Красной нитью аорты к северу реки Хуанхэ

Ши Мэй сидел в полумраке глубокой ночи: его комната была освещена лишь одной небольшой масляной лампой, а он задумчиво смотрел на свои руки, держащие слабо святящуюся красную нить. Ши Мэй думал о своем шицзуне. Его учитель Чу Ваньнин был невероятно красивым и благородным мужчиной средних лет. В нем все было прекрасно, но только по отношению к себе Ши Мэй никогда не получал от него даже намека на те чувства, которые так хотелось получить.  Хоть сам Чу Ваньнин и А-Жань никогда не говорили об этом прямо, но все же неоднозначность их отношений была очевидна для такого пристального наблюдателя как Ши Мэй. Ему постоянно доводилось следить за мимолетными жестами, эмоциями в глазах, какими они смотрели друг на друга, едва заметными телодвижениями — все это было непримечательными мелочами, но создающими вкупе сплошную картину с различимым подтекстом. В отношениях этих учителя и ученика было двойное дно, в котором погряз и сам Ши Мэй. Из-за этого он завидовал Мо Жаню и ненавидел его. В противовес этой ненависти Ши Мэй до сих пор помнил слова, которые однажды ему сказал Чу Ваньнин: мол, такие, как он, сыновья наложниц, во всех аспектах полноценны, как дети, рожденные в союзе отца и главной жены. Чу Ваньнин не презирал его, уподобившись остальным, и именно это стало путеводной звездой для чувств юного Ши Мэя. Он любил своего учителя и был готов показать ему эту любовь. Как он думал: в отличие от Мо Жаня — где же теперь вся его любовь? 

***

Чу Ваньнин не понимал, что происходит с Мо Жанем. Его искреннее влечение в неопределенный момент стало более походить на презрение и затаенную где-то в потемках души ненависть, медленно набирающую свои обороты, которая обрушилась на Чу Ваньнина чаном ледяной воды. Он не понимал, что случилось и в какой момент их любовь начала рассыпаться, будто пепел, который медленно развеивается по ветру, несущему останки чувств к северному течению реки Хуанхэ. Создавалось ощущение, что сердце Мо Жаня утратило нечто, что их связывало все это время. Нечто весомое, позволяющее сердцу любить и хранить в себе теплые воспоминания о моментах близости.

***

В руках Ши Мэя в эту ночь сиял и переливался лоскут материи с подавляюще сильной аурой энергии ян — нить любви Мо Жаня. Все драгоценные положительные воспоминания, все искренние теплые чувства, нежность и возможность испытывать счастье не могли накапливаться и существовать ни в одном человеке без его нити любви. Эта нить была чем-то наподобие аорты: артерии, связующей сердце человека и спектр откровенных чувств, которые могут зародиться у него по отношению к кому-либо. Именно эта нить связывала сердце Мо Жаня с сердцем Чу Ваньнина, а теперь ей завладел Ши Мэй.   «Сработает ли? Получится привлечь внимание учителя?» — юношей всецело завладели размышления о содеянном и о том, что еще предстоит с этим сделать.  Замена нитей судьбы по очевидным причинам числилась в списке запретных техник, потому не была достаточно изучена и понятна. Ши Мэй зажал этот небольшой мерцающий лоскут между указательным и средним пальцем и поднес чуть ближе к лицу, намереваясь рассмотреть получше, когда внезапно нить изменила траекторию и в мгновение втянулась в грудную клетку. От неожиданности Ши Мэй на миг замер, после чего испугано приложил руку к груди, пытаясь нащупать нить. Убеждаться таким образом не было необходимости, так как спустя пару секунд юноша почувствовал, как его слабая от природы духовная энергия значительно увеличилась в силе. Была ли то сила любви или то было ядро человека, который имеет право быть слабым, потому что его любят? 

