ставка на жизнь

      Уен бьет каблуком по колесу — раз, другой, третий. Щурит глаза, вглядываясь в лиловые и синие световые лучи, вспарывающие брюхо ночного неба. Переминается с ноги на ногу, и кожаная куртка скрипит, задевая сиденье огромного черного мотоцикла. За его спиной раздается шуршание, и Уен резко оглядывается, но тут же выдыхает: всего лишь крыса вывалилась из мусорного бака и теперь спешит обратно зарыться в кучи хлама.       Он снова возвращается к прерванному занятию: разглядывает огромное нелепое здание, возвышающееся над городом, будто надсмотрщик или пастырь: громоздкое, неуклюжее, с множеством балкончиков, которые топорщатся во все стороны, как полипы на теле кита. На крыше крутится фигура: ангел с печальным лицом и раскинутыми в стороны руками. Под разными углами его грусть видится Уену то искренней, то злобной маской, под которой небесный посланник прячет наслаждение всей грязью, что копится под сенью его распахнутых крыльев.       «Обитель». Средоточие денежных потоков, удерживающих умирающий город в некоем подобии жизни. Самое крупное казино в штате. Логово зверя, единожды войдя в которое, вырваться целым не сможет никто.       Уен сует руку во внутренний карман куртки. Нащупывает пистолет, трет ребристую рукоять пальцами. Вытягивает оружие, в сотый раз за вечер проверяет магазин, ход курка. Прицеливается в сторону «Обители», смотрит на букву «Ш», образованную мушкой и целиком — режуще четкую на фоне разноцветного пятна казино на фоне — и убирает «Глок» обратно. Достает пачку сигарет и зажигалку, чиркает колесиком и глубоко затягивается, пока непривычные легкие не начинает жечь вишневым дымом. Облокачивается на мотоцикл и выдыхает ожидание с привкусом горечи в темноту улицы.       «He пора ли тебе вернуться, Чон — мать твою — Юнхо?»       Его напарник, одетый в сшитый на заказ черный смокинг и белую шелковую рубашку с кружевным жабо, вошел в «Обитель» два часа назад, чтобы сыграть партию, которая должна стать последней для владельцев этого первого из кругов ада на земле. Никакой техники, никакой связи, никаких гарантий, что он выйдет из расписанных золотыми узорами ворот живым. У них был план, поддержка и несколько месяцев тренировок, во время которых Уен вкладывал в голову напарника все, что знал о покере. Он не мог пойти туда сам — его слишком хорошо знали в кругах заядлых игроков, а нужен был новичок, неловкий и пахнущий легкой добычей.       Ему самому Чон Юнхо именно таким и показался, когда он увидел его в первый раз. Высокий, тощий, с мягкой улыбкой и глазами кокер-спаниэля. Вместо ответа на его вежливое приветствие Уен задрал руки, громко брякнув наручниками, и заявил на всю допросную, что дело дрянь, и шансы нулевые. Но перспектива пожизненного, которую ему вполне серьезно пообещали копы, заставила Уенa смягчить приговор и хотя бы попытаться чему-то научить этого странного парня,       Им пришлось не только работать вместе, но и жить, Юнхо стерег Уенa, Уен же обучал его тонкостям азартных игр, А еще — как готовить самое вкусное рагу и суп из водорослей. Болтал о том, где купить лучший кофе, какая династия принесла Корее расцвет, а какая — едва не уничтожила всю страну. Рассказывал, почему не любит зиму. Юнхо оказался удивительным собеседником. С ним было легко. И говорить, и слушать — про видеоигры, комиксы, фотографию, бейсбол... Бейсбол они любили оба. Но Юнхо из-за работы никогда не бывал на матче, и Уен, повинуясь какому-то внезапному и абсолютно дурному порыву, пообещал, что однажды они сходят на игру вместе. Вот закончат с этим делом, Юнхо получит отпуск, Уен — вольную, и сразу пойдут.       