Любовь не спасет мир.

Мунджо быстро среагировал и ловко уклонился в бок. Бедный Чону даже подумать не успел, как врач прижал его к стене. — Ну что, лапуля, неужели ещё не понял? – Мунджо обманчиво ласково провёл ладонью по подбородку юноши, заставляя заглянуть в свои глаза. Стоматолог указал взглядом на кресло, на котором лежала без сознания Джиын, и шепотом продолжил, – Ты же понимаешь, что она ужасный человек, да, милый? Не услышала... – А глаза-то наполняются почти искренним сочувствием и пониманием, – Не захотела даже слышать о твоих проблемах... Крутила шашни с твоим начальником, который ещё смел называть себя твоим другом! – Он отходит и тянет Чону на себя, – Не предложила пожить у себя... – Мунджо неодобрительно цокает и протягивает руку к столику, беря предмет, что сверкнул в лунном свете. Совсем скоро юноша понял, что его "друг" взял скальпель. Чону сразу даже не понял, как так вышло, что он оказался в его руках! — Т-ты ублюдок! – Чону подался вперед и попытался нанести увечья своему мучителю скальпелем, который он ему и дал. Он делает рывок вперед, но Мунджо с легкостью уворачивается и оказывается сзади. Врач хохотнул и обхватил талию Чону, заставляя того дрогнуть в страхе и замереть прямо в выпаде, который должен был сыграть против Мунджо, но... что-то пошло не так, ха-ха-ха. — Только я способен понять тебя, – Он наклоняется к уху юноши и целует мочку, шепча, – Мы с тобой – одно и то же. — Нет! – Чону все-таки очнулся от наваждения и дернулся, выбираясь из страшно-сладких пут, – Ты меня совсем не знаешь! Не смей говорить мне, что мы с тобой похожи! Ты чудовище во плоти! А я- — Что "а ты"? Я знаю, как никто другой, как сильно кровь в тебе бурлит, как бушует твой разум... – Глаза маньяка вперились в Чону безумно-любовным взглядом, на лице его – улыбка, лёгкая, блаженная, – Ты же хочешь этого, м? – Он кивает в сторону лежавшей без сознания девушки, – Хочешь убить её. Ты заслуживаешь лучшего отношения, и я готов его дать. Только представь, милый, лишь я и ты... – Он подходит ближе, но Чону тут же выставляет дрожащую руку со скальпелем вперед, однако того это вовсе не пугает; он подходит ещё ближе, пока холодная сталь не коснется его груди, – Давай признаемся: ты скорее убьешь её, нежели меня. Глазки бедного парнишки боязливо забегали между маньяком и девушкой. Он. был. прав. Джиын, его милая Джиын, совсем его не слушала! Постоянно заставляла сомневаться в собственных словах, заставляла не верить собственным глазам! Нет, Мунджо, конечно, тоже не подарок, но того хотя бы не обязывали никакие отношения с Чону. — Давай, милый, – Мунджо подходит ещё ближе, когда чувствует, что рука со скальпелем ослабла, и мягко разворачивает своё создание к Джиын, обхватывая ладонь Чону и направляя к сонной артерии девушки, – Не бойся, она без сознания и ничего не почувствует. Хочешь, я тебе помогу? На глазах у Чону застыли слезы: ему страшно. До слез, до бешено стучащегося сердца. Обида на Джиын все сильнее обволакивала его нутро, застилая весь здравый смысл. Она не поняла. Она бросила. Она не приютила. Она изменила. В воздухе сверкнула сталь скальпеля и брызнула кровь. Мунджо удивленно охнул: Чону сделал все сам; его рука уверенно взмыла вверх и резко вошла в нежную плоть девушки, разрезая её. Парень начал бешено и хаотично тыкать скальпелем в тело, попадая то по горлу, то по груди. Джиын что-то промычала сквозь сон, что становился постепенно вечным, но тут начала булькать кровью. Внезапно Чону подаётся назад, утыкаясь в грудь стоматолога, и роняет скальпель на кафельный пол. — Боже... Боже! Боже! Что я наделал?! – Глаза расширились и забегали по всей комнате; сам он ещё не до конца понимал, что пугливо сжался у груди своего личного кошмара. — Ну-ну, лапуля, это карма, – Невозмутимо говорит Мунджо, мягко разворачивая Чону к себе. Он не сопротивляется, повинуется и как будто бы сильнее сжимается в обманчиво безопасных объятиях. А парня пробирает мандраж: его колотит конкретно так, все тело дрожит так, словно он что-то принял. Капли холодного пота стекают по лбу, затылку, груди, рукам, ногам... Обвинять Мунджо было бы глупо: все-таки он сам замахнулся, но и исключать тот факт, что стоматолог оказал на него сильное влияние, тоже нельзя. Но кто бы ему поверил, раз даже близкий человек забил на него большой и толстый болт? Слезы непроизвольно начинают скатываться по щекам, смешиваясь с кровью: он слишком долго терпел этот ад без возможности на спасения. Разве он не заслужил понимания? И как бы смешно то ни было... понимание ему дал самый страшный из всех людей, коих встречал Чону. Именно он сейчас служил опорой, смотрел своими хищными глазами до дрожи ласково. Мунджо коснулся ладонью подбородка своего соседа и приподнял, заставляя смотреть в глаза. Большим пальцем он стёр слезы с лица