Хворь Лесных Королей

Белые своды покоев наконец перестали шататься спустя пару минут после ухода Арагорна. Даже стук собственного сердца гулко отдавался глубоко внутри черепа, и Леголас мучительно скривился, хватаясь за голову. Где-то далеко скрипнула дверь, и он в тысячный раз проклял свой чуткий слух, когда этот скрежет когтями расцарапал уши изнутри. К необъяснимой усталости и тоске, сковавшим спину, присоединился укол стыда. Он всегда старался быть почтительным с удивительным, заботливым королем Гондора, милым другом, но сегодня тот имел неосторожность решительно раскрыть шторы. Видимо решил, что вытащить эльфийского принца на свет божий по-хорошему уже не выйдет. И Леголас к собственному ужасу бурей оттолкнул друга от окна, кидаясь проклятиями на всех знакомых языках, и вновь спрятался от солнца за пыльными занавесями. Вместе с солнцем он прогнал и Арагорна, который насилу помог доползти до кровати. Тяжёлый вздох вырвался из ноющей груди. Леголас зажмурился и заткнул уши, надеясь поскорее вновь вернуть странное оцепенение, преследовавшее его месяцами, — самое близкое, что он имел ко сну. — Ну, где ушастый? — Гимли бодро подскочил к вернувшемуся Арагорну, уже знатно набив брюхо на пиру в собственную честь. — Я один столько не выхлебаю! Звучало так, будто Леголас проспал, а не прятался от друга последнюю неделю и не слал короля Гондора на все буквы синдарина. Хотя из-под нетерпения явно выглядывало беспокойство, вот-вот готовое превратиться в «Я сейчас сам притащу сюда его белобрысый зад!». Однако Арагорн опередил этот душевный порыв, взяв гнома под локоть и отведя к краю площади. Он покачал головой, очевидно думавшей тяжкую думу. — Мне не сравниться с ним в упрямстве. Он, видно, и сам не знает, что за хворь его скосила, или не хочет говорить. Только что чуть не расшиб нос в попытке выставить меня из покоев, — в голосе короля мелькнула нотка досады. — В который раз. Арагорн усмехнулся, окинув взглядом шумную толпу на площади. — Твой визит может пойти ему на пользу. Дважды просить Гимли не требовалось. Он нахмурил брови и подтянул пояс, будто собирался в бой, и уверенно затопал в сторону главных ворот цитадели. От них в гостевое крыло и выше, выше, почти под самую крышу, пыхтя от полного желудка и ворча, чего это эльфы так высоко гнездятся. Наконец высокая дверь, за которую его выставили неделю назад, предстала перед ним и неприветливо скрипнула в ответ на бесцеремонный пинок. — Подъем, плесень лесная! — особенно бодро гаркнул гном. — Все гуляния тут протухнешь, потом ныть будешь! Леголас не пошевелился. Он прижимал руки к груди, будто мерз, и неподвижно, бессмысленно глядел под свод потолка. Казалось, даже не дышал, вздохи были редкими, надрывными. Таким неправильным было это зрелище, что Гимли замер в секундном испуге, а потом шумно шагнул в покои. От звона кольчуги о ножны бесцветное лицо эльфа вновь превратилось в мучительную гримасу, а руки на груди стиснулись крепче. Взгляд Леголаса с трудом вернулся из неведомой холодной дали и грозно ощетинился, готовый метать стрелы, но остановившись на взволнованном друге, потеплел. — Свет… — голос эльфа был шершавым и таким же неправильным, как весь его страдающий облик. — Он режет глаза… Леголас беспомощно махнул рукой на дверной проем за спиной Гимли, из которого лилась солнечная река. — Шум, он режет слух… Прости меня, мой друг, и оставь. Веселитесь и пейте, но без меня… Эльф надавил ладонью на глаза, будто пытаясь совсем лишить их света, провел по лбу и сжал в кулаке волосы у самых корней. То ли издевался над собой, то ли пытался спастись. Гимли озадаченно