***

Круглой формы спектр света медленно плыл по поверхности ночной тропы: Чу Ваньнин с масляной лампой в руке осторожно направлялся к библиотеке. Его голова была истерзана вопросами и сомнениями достаточно для того, чтобы в нее начали закрадываться мысли о заклинательском вмешательстве. Это была отчаянная безысходность. Учитель продвигался в ночи, будто вслед светящемуся пятнышку лампы, которую он держал перед собой на расстоянии вытянутой руки. Или это скорее было похоже на шествие сошедшего с небес небожителя, ореол которого освещал дорогу перед собой божественным сиянием. Однако реальность была проще и трагичнее: убитый неразделенной любовью мужчина шел за ответами в кладезь магических писаний. 

***

Пол проскрипел под ногами, старая дверь поддержала этот скрип и закрылась с характерным звуком. Божественный ореол пробежал по многочисленным полкам с ценными и совершенно бесполезными книгами. Некоторые из них Чу Ваньнин даже назвал бы глупыми или охарактеризовал, как растление норм приличия. Когда в процессе поиска мужчине попалась на глаза книга с впечатляющим названием «Рейтинг размеров героев в расцвете сил мира совершенствующихся», он нарочито отвернулся и хмыкнул, игнорируя проступивший на щеках румянец.  К своему счастью, вскоре Чу Ваньнин сдувал пыль с наконец найденной книги и его мысли больше не пытались захватить непристойные фантазии. К его же сожалению, он ничего нового там не обнаружил: то были банальные писания с кричащими заголовками о приворотах на возлюбленных и тому подобные категории содержания. Чу Ваньнин искал не это. Изучая усталыми глазами феникса тонкие бамбуковые дощечки с каллиграфические начерченными иероглифами, он зацепился взглядом за торчащую нить, которой они были скреплены. Книга была довольно старая, поэтому шелк стал утрачивать прочность и станицы постепенно переставали сцепляться друг с другом плотно, а через несколько лет они совсем рассыплются. Чу Ваньнин, обдумывая жизненный цикл шелковых нитей, под воздействием нахлынувшего отчаяния провел аналогию с чувствами Мо Жаня. Только вот его любовь истратила срок годности и рассыпалась гораздо быстрее. Не зря любовь в традиционных поверьях соотносят с красной нитью. «Нить…», — Чу Ваньнин напрягся, ощущая, как его начинает постигать едва различимая, но нарастающая тревога, будто в сознании содрогнулось что-то, вызвавшее мощную снежную лавину, — «Я встречал эти нити где-то в контексте человеческих чувств, но это были не поверья и не идиомы…» Вместе с воспоминаниями, которые он тщательно перебирал и которые стали друг за другом всплывать из закоулков памяти, на поверхность снежным комом проявлялся все более сильный страх. Нависшую тишину оборвал резкий звук стула, который скорее грубо отбросили назад, чем отодвинули. Чу Ваньнин встал и, держа в руке масляную лампу, направился к дальним полкам. Светящийся ореол дрожал. Мужчина постарался вернуть контроль над телом, которое было подвергнуто судорогам, когда он переворачивал страницу — нашел. 

***

Ши Мэй, изучающий себя после поглощения чужой нити любви, подошел к чану, наполненному водой. На ее поверхности отразилось лицо человека, который выглядел так, будто только что обрел крылья и подошел взглянуть на нового себя. Юношу привело в крайнее воодушевление увиденное зрелище, потому что его лицо отражалось в воде таким образом, что он видел себя, смотрящего сверху вниз. Ши Мэй представил, что колеблющаяся сияющая гладь, на которую он смотрел с явным удовольствием — покрытые влажной пеленой глаза учителя, содрогающегося от вожделения на кушетке под ним. Щеки обдало жаром в тот момент, когда у Ши Мэя перехватило дыхание от своего богатого воображения, и приятная слабость овладела телом. Самостоятельно сняв напряжение, Ши Мэй окинул взглядом руку, испачканную липкой жидкостью. Физическое удовлетворение не избавило от слабо различимого, но назойливого напряжения внутри. Оно походило на шелкопряда, залезшего под кожу и плетущего нити, будто путая все чувства в один небрежный колючий клубок. На мгновение Ши Мэю показалось, что жидкость на его руках не результат кульминации, а чья-то кровь. Юноша вновь подошел к чану с водой и с особой тщательностью вымыл обе ладони.