Чону: — Это волнующе, не правда ли? – Стоматолог улыбается нежно и наклоняется ближе, оставляя между их лицами считанные сантиметры. Его не отталкивают, лишь смотрят внимательно и испуганно, сглатывая огромный ком в горле. — Зачем ты это делаешь? – Дрожащим голосом спрашивает Чону. Его постепенно покидали силы, ноги слабели и становились ватными. — Что делаю? – Со смехом спрашивает Мунджо, второй рукой касаясь чужой талии, дабы удержать от возможного падения, – Я просто раскрываю твой потенциал! Делаю тебя лучшим творением! – Чону не находится с ответом и тяжело выдыхает: "за что?" Он прикрывает глаза и делает несколько глубоких вдохов, потихоньку успокаиваясь. Мунджо все так же нежно улыбается, прижимая к себе своё произведение. Казалось, что расстояние между ними все уменьшалось и уменьшалось, и тут он шепотом произносит: — Мы останемся одни на этом свете, и никто более не сможет помешать нашему блаженству. И тут происходит то, о чем Чону даже подумать не мог... Его сосед прижимает его к себе еще ближе, стремительно сокращая расстояние между их телами, и, обдавая губы горячим дыханием, коснулся их своими, вызывая шквал недовольства. Чону очень бы хотел отпихнуть от себя Мунджо, пресекая на корню такую наглость, но... кто же мог подумать, что такого рода разрядка будет сейчас как никогда кстати... Он окончательно обмякает в руках своего мучителя и осторожно приоткрывает губы, позволяя стоматологу проникнуть языком в его рот. Его руки упираются в грудь стоматолога от незнания куда девать их. Мунджо же это принял за зеленый свет (Хотя будь он красным, его бы это остановило? Очевидно, нет, но было приятнее, когда тело милого не оказывало сопротивления) и проник языком через приоткрытые губы прямо в рот, мгновенно сплетаясь с чужим. Чону передернуло, но неприятным он назвать происходящее не мог. Руками он неуверенно пополз вверх – к вороту чужой рубашки, на которую даже и капли крови не попало, чего вот не сказать о Чону, – и притянул ещё ближе, заставляя чуть ли не стукнуться зубами. Инициатива в руках совсем недавно напуганного до смерти все росла и росла, ладони его то пробегали по волосам, то сжимали шею до лёгкого удушья. Это не могло не радовать Мунджо. Они на мгновение разрывают поцелуй и смотрят друг на друга бешеными от адреналина глазами, пока стоматолог не говорит: — Лучшее... самое лучшое мое творение... – Казалось, что он, обычно собранный, хоть и ненормальный, сейчас начнет содрогаться в исступлении. Он подаётся вперед и нависает над Чону, заставляя упереться его в старое стоматологическое кресло и чуть ли не навалиться на мертвую девушку, но Мунджо уверенно удерживает своё творение и начинает выцеловывать шею, кадык, сонную артерию, по которой активно качалась кровь. Чону тихо выдохнул, однако в гробовой тишине это было ужасно громко. Он тут же прикусил губу и тяжело задышал, прижимаясь к горячему телу. Мунджо так и игрался, как будто бы невинно, но сколько было вложено в эти поцелуи: от нежной любви, да-да, именно её, до ненормальной одержимости. Он не оставлял следов, кроме жара на участках кожи, коих касались губы. Они снова столкнулись взглядами, и Мунджо, смотря прямо в щенячьи глазки, начал медленно подниматься поцелуями к губам, после чего крышу ему снесло: — Дай мне раствориться, утонуть в тебе сейчас... Чону на это многозначительно выдыхает и медленно опускается вниз, поскольку сохранять сознание и правда уже было тяжело: мозг кружили металлический запах крови и стойкий запах чужого парфюма. Он буквально становится на колени перед своим мучителем. Что может быть вообще унизительнее? Но Мунджо медленно опустился вслед за ним, как будто бы не видел в этом ничего такого, и прильнул к чужим губам, аккуратно сминая их, будто бы сейчас и правда боялся отпугнуть. Однако Чону, казалось, уже ничего не боялся, поэтому он начал покусывать его губы в ответ, нажимая на плечи и заставляя усесться на ноги. Он прикрывает глаза, подаётся вперед и... ... замахивается, глубоко засаживая скальпель прямо в шею. — Прости, – Безлико подает голос Чону, разрывая поцелуй и на прощание оставляя короткий в уголке губ, пока Мунджо булькает кровью и все еще с обожанием смотрит на своё творение, – Ты меня загнал в этот ад. Тебе в нём и умереть, – Он замолкает и смотрит на браслет с настоящими зубами, что красовался у него на запястье. Переводит нечитаемый взгляд на Мунджо, повалившегося на него, и обнимает, трясущиеся руки поднимая. Миг. Второй. Стон боли разносится по этажу. Чону, немного поколебавшись, пронзил и свою плоть: он знает, что жизни не достоен, – лишь варения в котле. *** Детективы и полиция наткнутся на три тела на четвёртом этаже. Одно тело принадлежало девушке и лежало на стоматологическом кресле, а другие два лежали на полу, аккуратно обвивая друг друга руками.