нахмурился и решительно шагнул к постели друга. — А я то думал, вы, ушастые, чистюли. Шмотье по всему полу и пыль вековая, — ворчал он, пока задумчиво разглядывал полуживого эльфа и не менее тоскливые покои. — Еще бы тебе тут полегчало… Гном как мог заботливо уложил руку на бледный лоб, не зная, бывает ли у эльфов лихорадка, но тут же получил молниеносный шлепок по запястью. Мутные глаза распахнулись и смотрели на друга с яростью, какую раньше испытывали на себе лишь урук-хаи да несчастный король Гондора. — Руки. Прочь! — капризно и совсем уж хрипло процедил эльф. — А то ж мне так хотелось, — пробурчал Гимли, потирая неожиданно сильно ушибленную руку. Он вдруг вспомнил что-то и полез в небольшую сумку на ремне, из которой выудил горсть винограда и пару красивых золотистых груш. — На хоть, травы своей пожуй. А то не ешь ни черта, так и коней двинуть не долго. Зря я что ли тащил твою легковесную тушку через пол-Мордора. Леголас сощурился от взгляда на блестящие фиолетовые ягоды, наливные груши, а потом и на косматую ярко-рыжую гномью шевелюру. В глаза и голову ударил новый залп боли, и эльф с рычаще-страдающим стоном отвернулся к не обремененной цветом стене. Гимли оскорбленно топнул ногой и уже набрал в грудь воздуха для возмущения! Зря он что ли, как дурак, висел на изгороди ради этого подобия пищи? Но в итоге лишь беспомощно вздохнул, глядя на корчащийся силуэт эльфийского принца на фоне плотно зашторенного окна, будто на раненую птицу. Он как мог тихо покинул покои, оставив на столе свои гостинцы, и плотно затворил дверь. Вниз по лестнице от эльфийского гнездовья он шел куда медленнее и задумчивее. Он знал Леголаса; стойкого, гордого, насмешливого, безгранично доброго. Он не закрылся бы от верных друзей, не оставил бы раненого Фродо из-за простой прихоти. За злобой и усталостью скрывалось что-то неизмеримо большее, что изводило эльфа, как осень изводит увядающий листик, как короеды мучают молодой дубок. Гимли растерянно почесал бороду, и ноги сами понесли его на площадь, где пир встречал закат, все не собираясь подходить к концу. Арагорн сам нашел друга, забеспокоившись, что того долго не было видно, но и тайно надеясь, что это лесного принца наконец удалось вытащить на свет. Но суровый вид гнома не сулил хороших новостей, вопросы короля остались без ответа. — Где Гэндальф? — непривычно серьёзно спросил Гимли, все еще задумчиво глядя куда-то в брусчатку площади. — Собрался уезжать, — ответил Арагорн, отметив для себя, что видать, дело серьёзное. — Нельзя! — тут же оживился гном и припустил по дороге к воротам. В его голове друг уже умирал бесславной смертью в пыльных покоях, и лишь на волшебника оставалась надежда, раз даже Элессар не знал, в чем дело. — Гэндальф! — воскликнул он, завидев впереди остроконечную шляпу и чуть не запнувшись о неровную кладку. — Дорогой Гэндальф, стой! Он наконец догнал белого волшебника, уже заносившего ногу над стременем. Тот обеспокоенно обернулся к запыхавшепуся гному. — Милый друг, ты должен помочь ушастому! — наконец воскликнул Гимли. — Он восьмые сутки гниет в своей каморке! Бледный, как плесень, и противный, как… плесень. Краше в гроб кладут! Тут точно какая-то их эльфийская хиль! Он пустился в возмущенный рассказ о вычурах эльфа, о том, что он дерется (тут гном потер запястье, не от боли, но от обиды), об ознобе и страшном, полумертвом взгляде в пустоту. И о том, как ему, видите ли, всё режет, будто портки не по размеру напялил. О том, что по пути в Минас Тирит Леголас еле держался в седле, и как ему, гному, впервые пришлось править вожжи резвого жеребца, под стать