Юнхо смеялся тогда вместе с ним — а может, и над ним, уж больно ярким был его энтузиазм. Уен даже на ноги вскочил и руками замахал, громко повторяя: «Ты понял? Понял?! Мы пойдем, купим билеты на лучшие места, пива с чипсами, дуделки и засветимся на всех экранах, даже на кисс-камере! Запомнил? Я пообещал, а обещания я держу всегда!» Юнхо, не прекращая смеяться, кивал, и его глаза блестели ярче, чем звезды за окном. И Уен не сдержался. Наклонился, прижался к губам и тут же отпрянул — быстро, но все же недостаточно, когда имеешь дело с профессиональным копом. Юнхо скрутил его быстрее, чем Уен успел моргнуть, подмял под себя и... замер. И Уен тоже не шевелился, кажется, даже дышать перестал — только смотрел в эти полные звезд глаза и умолял понять его правильно. В его жизни редко случались чудеса. Да, собственно, их никогда не бывало. Но один раз... Всего один... Он же может рискнуть и поверить?       Должно быть, той ночью Уен исчерпал доступные желания на всю жизнь вперед. Зато так сладко и полно ему не было ни с кем и никогда.       Уен снова раздраженно пинает колесо, давит окурок мыском ботинка и мечется от стены до стены, то и дело поглядывая в сторону все такой же равнодушно-сияющей «Обители». Он все еще ощущает запах Юнхо на себе, пусть и смешавшийся с бензином, асфальтом и отбросами, но его теплое присутствие слабнет, и узел в животе, холодный и колкий, стягивается все крепче. Юнхо уже должен был вернуться. Давно. А Уен уже час как должен мчаться по шоссе, ведущему в сторону столицы. Новые документы лежат в кармане, деньги на первое время осели на счету еще два дня назад, заверенный протокол о снятии всех обвинений Юнхо отдал утром, как только они закончили вытирать друг друга после душа. Больше ничего не держит здесь Уенa. И никто его не осудит.       — Твою мать! — ругается он. — Твою! Блядскую! Мать!       Мотоцикл заводится с пол-оборота, взрыкивает и охотно принимает наездника в седло. Уен бьет по педали и вылетает из переулка, окутанный шлейфом из дыма и визга шин. У крыс наверняка случился инфаркт.       Рыжие фонари, освещающие улицы, сливаются в сплошную черту, но она быстро заканчивается у порога «Обители», где затаилось зло. Уен тормозит так же резко, как стартовал, и пока к нему бежит охрана, окидывает злачное место взглядом в последний раз. Он и сам не знает, зачем решил засветиться — пустая бравада или обещание вернуться и отомстить? Но еще до того, как мысль в его голове обретает форму, двери казино распахиваются, раздаются сухие короткие вздохи выстрелов, и что-то раскаленное пролетает мимо его лица, чудом не задев кожу. Кто-то визжит тонким женским голосом. На колени Уенa медленно планируют несколько срезанных пулей волосков. Но еще до того, как они оседают на джинсах, рессоры пружинят, и его обхватывают за талию знакомые руки.       — Гони! — рычит Юнхо ему в ухо, и Уен подчиняется безропотно. Крики, стрельба, красно-синие огни патрульных машин и вой сирен сплетаются в бесконечно длинный плащ за их спинами. Юнхо отпускает одну руку, продолжая держаться другой, поворачивается к преследователям почти всем телом и стреляет — уверенно, быстро и, судя по визгу тормозов и жестяному звуку удара, метко. Уен бросает быстрый взгляд в боковое зеркало: машина преследователей занялась веселым пламенем, и вот-вот рванет бензобак. Уен пригибается ниже к рулю и прибавляет скорость, отчего окружающее пространство спрессовывается, сужается и замыкает его в узкий коридор, в котором можно двигаться только прямо. Рука Юнхо горячит тело даже сквозь майку и куртку. Усну кажется, что он может ощутить бешеный пульс на его запястье, но, конечно, ему только кажется.       Коридор снова распадается на отдельные предметы - столбы, фонари, ограждения — и Уен осознает, что позади них осталась только тишина.       — Мы оторвались? — охрипшим голосом интересуется он.       — Да. Я думал, ты уехал.       — Без тебя? Ты все-таки придурок, Чон Юнхо.       — Все мы, Чоны, такие.       Юнхо утыкается лбом в затылок Уенa и беззвучно хохочет над собственной дурацкой шуткой.       