Осколки поцелуев

«Этот ребёнок особенный» – говорили они. Облюбовывали взглядами и продолжали скрупулёзно пыхтеть, достраивая беспроигрышный механизм человеческого совершенства. Он рос, как в теплице. И каждый саженец – новая деталь, закрепляющая волнующее блаженство художника перед творением, к которому его вела вся жизнь. Лучистые волосы, глаза с отливом золота и лицо, заслоняющее солнце.

Его готовили к пантеону неприступно далёких в вечном сиянии рассветной красоты.

Иногда Луке было так больно, что казалось лучше умереть. Не знать худосочно нормальной жизни и чувствовать, что так быть не должно – вещи разные, но в сущности одинаковые. Лука давился криками за пустотой улыбки. Не было ни дня, чтобы он не засыпал без подавленных демонов в подушке, зажатой в губах. В нём расползались змеи, ядовитой ненавистью нашёптывающие, что никами грехами прошлых жизней он не заслужил делить страдания за всех. Ему хотелось забрать с собой всех тех, кого желчная отрава не тронула. В его преисподней места хватило бы на всех. Лука – милый сердцу для многих. Его любят за притягательные черты лица, за голос с отзвуком подманивающего плача, за неповторимую изящность каждой прядки. Весь он – сплошная ловушка, невольно завлекающая ступить на губительную глубину. Но главное, за что его можно любить, так за его безвольность. Чтобы с ним не делали, он не смел плакать. Попросту не умел. Он безропотно уходил в темноту, надеясь расчистить дорожку для тех, кого прихватит с собой. В нём не было надежды на спасение, и он не уповал на иллюзорный покой. Ему казалось, что спасение, если и приходит, то поздно и лишь в час уплаченной цены. В виде отпетой песни, достойной конца в трогательной вечности. В Луке не было веры не от того, что сам не лицезрел исчезающей тьмы на рассвете. Он с самого начала решил, что легче и спокойнее примкнуть к той жизни, на которую его самого толкали. В одиночку спуститься в глубины ада, на которые не решался никто. Только там можно потребовать приз за победу.

Но «приз» сам стелится в руки, до того как лоск блеска пылью обрастёт.

Хёна – его маленькая девочка-рыцарь, в одиночку подчинившая полчище демонов во владениях его души. Намертво пригвоздившая отвратительных змей, заглушая гул ядовитого шипения. Она дала волю к первому и единственно верному выбору в жизни отверженного. Научила его тому, как нужно жить. – Даже справедливо пролитая капля крови лишь продлевает порочный круг, – наставляла Хёна. – Мои руки в океане крови, – Лука задыхался в багровом чистилище, овеянном частицами его разбитой души. – А я её смою. Только в её незапятнанных, чистых ладошках он впервые смог разглядеть, как выглядели его собственные – без алого яда на них. Лука нисколько не был благодарен за свою жизнь (из лабораторной пробирки), но впервые обрадовался, что остался жив. С ней – жизнь, до этого в серости мучительная, запестрелась в красках неопознанных чувств. Ему было тихо, тепло и спокойно в руках, доверчиво льнущих приручить дремлющего зверя. Он уцелел, чтобы найтись.

