха рустама. как жаль, что эмир не знает, что это будет единственной реакцией со стороны этого тела. ‎ ‎он чувствует своими шершавыми ладонями каждый микрон рустамовой кожи — мягко, спело и кисло, как будто вишню с соседского дерева срываешь, но каждый раз плод попадается почему-то червиво-гнилой, доведённый до Абсолюта. его шея пылает, эмир чувствует это через подушечки собственных пальцев, ещё чувствует порез от бритья, редкие волоски на уровне кадыка — это даже интимнее, чем губы рустама на его собственных. почему эмир вообще замечает что-то настолько мелкое? ‎ ‎и это больно чувствовать так глубоко. ‎ ‎ну и похуй. эмир итак уже посеял целую ризому стыда, а полил это всё инфернальным количеством собственных слёз, пота и, к сожалению, спермы. он целует жадно. целует каждый сантиметр, до которого может дотянуться, вылизывает все остатки светлого разума из чужого рта. делает это крайне по-собственнически, сжимает короткие волоски на его затылке, делает это по-особенному, старается, вкладывает всю ту любовную ретроспективу, что он видел ранее, всю ту возбуждённость, нежность и ненависть одновременно, что он когда-либо вообще мог почувствовать к рустаму. ‎ ‎но его предельную близость встречает лишь безудержная пустота, полная сдача без капитуляции. ведь поцелуй рустама — это диплом с отличием об окончательной ненужности эмира. рустам даже не удосужился ответить. это бьёт сильнее, чем если бы эмир стоял в ринге напротив нейта диаза. рустам не двигается, только дышит хрипло и прямо в рот эмиру, его предельный похуизм встречается с пьяной напористостью, но, к великому сожалению, никакого симбиоза не происходит. ‎ ‎и он отстраняется. без какого-либо звука, умысла или слова, потому что поцелуй эмира — это аутодафе своих же чувств на алтаре рустамового Ничто. щурится, потому что губы у рустама горькие, как минимум были, в текиле и его собственного вкуса, наверное, эмир романтично тупо путает этот привкус с обыкновенной рвотой. но проблема лишь в одном: никакой нахуй романтики здесь и не могло быть. ‎ ‎итог подведён. эмир остаётся сидеть на ровном месте, его взгляд потерянный и стеклянный, будто бы ему только что сообщили о его собственной смерти. рустам обещал, что уйдёт. но кто ж знал, что он не держит свои общения от слова совсем? он всё так же сидит тут, наверное даже не замечая, как пружины прокуренного дивана впиваются в копчик, его смех отрезает эмиру уши наживую, его взгляд уже повёрнут в сторону какого-то такого же, как и он сам, тупого и пьяного ебала, не замечая морбидности ситуации. ‎ ‎и именно в этот момент из угла колонки до кровоточащих от уже неприятного мурлыканья рустама ушей эмира долетают знакомые сэмплы — Radiohead, кажется? ему итак хочется разрыдаться, а тут ещё и такое врубают. убейте ёбаного диджея, бля. но что посеешь, эмир, то и пожнёшь. ‎ ‎у эмира вообще хоть что-нибудь когда-нибудь будет на трезвую голову? вопрос висит в воздухе, ненужный, как и остаток звука поцелуя и хриплого выдоха рустама прямо ему в рот. ответ уже получен и деконструирован. всё сходится. рустам думал, что он любит. но ему, к сожалению (читать как: к счастью), показалось. и эмиру остаётся только перезаряжать двустволку и проглатывать рвотный позыв, который уже успел смешаться с чужеродной и уже такой неудобной слюной во рту. ‎ ‎он слизывал капли горького алкоголя с рустамовых губ — на вкус это было так же паршиво, как последние десять лет жизни эмира, вплоть до последних десяти минут, успевшие отразиться и впечаться в его мозг, как клеймо, спроектировать то чувство стыда, которое он будет ощущать, делая любой шаг в сторону удачи или самоубийства. жаль мозг эмира не был настолько же зашоренным, как восприятие рустама. было бы проще свалить этот итерационный подход ко всему как к простому альтруизму. хотя это наверное уже какой-то другой “...изм”. ‎ ‎промежуточного состояния у эмира, к счастью, не могло и существовать. между диваном в гостиной той затхлой квартиры и скрипящей кожей его автомобильного кресла — склизкий на ощупь и вонючий чёрный провал, который эмир оставил на задворках своего подсознания и даже не попытался вспомнить. рустам, уже свежий и трезвый (насколько это вообще возможно, сохраняя его статус-кво), пахнущий перегаром и чужими духами, что-то заливисто рассказывал про “шпильку” и красивую стриптизёршу с большими сиськами оттуда. эмир слышал это дерьмо вполуха, даже не удосужив рустама и капли своего внимания. двигатель уже был заведён. и это был де-юре транзит живого, дышащего и бледного мертвеца в очках. ‎ ‎и резко начавшееся молчание в машине густое, гуще, чем кровь в эмировых венах. его руки злополучно сжимают руль, костяшки мертвецки-белого цвета, словно у забытого родственниками трупа в морге, взгляд хмурый, а очки съезжают на кончик носа. это не синдром спасателя и не привычка жизни, это не призвание, это — модус операнди, это въелось и оно воняет, словно пакет прогнившего мусора. шпилька? эмир, кажется, уловил суть сказанного рустамом. окраина мкада? рустам совсем ебанулся или эмиру показалось? но хорошо, что ясенево недалеко.