Они поднимаются в квартиру, где провели последние несколько месяцев практически взаперти. Юнхо не дает Усну войти первым, достает пистолет, взводит курок и по всем правилам осматривает жилище. Только убедившись, что внутри никого, прячет оружие и позволяет напарнику зайти. Но едва дверь щелкает замком, как его тут же толкают к стене, а к горлу прижимается жилистый локоть, почти перекрывая доступ кислорода.       — Ты чего творишь?! — хрипит Юнхо. Уен в бешенстве. Шарит глазами по его лицу, то и дело сбиваясь на губы. Прижимает руку все сильнее, заставляя Юнхо откинуть голову и не шевелиться, и сам вжимается в его тело, чувствуя, как в ответ все эти дурацкие булавки, броши, пуговицы и рукоятка любимой «Беретты» Юнхо сминают его майку и давят кожу, грозясь оставить красочные синяки.       Уен стискивает запястье Юнхо, пришпиленное к стене рядом с его головой, точно зная, что останутся следы, и орет ему в лицо:       — Коли тебя не убили работники «Обители», я сам это сделаю! Где ты застрял? В какой пизде копался, пока я тебя ждал? Ты должен был вернуться два часа назад! Я думал, тебя там на куски порвали! Ты, слабак, как вообще тебя выбрали на эту миссию, тебе надо в кабинете сидеть бумажки перебирать, куда ты сунулся?! Думаешь, твой сексуальный мозг сможет работать на благо страны, если его размажут тонким слоем по полу? Ты...       Уен кричит, и кричит, и кричит, бьет ладонью в стену, потом обеими, обдирая кожу об ее шершавую поверхность, подается вперед, и продолжает вопить, даже не заметив, что Юнхо давным-давно освободился из его хватки. Уен скалится, прижимает руки к лицу — щеки горят, но самое ужасное, что ладони становятся влажными. Как и когда этот чертов легавый, с его кудряшками, теплыми глазами и собачьим характером, стал настолько важен для него?! Зачем он вообще согласился на эту работу? Ему все это не нужно, он всего этого не хочет, он хочет быть свободным, и одиноким, и...       И вот так умирать в поцелуе день за днем, до конца своей жизни, сколько бы она ни продлилась.       — Ты что, боялся за меня? — отстранившись спустя некоторое время, спрашивает Юнхо, так хрупко, что кажется, будто он разобьется, если Уен не угадает с ответом. Но ему и гадать не надо — ответ только один. И вместо того, чтобы придавать ему форму слов, Уен возвращает поцелуй напарнику — любовнику — выплескивая в нем всю свою злость.       Юнхо хочет быть аккуратным, он всегда такой: начинает ласково, будто котенка гладит, а потом отпускает вожжи и становится тем, от кого у Уенa срывает крышу. Но сегодня Уену не нужна нежность. Ему отчаянно, до боли страшно — от осознания того, кем стал для него напарник, и от страха потерять его, едва обретенного. Уен хочет почувствовать, что они живы, хочет забраться Юнхо под кожу и свернуться клубком под сердцем, хочет стать его мышцами, костями и кровью. Нежность — совсем не то, что ему так необходимо. Ее время настанет потом. Поэтому Уен привстает на цыпочки, вжимается в рот Юнхо так крепко, что они сталкиваются зубами, сминает его губы своими, терзает их, ранит о собственные клыки. Юнхо тихо стонет, и Уен замирает на мгновение, испугавшись, но Юнхо хватает его за ягодицы и притягивает к себе, и Уен чувствует его возбуждение так же явно, как собственное. Уен путается руками в отросших волосах Юнхо, оттягивает их, не разрывая поцелуй, трется об него бедрами. Мысль о том, что он ведет себя как шлюха, мелькает на задворках сознания и тут же исчезает. Пусть так. Сегодня он готов быть кем угодно, лишь бы этот страх потери потускнел.       