***

Лука ненамеренно запустил механизм, беспрерывно работающий на полной скорости: защитный движок благородства молниеносно срабатывал на оскорбительное баловство неусидчивого ребёнка, а в заглавии всего шествия ничем не заляпанное простодушие Луки. – Что ты делаешь?! – Хёна наступала громоздким топотом слонихи, рвущейся в бой и готовой держать удар. – Ты прикинь, он вообще ничего не боится! – то ли в восхищении, то ли в отвращении Хёнву глядел на неподвижного Луку, увешанного жуками, муравьями и всей той мерзостью, от которой мальчишечье сердце останавливалось в предсмертном приступе. – Хёнву! – когда его руки в очередной раз боязливо нацепили на золотистую голову безропотной жертвы огромное шестиногое насекомое, Хёна гаркнула хлёстким предупреждением. – Смотри! Он даже не шелохнулся! Лука наблюдал за их схваткой с заведомо очевидным исходом и с трудом удерживал проскальзывающую улыбку, норовящей испортить момент. Он смиренно сидел в тихой позе, пока они снимали с него ползучих тварей. В основном, именно Хёна занималась его освобождением. Хёнву вздёргивал рукой, наровясь прикоснуться к нему, но тут же отдёргивал обратно с визгами неподдельного ужаса. Лука смешливо наблюдал за гримасой омерзения, когда ему пришлось перетаскивать их обратно, почти что не дыша – не думал же он, что Хёна всё так оставит. – Ты как? Его милая девочка обеспокоенно осматривала каждую прядку, каждый пальчик и каждый сантиметр. Оценочно проходилась дымчатыми глазками по сгорбленной фигуре, выуживая тревожные сигналы нежданной беды. Лука с преувеличенной радостью отдавался тщательному осмотру и подглядывая за хмурой впадинкой между густых бровей. Он готов самолично пуститься по всем кругам ада, если каждый раз его будут встречать её протянутые руки в объятиях. – Вообще-то, я старше тебя, – игриво напомнил Лука, – Так что не относись ко мне как к младшему брату. – Ну и что? Почему ты просто сидел? – Но мне не было страшно. Лука не понимал, почему вмиг посерьёзневшая Хёна посмотрела на него с невысказанной грустью. Он, вообще, мало что понимал, когда дело касалось взаимоотношений с другими. Он мог с лёгкостью решить математическую задачу за кратчайшее время как минимум с тремя вариациями решения, исписанными от корки до корки. Но не в его силах постичь глубины хрупкого сердца. – Это не значит, что ты должен позволять всем вытворять с тобой, что вздумается, понимаешь? Аккуратным движением он оказался прижатым к её груди и мог слышать, как бьётся её сердце. Ему казалось, что они не выдержат и просто не смогут пережить этот момент. Надрывающимся гулом колотящихся сердец они сплелись воедино, и тогда ему открылась истина: нет победивших и нет проигравших, есть только здесь и сейчас. Может, уже завтра их мир рухнет или его поработит новая цивилизация, и тогда никакое будущее не наступит для одиноких сирот. Но звон её разрывающегося сердца никто не сможет украсть, и он останется с ним навсегда. Его Хёна. Вечно улыбающаяся и вечно скорбящая. Беспокоящаяся за всех и каждого, но слабая только перед ним.

Ему так хотелось продлить прилив нежности ещё на миг, только бы не расставаться с теплом её тела.

***

Лишь одно удерживало его от точки невозврата в отношениях с Хёной – её брат. Неважно за какую цену, но если бы это позволило обменяться с Хёнву местами, которому по праву рождения суждено идти с ней рука об руку, то Лука без промедления украл бы эту жизнь. Почему-то одних, даже победой не вырвавших, венчают наградой, о которой другим, остатками перебивающимся, не дано даже мечтать. Как бы он не возжелал и как бы не старался, Лука не из тех, над кем сжалится судьба-предательница. С самого начала он был один, овеянный мглой на пороге безнадёжной пустоты. Но Хёна вырвала его на свет, к своему сердцу приручая. Всем своим существом она доказывала, что больше Лука не останется наедине с кошмарами. Она подарила ему себя, оголила зажатое сердце и всё самое святое на блюдечке принесла. В моменты, когда вся жизнь подобна непрекращающемся испытанием, она протягивала руку-поцелуй. В дни, когда смерть становится самой желанной гостьей, она расплёскивалась нежностью в улыбках-объятиях. В безутешные ночи, когда горе заканчивается и наступает страшная темнота-отчаяние, она пробиралась к нему.

В её неравнодушии и заключается её проклятие.