хозяину. Да еще и долговязого горе-наездника не опрокинуть! О том, как эльф ожил, приоделся и зарумянился на коронации Арагорна, но как быстро повалился вновь, будто сухой рогоз в бурю. Гэндальф то поджимал губы и качал головой, то хмурился, почесывая бороду, но ничего не шло в мудрую голову. — Гэндальф, зайди к нему! На тебя вся надежда! — уже взмолился Гимли, от души отругав эльфа, на чем свет стоял, а теперь излучая тревогу и смятение. — Чем же помочь тебе, сын Глоина… — пробормотал волшебник, силясь вспомнить, не читал ли он о таком. Нет, не читал. Эльфийские недуги — тайна за семью печатями. Дунадан говорил, что с принцем что-то не так, но из уст Гимли это звучало, как настоящая катастрофа. — Речь о принце Леголасе, если я не ошибаюсь? — прозвучал слева глубокий вкрадчивый голос. Гимли трепыхнулся и торопливо запоздало поклонился. Он и не заметил лорда Эльронда, беседовавшего с Гэндальфом до его вторжения, а тот лишь с улыбкой учтиво поклонился в ответ. Из полуматерной тирады гнома он явно понял что-то. — Так и есть, господин Эльронд, — вновь поклонился Гимли. — Я могу знать, что за недуг случился с ним, — задумчиво произнес полуэльф, и Гимли отблагадарил всех богов и восемь колен своих предков за эту встречу. — В давние времена, древнее, чем ты можешь себе представить, сын Глоина, Война Гнева унесла тысячи жизней синдаров, эльфов Дориата. Многие ушли в Валинор, не в силах вынести разрушения и горя, но многие остались. И двинулись на восток, в Линдон, под кров Гиль-Галада, — взгляд Эльронда едва заметно потеплел. — Туда же отправился и его соратник, Орофер. Но между ними редко был мир, Орофер хотел власти, не скупился на советы и споры с королем, что в конце концов и отправило его дальше на восток, в дикие земли. Там он нашел то, что искал. Земли под стать себе, вздорные, властные — Эрин Гален, или Великую Пущу. Эльронд заметил явное усилие на лице гнома, безуспешно собиравшего в голове куски Первой Эпохи. — Лихолесье, сын Глоина, после прихода Саурона она стала зваться так. Орофер взял с собой на новые земли сына — Трандуиля, превосходного соправителя, столь же гордого и непоколебимого. Они пришлись по вкусу Великой Пуще, она подчинилась новым властителям. Но и подчинила их себе. Теперь, как Короли нужны Пуще, так и она нужна им, она дает силу, дает волю, дает саму жизнь. Если бы Орофер или Трандуиль посмели надолго покинуть свое королевство, уйти далеко или получить ранения вдали от полюбившего их леса, их дух бы был поколебен, сама их природа начала бы угасать. И принц Леголас унаследовал этот недуг. Он прошел через горе, боль, потерю, тень Мордора коснулась его души. Гимли наконец начал понимать, хоть и не был до сих пор уверен, зачем Эльронд поведал ему их дурацкую монаршью родословную. — «Хворь Лесных Королей» — так его прозвали. Но Трандуиль горд и мнит себя всесильным, потому мало тех, кто знает об их болезни. Не уверен, знает ли о ней сам принц, — Эльронд вздохнул, глядя под крышу гостевых покоев, где за пыльными шторами прятался занемогший эльф. — Что же мне делать? — оторопело и еще более испуганно выпалил Гимли. Эльронд перевел взгляд на оскаленные зубы горных хребтов и топкие пади, растворяющиеся в синеве горизонта. — Судя по всему, принц не сможет доехать до Великой Пущи. Не сможет, не успеет и не захочет. Только если ты сам потащишь его на себе. Тебе нужно найти способ поставить его на ноги здесь, найти что-то… что-то животворное, что-то его. То, что сможет заменить заботу диких земель о своем наследнике. «Значит, ушастому не хватает какой-то эльфийской чепухи…» многозначительно перевел Гимли.

