Сигарета.

Этот вечер был на удивление прохладным по сравнению со знойным днём. Тишина пропитывала окружающий воздух, и лишь шелест листьев вмешивался в это умиротворение. Свет отключили более двух часов назад — ровно тогда, когда солнце скрылось за горизонт. Обычное дело для небольшого испанского населённого пункта за городом. С тех пор пейзаж за окном приобрёл весь спектр оттенков синего и фиолетового, плавно перетекая в ахроматические цвета — особенно в чёрный. И только где-то далеко, на чистом небе, были видны маленькие белые точки. Своим присутствием они намекали на существование хоть каких-то источников света в этом мире. Во мраке комнаты сверкнула искра. Появилось небольшое пламя. Оно на мгновение осветило уставшее лицо того, кто собирался выкурить очередную сигарету: острые, точёные скулы, вздёрнутый аккуратный нос и слегка прикрытые глаза с длинными тёмными ресницами. Ему чуть больше тридцати пяти, но та печаль, что промелькнула на мгновение в оранжевом свете маленького огонька, могла поведать о нём куда больше, чем любые биографии. Огонь потух. Из темноты медленно поднялся сигаретный дым. — Какая по счёту? — послышался тёплый, спокойный голос где-то у открытого окна. Судя по всему, его обладатель даже не обернулся на звук зажигалки. Глубоко вздохнув, мужчина с сигаретой сделал шаг в сторону собеседника. Глаза уже почти привыкли к темноте, и он мог спокойно разглядеть силуэт, прислонившийся к подоконнику. Поровнявшись с ним, он увидел в сумрачном свете лицо — примерно того же возраста, с мягкими чертами, слегка острым носом и выразительными ореховыми глазами. Тот вглядывался куда-то вдаль тёмно-синего пейзажа, явно о чём-то размышляя и не реагируя ни на что вокруг. — Пятая?.. М-м… нет! Восьмая! Чёрт, я со счёта сбился! — наконец, добавил он с улыбкой, замечая появление друга в поле зрения. — Риш, неужели настолько нервно? Голос звучал весело, но взгляд, устремлённый на собеседника, был слегка обеспокоенным. — Ты же знаешь, как я не люблю, когда всё срывается... — напряжённо ответил мужчина, выдыхая дым. — Тем более, когда ещё и непонятно, когда получится вернуться к работе. В воздухе повисла тишина. Рихард сделал долгую затяжку — настолько, что половина сигареты за раз превратилась в пепел. Затем он замер, выдыхая дым. Смотрел в одну точку, обдумывая слова, что крутились на языке. Между пальцев тлели остатки никотинового яда. Его собеседник молчал, будто ощущая нерешительность. Он вглядывался в черты лица друга, словно пытаясь прочесть его мысли. — Пауль... — наконец подал голос мужчина, всё так же глядя в никуда. — Помнишь, как мы записывали Mutter? Ритм-гитарист посмотрел в сторону. Глаза потемнели, а рука невольно сжала край подоконника. — Конечно, помню, — ответил он ровно, но с оттенком грусти, может, даже с сожалением. Круспе снова замолчал. Всё так же всматривался в бездну, будто искал в ней смелость — признаться, назвать вещи своими именами. Сделав ещё одну затяжку, он выдохнул и тихо добавил: — Знаешь, тот период был не самым лучшим. Да и вёл я себя, как последний мудак. Ты меня возненавидел, Флаке чуть не ушёл… от Тилля досталось… — Ну, не возненавидел. — А как тогда? — Ты контролировал всех, будто мы не люди, а инструменты в твоих руках, — Ландерс медленно отстранился от подоконника и присел на него, не отводя глаз от собеседника. — Казалось, если так пойдёт дальше, в нас ничего человеческого не останется. Нужно было спасать положение. Спасать хотя бы уже записанные материалы. Вот и пришлось отстраниться. — Спасать… — лишь тихо повторил Рихард. — А я тогда думал, что только в ежовых рукавицах можно что-то удержать... — Но, знаешь… — Пауль чуть смягчился, — если мы пережили это всё и идём дальше, значит, можно уже не ворошить мрачное прошлое. — Проблема в том, что я боюсь, — неожиданно признался соло-гитарист, наконец переведя взгляд на друга. — Боюсь, что всё снова повторится. Это прозвучало напряжённо, вымученно, будто он держал этот страх внутри слишком долго. Он, взрослый мужчина, должен справляться с проблемами в одиночку. Без нытья, без слабости — ведь так? Пауль молча смотрел на него, потом мягко усмехнулся, будто говоря: "Ну вот ты наконец и признался. Я давно это знал!" Он придвинулся ближе и в своей типичной манере проговорил: — Знаешь, Риш… То, что ты это признал — уже говорит, что такое вряд ли повторится. Мы вылезли из того ада, и стали только круче! Мощнее! — он начал театрально кривляться, вызывая у Круспе лёгкий смешок. — И посмотри, где мы сейчас! Райский уголок, новый альбом, и самое главное — мы наконец-то слушаем и слышим друг друга! Пауль оттолкнулся от подоконника, повернулся к другу и, с лукавой ухмылкой, продолжил: — А если ты вдруг опять решишь свалить после мастеринга невесть знает куда — я самолично подниму поисковые бригады и буду клеить на каждый столб ориентировку с подписью:“Пропал гитарист. Без подготовки не приближаться — начнёт случайно сводить трек.” — Уж такое точно больше не повторится, — Лица Рихарда не было видно в полумраке, но в голосе была слышна улыбка. Кажется он начал отпускать ситуацию. — Ну вот видишь, — ритм-гитарист хмыкнул. — Мы уже другие. И всегда готовы поддержать, если потребуется! В это мгновение раздался щелчёк — комнату осветил резкий, яркий свет. Гитаристы инстинктивно зажмурились. — Ух… возможно, если бы ты сказал это раньше, свет включился бы ещё тогда, — пробормотал Ландерс. — А то! — фыркнул Круспе. — УРАААА! ДА БУДЕТ СВЕЕЕЕТ! — раздался радостный вопль Шнайдера с первого этажа. Комната взорвалась смехом. Это был первый настоящий смех Рихарда за всё время записи. — Ну что, пошли, домучаем тот трек? — когда они успокоились, предложил Пауль. — Да, конечно, — ответил соло-гитарист, и только тогда он вспомнил о сигарете между пальцев. Точнее — её тлеющий остаток. Он покрутил её в руке, задержал взгляд, а потом, без особых эмоций, выбросил в мусорку. Кажется, в ближайшее время курить он точно не собирался.