Хёна проклята самым страшным заклятьем из всех. От него нет оберегов, нет спасений и нет решений. Им не с кем поделиться и некому порчу отдать. Девочка, заключённая в логове зверя, которому сама на растерзания отдалась. – Нашла! – Лука упал с выдохом-удивлением, когда в спину прилетел толчок из столкновения тел. Хёна, на манер победителя родео, вцепилась в тонкие плечи Луки и радостно восклицала от ни разу не подводившей удачи. От таких скачек он мог бы лишиться рёбер, но по неведомой причине даже не думал их прекращать. Он обвился вокруг её шеи руками и тянул до тех пор, пока она не уткнулась ему в грудь. – Ты всегда меня находишь первым, да? Дело не в том, чтобы спрятаться так, будто дать обнаружить себя – значит закончить игру в прятки. А в том, чтобы закрыться в их тайном шалаше за деревьями, рассчитанном на двоих. Третьи не влезут, даже если им на головы встанут. Потому он соорудил его со скоростью пули, размениваясь обедами, частичными поеданиями ужинов и обрезанными часами сна. У его игры нет названия и нет правил. Единственное условие – найтись как можно раньше, чтобы закрыться от всех. От осознания, что его милая девочка выбрала его вместо Хёнву, его тронула улыбка, какими красуются единственные победители в кадрах, посвящённым заворожённой толпе. Он водил по ней пальчиком фокусника, затрагивая нечто большее, чем обжигающий жар на лице. Каждый раз, как он неуловимо касался её губ, Хёна вздрагивала с щемящей растерянностью на лице. Он продолжал исследовать границы её хлипкой крепости, а она продолжала задыхаться в засаде из его прорывающихся змей. Он смотрел, и за поволокой горячего взгляда нашёл название этой игре. – Пойдём искать Хёнву. Хёна отодвинулась, а с ней ушло и его настроение. Он почувствовал себя жалким воришкой на праздновании дня всех святых. Словно его в очередной раз ткнули носом в своё место, насиженное годами одинокой борьбы. Пока у всех шаг до конца, он всё так же в начале, лишь успевший унюхать знамение приближающейся линии финиша. У них идиллия только для одного. И то по абсурду, в который хочет верить Лука. – Так нечестно, он как будто родился для тебя. И вы всегда вместе, – в его хныкающем носе Хёна уловила едкую обиду и приготовилась отдавать пасс. – Ты тоже моя семья, – сказала так тихо, как появляются полосы рассветного солнца вдали от неведомо слепых перед самым лучшим мгновением наступающего дня. – Тогда, – Лука, как мотылёк летящий к огню, вздёрнул носом с замеревшим восторгом. – Твоя жизнь принадлежит мне. Он примирительно прильнул к её объятиям, а Хёна успокаивала тревожащееся сердце, не готовое принять колонувшую дрожь. Она отвернулась от надвигающейся бури, и со сцепленными руками её маленького мальчика в своих двинулась на поиски недостающего звена их единого целого, опережая ненастье грядущих перемен.

***

Кто положил начало трескающемся разрыву, открывая пропасть на месте цельного мира: Лука – желающий любви больше многих, но не принимающий её ни от кого кроме одной девочки; Хёна – слабая к слезам, но не готовая в ход осторожность пустить; Или Хёнву – предчувствующий опасность, но не способный слепых убедить. Он наблюдал за двоими, которых и семьёй мало назвать, скорее за теми, в ком смысл жизни сумел уместить. Он видел, как Лука сосредоточенным взглядом на сестре останавливается и не отводит его ни перед чем. Лука, этот пугающе-совершенный мальчик, всё равно оставался для него единственным другом после сестры. Он бы не признался, что считает его самым лучшим и невероятно талантливым гением с той самоотдачей, какую он и не представил увидеть. Но Хёна, которая не видит в нём сгибающейся погибели за лучистым блеском змеиных глаз, пугала своей собачьей преданностью к бьющей руке. Если его не было рядом, то по возвращении его встречал излишне довольный взгляд Луки и её – временами опустошённый, а порой взвинченный. И в нём нарастало беспокойство за слишком добрую, авансом раздающей доверие сестру. Но ещё больше он страшился, к чему это может привести их всех. – Он же совсем ничего не понимает, почему ты ему это позволяешь? – Хёнву вновь стал свидетелем неоправданно тесных поползновений Луки. – Не перегибай палку, всё совсем не так, – она шутливо взъерошила копну его волос с чересчур бодрящей улыбкой. – Вот только не вставай в позу! Ты же тоже заметила, как нездорово он привязался к тебе, – он пытался достучаться до инстинктов сестры, хотел, чтобы и она проставляла для всех границы дозволенного, как учила их. Ему не узнать, как у неё расщепляется сердце. Не увидеть, как в кратком испуге у неё цепенеют глаза. Для него она – всегда сильная, готовая ринуться к нему когда угодно. Проблема в том, что рождённые друг для друга, они всё чаще разделены голодным зверем, которого сами пустили в свой дом. – Ты ведь моя? В их шалаше лишь два места. Оно существует для самой любимой игры Луки. Он нежными пальцами выводит шрамы на её груди. В игре без правил появился порядок. Если она отвернётся – он коснётся точки на шее. Если увернётся – он цепким касанием вернёт её к себе. А если закроет глаза – он приступит к самой желанной части игры. – Почему тогда ты не смотришь только на меня? Его поцелуи, как цунами, сшибавшие многовековое равновесие пласта девичьего сердца. Он не целовал, а избивал, кромсая с губами и душу. Он, будто ненасытный зверь, продолжал мучить её тусклую волю, с которой не выбраться из обвивающихся лап ни за какие усилия. Он сцеловывал все тревоги, но продлевал удлиняющуюся цепь между ними. Она раздаривала себя, но получала столько благодарной ласки, что не смогла бы нарушить правила его игры. Хёна по-прежнему слаба перед ним. Она прислушивалась к той части себя, от которой отворачивалась каждый раз в моменты их близости. В ней отдавались слова-предостережения беспокоящегося брата и запертые сигналы беды. Она вспоминала, как не раз обдумывала возможность побега, но каждый раз упиралась в вопрос от кого. Хёна молчала, что мечтает о времени без кандалов на сердце. Она ни перед кем не признается, что послала к чёрту новую жизнь. – Ты моя слабость...– Лука съел её шёпот в поцелуе, который никто не хотел прерывать.