***

— Просыпайся, эльфийская погань! — Гимли безжалостно распахнул вновь заскрипевшую дверь. Леголас не спал. На этот раз сидел на постели, безвольно откинувшись на резное изголовье. Он поднял на друга еще больше помутневший взгляд, в нем проскользнули искры раздражения и как будто бы света. Гимли мельком заметил, что пара виноградин со вчерашней грозди все же пропали, и удовлетворенно хмыкнул. — Оставь… — вновь прошептал эльф, бессмысленно махнув рукой. — Ага, оставлю, чтоб ты тут зачах, как ландыш в полярную ночь, — передразнил гном. — Подъем, говорю, у меня тебе… лечение назначено. Гимли, конечно, понимал, что никакого подъема не будет, потому без промедления перекинул ослабшие руки эльфа через плечо и дернул к себе за талию. Леголас сам не понял, как баластом повис на плече у гнома, а мощная рука уже ухватила его под колени, присекая даже попытки сопротивления. Эльф запоздало застонал от удара животом о каменное плечо. Силы отбиваться внезапно появились, как только Гимли по-хозяйски выволок его в коридор. Солнечные отблески на стенах, яркие гобелены, мелькающие плитки перед глазами, эхо голосов в каменных стенах и шум площади — всё разом ворвалось в изъязвленное сознание, и Леголас извернулся всем телом в попытке вырваться. Он зажмурил моментально заслезившиеся глаза, зажал уши и согнулся пополам, защемив плечо Гимли как в тисках. Тот зашипел и удобнее перехватил ноги эльфа. — Откуда силы то взялись, лихо ушастое? — пробурчал гном, неумолимо утаскивая принца вниз по лестнице. Эльф вновь попытался выскользнуть со сдавленным криком и парой проклятий на синдарине. — Ух, аж голос прорезался, а это я еще лечение не начал! — Гимли фыркнул и одобрительно похлопал больного по пояснице. Леголас извивался, жаловался, угрожал, колотил гнома по спине, но сейчас эти удары ощущались жалкими и детскими, ни тени силы, что была у лесного принца в бою. Правда пара тумаков прилетела Гимли по затылку, чуть не сбив их обоих с лестницы, за что эльф был скручен крепче и справедливо обозван «глистой в стакане». Каким-то образом это заставило его сдаться и смириться с судьбой, какая бы там ни ждала.

***

Ароматный пар застилал вход в просторную пещеру под цитаделью Минас Тирит. На самом деле, целый каскад пещер, которые Леголас с такой любовью восхвалял, когда Братство в пути ютилось на сырых корнях и острых скалах. Эльфийские термы — отзвуки былого величия Гондора, скрытые глубоко в скале, питаемые дыханием самой земли, горячими ключами и тихим блаженным уединением от мира. Пузырьки в бирюзовой воде в каменных бассейнах, тусклые отблески рыжих фонарей в кудрях пара, запах серы, ароматных терпких масел и мха на древних камнях. Гимли удовлетворенно хмыкнул. Да, опрелеленно самая эльфийская чепуха, которую он только мог найти. Леголас в бесформенном коконе из льняной ткани, сливаясь с паром, восседал на краю каменного бассейна, поджав ноги. От озноба дрожал и нахохлился, как лохматый птенец чайки. Глаза метали сердитые молнии в сторону Гимли, уже стоявшего по пояс в воде. — Ну? Спускайся, тебе говорю! — он ударил рукой по воде, запуская в сторону эльфа фонтанчик брызг. Тот только сильнее съежился с возмущенным ворчанием и сморщил нос. — Горячо… — тихо, но оттого не менее недовольно прохрипел лесной принц. — И шумно. И пахнет… ржавчиной и гнилью. — Пахнет землей! И камнем, и… жизнью! А горячо — это так и надо. Выпарим из тебя все паскудство, — Гимли подпрыгнул и погрузился в бассейн по шею, расплескивая воду. — Заползай, а то я тебя сам затащу! С мученическим стоном Леголас скинул льняную чешую и неохотно соскользнул в воду. Она обожгла, как раскаленный мифрил в кузнице, и эльф ахнул, схватившись за плечи. — Говорил же, горячо! Гимли, за что ты мне? — взмолился он, но обратно на сушу не полез. — За