Юнхо гладит и разминает его зад, потом берется за куртку и тянет ее с плеч. Шипованная кожа шумно падает на пол, и Уен ногой отпихивает ее в сторону. Сам вытягивает рубашку из-под брючного ремня, торопится, дергает ткань, и та подозрительно трещит, грозясь порваться. Юнхо перехватывает его руки, легко удерживая оба запястья одной ладонью, а свободной быстро расстегивает пуговицы. Уен наблюдает за ним жадно, приоткрыв рот и хрипло дыша. Его ноги подрагивают от того, как сильно он возбужден. Желание, помноженное на адреналин, резкое и жадное, оно не хочет долгих прелюдий и раздеваний, оно диктует свои правила: все должно случиться здесь и прямо сейчас. Уен высвобождает руки и кладет их на грудь Юнхо. Смазывает подушечками пальцев капли пота, втирает их в белеющую в полумраке коридора кожу, потом наклоняется и кусает один бледно-розовый сосок. Тут же зализывает причиненную боль, тянется ко второму, кусает и его тоже. Крутит между большими и указательными пальцами затвердевшую до маленьких бусинок плоть, выцеловывает от одной ключицы к другой дорожку, то и дело прерываемую новыми укусами. Юнхо стонет громче, чем раньше, его ноги подгибаются, и он едва не сползает по стене.       — Пойдем в спальню, - молит он. — Или хотя бы на кухню, там ковер...       До кухни ближе на пять шагов. Они вваливаются в ее тесное нутро, не расцепляя объятий, все так же отчаянно целуясь и прижимаясь друг к другу. Юнхо по пути окончательно теряет рубашку и пиджак, Уен едва не падает, споткнувшись о спущенные до колен вместе с трусами джинсы. В конце концов, они все же валятся на тот самый ковер, и Уен оказывается сверху. От сквозняка, которому теперь открыто все тело, бегут мурашки. Он седлает Юнхо и выпрямляется, позволяя себе увидеть и вобрать зрелище того, как тот тяжело дышит, как красиво алеет россыпь укусов и засосов на его теле — будто клейма о том, что он принадлежит Уену, и только Уен может касаться его вот так.       — Давай не будем торопиться, — сдавленно шепчет Юнхо, сжимая его колени. — Тебя надо растянуть, иначе будет больно...       — Пускай, — мотает головой Уен. Его кости плавкие, тело мягкое, по щекам разлился теплый румянец. В паху тянет, болезненная пустота требует заполнить ее немедленно, а боль — он знает разные ее грани, и сейчас боль именно то, что ему нужно. Но Юнхо все еще не решается, и Уену приходится соврать, что он все сделает сам, и все будет хорошо. Юнхо не верит, колеблется, и Уен сползает по его телу вниз, тянет брюки и вбирает его член губами, трется об него щекой, вылизывает, прижимает аккуратную головку к нёбу и скользит вниз по гладкому стволу, пока не касается паха. Юнхо откидывает голову назад так резко, что бьется затылком об пол. Уен успел выучить его слабости, и беззастенчиво пользуется ими прямо сейчас, доводя напарника — любовника — до исступления. И когда он отстраняется с пошлым мокрым хлюпаньем, Юнхо дышит так тяжело, словно пробежал марафон. Он убирает руку от глаз и цепляется за лицо Уенa абсолютно диким почерневшим взглядом.       — Мы все еще не торопимся? — скалится Уен. А потом садится на бедра Юнхо и движет тазом вперед и назад, скользя собственным возбужденным членом по его, обильно смазанному слюной. Юнхо бормочет что-то нечленораздельное и не сопротивляется, когда Уен приподнимается над ним, направляя его член в собственную узость. Тугое колечко мышц расходится неохотно. Боль приходит почти сразу, но Уен не останавливается, хотя и не спешит — ему совсем не улыбается на самом деле травмироваться до такой степени, что придется обращаться к врачу, как бы сильно ему ни хотелось одним резким движением вобрать в себя всего Юнхо. Тот кладет руки на бедра Уенa и принимается разминать и поглаживать его напряженные мышцы. Смотрит из-под ресниц, то и дело облизывая пересохшие губы, едва не трясется от напряжения, но не пытается перехватить контроль — доверяет Уену как себе, отдает ему право делать то, что он захочет и как захочет, и от понимания этого Уена мажет еще сильнее, сознание заволакивает розовым туманом, он сплевывает на пальцы и заводит руку за спину, а потом опускается ниже, чем раньше, и Юнхо наконец-то заполняет его, уничтожая сосущую жадную пустоту, которая образовалась в нем за те часы, что он нервно курил в набитом крысами переулке.       — Все хорошо? — беспокойно интересуется Юнхо, по-прежнему не шевелясь. Даже его руки на бедрах Уенa замирают. Уен прислушивается к себе, к своим ощущениям, наконец кивает и начинает двигаться. В этот раз все совсем иначе. Жжение и удовольствие переплетаются в странную завораживающую смесь. Боль и наслаждение идут рука об руку. Он не может отделить одно от другого, как не может прекратить — и не хочет. Уен двигается все быстрее, щиплет себя за соски, тихо вскрикивает — острые непривычные ощущения рождают в нем что-то новое. Уен смыкает пальцы на головке собственного члена, и ему хватает всего пары движений, чтобы короткий, но пронзительно яркий оргазм пронесся по позвоночнику и выплеснулся белесыми потеками на живот и грудь Юнхо. Он падает на него, дыша хрипло и загнанно, и Юнхо обхватывает его обеими руками, нежно целуя в висок.       — Я хочу, чтобы бы ты тоже кончил, — бормочет Уен в плечо Юнхо.       — Но ты же...       — Хочешь, чтобы я умолял? Пожалуйста, заполни меня своей спермой, — хнычет Уен, не дав Юнхо и секунды на ответ, но его болтливый рот тут же затыкают поцелуем. Руки Юнхо снова возвращаются на бедра Уенa, он приподнимает его и принимается вбиваться так быстро и глубоко, что Уену кажется, будто все внутри него вибрирует в такт этой атаке. Юнхо тоже на грани: Уен даже не успевает отойти от собственной неги, как по его телу проходит крупная дрожь, а пальцы стискивают бока Уенa с такой силой, что наутро точно проступят синяки.       Уен медленно сползает с члена Юнхо и ложится рядом. Он чувствует, как семя медленно и густо вытекает из него, и лениво думает о том, что завтра придется чистить ковер. Уен кладет руку на живот Юнхо, размазывает по нему собственное удовольствие и пот. Юнхо хихикает и хватает его за запястье:       — Щекотно, хватит. Эй, — он приподнимается на локте и заглядывает Уену в лицо, хмуря брови. — Ты точно в порядке? Может, достать аптечку?       — Хорош, — Уен кривится и отворачивается, но руку забрать не пытается. — Я сам захотел вот так, и знал, на что иду. Надеюсь, никаких виноватых щенячьих глаз не будет? А то главной болью окажется моя долбаная совесть — надо же, развел тебя на такие страшные вещи.       Юнхо ложится на бок, подносит руку Уенa к губам и начинает целовать. И между поцелуями он шепчет нечто, от чего у Уенa скручивает все кишки.       — Я решил уволиться из полиции. И это мое последнее дело. Мы можем уехать куда угодно. Начнем жизнь заново — вместе. Как ты на это смотришь?       — Я... смотрю, — Уен как никогда рад, что они не включили свет, и в темноте отчаянный румянец на его щеках не разглядеть, а если что — вполне можно отговориться недавним сексом. — Смотрю, да. Но только если мы обговорим правила на берегу! Не вздумай брать мою чашку, это во-первых!       — Хорошо. А во-вторых? — серьезно соглашается Юнхо.       — А во-вторых, поцелуй меня, — требует Уен.       И Юнхо немедленно принимается исполнять его просьбу.       …К срочным новостям: взрыв бытового газа привел к возникновению крупного пожара в жилом доме. Огонь был потушен в течение трех часов, дотла выгорело несколько квартир. По предварительным данным погибших двое — полицейский Чон Юнхо и фальшивомонетчик Чон Уен, которого Чон Юнхо охранял в рамках дела «Обители». Кроме того, произошел угон мотоцикла офицера Чона. Зa свой неоценимый вклад в расследование преступлений владельцев казино офицер Чон будет награжден орденом посмертно. Если вы владеете информацией о пожаре либо угоне, просьба обратиться по телефонам, указанным внизу экрана. Конфиденциальность и защита свидетеля гарантированы.