Но она и не знала, что прирученный зверь может так больно предать.

***

Хёна – манифест зависимости над ним. Одержимость растлевала душу до тех пор, пока поступки Луки не становились подобны метанию раненого животного. Метанию жалкого существа, которым он никогда не хотел бы быть. – Не уходи, – взывал голос, в своей наивности не знавший, что боль приходит ко всем негласным должникам. Для Хёны голос этот – всё равно, что плач по всем усопшим, замертво застывшим в пустоте безвременья. Он манит перечеркнуть наложенные заветы, вслушаться в затишье проглоченных в всхлипах слов. – Ты опасен... Хёна отрезала нити, ведущие к сердцу. Поставила перед собой пожизненный запрет – не поворачиваться спиной к собственноручно сотворённому демону, нецелованному светом, но целованным ей. Лука – хрупкое совершенство. Идеальный конструкт, собранный по божественным меркам создателя вселенной. Ожившая идея, воплощающая их общие потери, до которой не добраться закоулками израненных путей. Мальчик, сотканный из слепящего солнца, но не знавший его прикосновений. И он же – самая печальная душа среди всех. Он с самого начала впускал в неё всю жалость, которую только можно найти. Занял непрошенное место в сердце, в котором место уготовано лишь одному. У Хёны болит, содранной ранкой колет под сердцем – от того, что спасение одного обернулось гибелью для всех. – Ты чуть не убил моего брата... До Луки доносится неотвратимая сталь в её голосе, до этого ни разу не перешагнувшем ласковый покой. Он слышит, как его девочка жалеет о том дне, когда увидела его. Он видит, как она проклинает их встречу. И отказываться поверить в истину, которая лежит между ними. – Ты знаешь, что они сказали? Он не станет таким, как прежде, потому что не помнит кем он был! Он даже меня не узнаёт! Хёна ткнула пальцем в того, кто некогда был её братом. Лука в страхе оглядывает куклу, сгорбленную у дерева, и не может удержать слёз. Хёнву с жизнерадостным нравом и стойким взглядом теперь сидит с неодушевлёнными глазами-пуговицами. В них нет привычного огонька озорства, нет неподдельной радости и нет узнавания хоть к чему-то вокруг. Он просто сидел, как его посадили. – Он больше не станет собой. И никогда не вернётся ко мне. Её там не было. Она не видела, что не Лука первым нанёс удар. Не знала, что он защищался. Но Хёна ничего от него не просила. Ей достаточно той правды, что сидит, скрючившись под ними. – Зачем им бракованный товар? Они убьют его, Лука. Доведут до конца то, что ты начал. Он роняет громкие всхлипы, выжигающие лицо кислотой. Протягивает руки в непривычную пустоту, от которой так зябко внутри, что лучше исчезнуть. В её мягких объятиях он забыл о холоде, с которым шёл с самых первых дней. Ему нестерпимо больно, что хоть душу выгрызи. Он не выживет в угасшем мире, в котором она не станет его искать. – Я умру без тебя. Ей страшно наблюдать за разрушением самого любимого, до ужаса прекрасного создания, которое не она сотворила, но оживила. Она боится руку приложить к тому, что сгинет по её вине. Она не просила неугодного правления в просторном царстве вечно мёрзлого короля преисподней, но стала повелительницей его сердца. – Душевные раны не смертельны, – после этих слов сердце Луки впускало в себя всё больше трещин.

Она ушла так же тихо, как пришла в его жизнь. А с ней исчезло и тепло солнца, которым растопила то, чего уже нет.