твою монаршью хлипкость! Вечно у вас, королевских неженок, всё не слава богу, — пробурчал гном, подплывая к принцу, и схватил за руку. Он потянул вниз так, что и без того еле держащие ноги подкосились, и Леголас повалился в воду. — Ты изверг, сын Глоина! — пробулькал эльф, отплевываясь от воды и протирая глаза. — Изверг? Это я еще лечение не начал! И он начал. Гладким нагретым камнем, заботливо обмотанным душистыми травами, стебелек к стебельку, чтобы не ныл эльфийский Гамлет, Гимли растирал бледную спину вдоль позвоночника. С осторожностью ювелира, но с мощью кузнеца, настолько чутко, насколько могли руки, привыкшие держать секиру. На восковой коже проступали розовые полосы, будто сама жизнь пыталась пробиться через ледяной панцирь. — Ай, не так сильно! Кожу мне сотрешь! — продолжал возмущаться страждущий. — Ты давишь не там, под лопаткой ноет… — Трава колется и воняет луком, у меня теперь спина чешется! — Слишком жарко, больше воды, я же высыхаю! Леголас вертелся, поднимал плеск, ныл и упрямился, как больной ребёнок. Требовал невозможного: чтобы вода была теплее, но жгла меньше, чтобы пузырьки не щекотали, запахи исчезли, брызги не шумели, а гномья борода в воде не кололась. Кто бы поверил сейчас в несгибаемую выдержку и мощь эльфийского воина, корчащегося от гномьей пропарки. Гимли терпел. Сам обливался потом, кряхтел и терпел. Как мог, угождал капризам принца и терпел, под нос ругался на кхуздуле и терпел. «Неблагодарный ушастый чахоточник. Тебя бы в гномью баню, я бы послушал, как запоешь…» Но не бросал. Железные пальцы метко продавливали оцепенелые глубины плеч, с осторожностью растирали шею и затылок, наносили целебные настои и душистые снадобья. Гном поливал порозовевшую шею из ковшика, не слушая жалоб на жару, и упорно менял травы на более мягкие, когда ворчание на «луковый дух» возвращалось. Наконец возмущения прекратились. Ожившая спина податливо согнулась, а голова упала на грудь, открывая хрупкий ряд позвонков. Как цветок, наконец напоенный после полуденного зноя и пыли. Гимли мягко, не давя, провел по нему пальцами и усмехнулся близости победы. Он так же крепко, но ласково огладил сложенные крылья расслабленных плеч, заправил мокрые волосы за уши, обнажая безмятежное лицо; прикрытые глаза с темными слипшимися ресницами, тронутые румянцем щеки. Невольно залюбовался. С плеча ладонь гнома упала на руку, больше натирая остатками снадобий, чем разминая, ведь ледяные оковы наконец отпустили своего пленника. Лазурная пузыристая вода колыхалась под мирным дыханием эльфа, а волосы, самовольно колышащиеся под водой, ловили туманные отблески фонарей. Когда ладонь нашла ладонь, Леголас бережно сжал пальцы Гимли. Мягко, невесомо. Огладил подушечками угловатые костяшки, мозолистую ладонь и рыжие волосы на её тыльной стороне. Осмысленная, благодарная, бесконечно честная нежность. Он плавно, с забытой неторопливой грацией поднял голову и разлепил веки, за которыми гнома встретила слабая искорка вновь зажженного знакомого света и… наивное удивление. — Ну что… — тяжело дыша, бодро спросил Гимли без былого напора, но с осторожной надеждой. — Полегчало, принц-нытик? Леголас задумчиво нахмурил брови, расправляя плечи и сосредоточенно пробуждая и расшевеливая каждый сустав. — Хмм… — протянул он все так же тихо, но без прежнего страдания. — Ты… слишком сильно давил на левую лопатку, синяки будут… И теперь тоже воняешь, как эта гадкая трава. Но в целом… выносимо. Он вновь прикрыл глаза и с выражением глубокого, древнего, но будто давно утерянного покоя опустился глубже в целебную воду. Золотые пряди заплясали в блестящей бирюзе, будто тоже живые. — Выносимо, значит, — с усталой, но теплой, почти торжествующей усмешкой передразнил Гимли и под водой сжал тонкую эльфийскую ладонь в ответ.