Спираль

— Ты мне позволишь? — Да. Ты согласишься? — Кэндл улыбалась, зная, что он согласится. Более того, он улыбался в ответ — счастливо, застенчиво, сгорая от предвкушения. — Да... Можно? — спросил снова, нерешительный, несмотря на внутренний жар. Он осторожен, аккуратен, словно она — хрупкий домик из карт, способный рассыпаться от малейшего дуновения. Будто если он не спросит разрешения ещё раз и ещё раз после этого, то она обожжёт его. Или, что ещё страшнее, он причинит ей боль. А причинить ей хоть что-то кроме любви, радости и нежности казалось ему преступлением. А становиться преступником-рецидивистом у него желания не было. — Можно. Иди сюда, — сказала она, шагнув навстречу, взяв его за руку уверенно и спокойно. В этом спокойствии прятались ликование и нежная любовь. Но он не мог их увидеть — ослеплённый собственными страхами, оглушённый бешеным биением сердца. — Мне?.. Ты?.. — он замешкался, всё ещё вне себя от счастья. Как вообще ему могло с ней так повезти? Неужели он заслуживает понимания, любви, её? После всего, что натворил? Нет, конечно, не заслуживает. Это ясно как день — аксиома его тяжёлой, железобетонной вины.       О, и этот надсмотрщик внутри него — жесток, беспристрастен, и потому кажется справедливым. Вот чего Сильвер, по его мнению, действительно достоин — упрёков, холода, равнодушия. Но она... Почему же она так добра к нему? Несмотря на его вину — огромную, непростительную, безвозвратную? В его голове даже не возникало мысли, что она хочет быть рядом из любви или симпатии. Нет, это было бы противоестественным для его самоощущения. Он верил: Кэндл позволяет ему находиться рядом из бесконечного великодушия, из своей мудрости. Ну и, может быть, из-за сомнительной ценности, которую он представляет как друг.       Он бесконечно виноват — без оправданий. Но она никогда не упрекает, не выказывает разочарования намеренно. О, нет. Только иногда — её печальный взгляд в неловких паузах, её секундное, болезненное промедление, прежде чем взять его за руку — это хуже всякого наказания. И если бы ей от этого не было больно... Но ей было. И в этом была его самая страшная кара. Её осторожность — пусть и редкая, мимолётная — напоминала ему, что он ранил самого близкого себе человека. Единственного, кто по-настоящему в него верил.       Он знал, что недостоин её. Ему следовало бы гнить в одиночестве, но она — прекрасна, добра. Он бы не смог ей отказать. Она практически всесильна, когда улыбается так нежно, когда уверенно берёт его за руку. Он бы пошёл за ней хоть на край света, не прося ничего, кроме её присутствия.       Он знал: всё это несправедливо по отношению к ней. И знал: вина — только его. Давит, душит, но он несёт её смиренно, надеясь, что однажды заслужит прощение, что однажды исправит всё, подарив Кэндл такое счастье, которое перевесит причинённую ей боль. — Сделай глубокий вдох, — сказала она с улыбкой. — Ты же меня не боишься?       Он помнил тот первый миг — восторг, когда почувствовал себя сильным, нужным, достойным её внимания и любви. Сейчас это казалось смехотворным. Как же он ошибался. Тогда он был наивен, слеп и глуп. Даже не мог усомниться в собственных мыслях — таких упрямых и поверхностных. А теперь понимает: чтобы быть нужным, необязательно драться и притворяться принцем на белом коне. И если невмоготу, если душа требует подвига, — можно совершить его внутри. Стараться стать лучше. Не ради себя — ради неё. Если он не может вынести себя, всегда можно стараться ради неё.       До чего же это дико — быть любимым, принятым, быть тем, в кого верят. Это ощущение — двусмысленное, нежное, щемящее. Теплое в своей шелковой глубине и болезненное в своей сладкой несправедливости. Он и сам не знал, как выразить это туманное, густое ощущение. И как за него отблагодарить.       Чёрт, он бы бросился к её ногам, вымаливал прощение, если бы она захотела. Старался не думать об этом, отгонял эту мысль, но в глубине души знал: это принесло бы облегчение. Он бы почувствовал, что делает хоть что-то для искупления. А сейчас — тишина. Он молчит, улыбается. Позволяет ей любить себя. Но разве такое возможно? Как ему вообще дозволено это? Он заслуживает быть раздавленным, униженным — но нет. Она слишком добра. И в этом её коварство: она не позволяет ему искупить вину просто, быстро и больно. Нет. По её велению, он должен строить себя заново — шаг за шагом. Медленно. Из уродливых обломков. Чтобы получилось... если не красиво, то хотя бы сносно. Кэндл давно дала понять: ей не нужен замок с изящными башнями и резными ставнями. Ей достаточно устойчивого, пусть и неловкого, домика. Главное — чтобы уютного и устойчивого. А он считает это ужасным. Она — королева. Она заслуживает лучшего. А довольствуется развалинами, которые он тщетно собирает воедино. — Не боюсь, — соврал Сильвер, умоляя небеса, чтобы она не заметила его подкашивающихся ног. — Иди сюда. — прошептала она, заманивая к себе, теперь болезненно близко.       Сильвер не заметил, как наклонился и наконец коснулся её губ своими. Тишина. Тепло. Внезапно всё светло и понятно, клубы дыма растворились, принимая форму чего-то одновременно знакомого и нового, будто он наконец пришёл к своей цели, но не тем путём, которому следовал. Будто он спускался в сырую темноту по спирали, а нашёл себя на вершине холма, с которого так приятно встречать рассветы.