Похмельник

Я пил "Водку 7" до кашля в глотке. Давал себе отдышаться и глушил дальше, похожий на обездоленного ребёнка, которого бог ущемил в питье. Сидел на краю кровати, голый, вдумчивый, с тяжестью в мочевом пузыре. — Ты ведь знаешь, что будет, если так сильно напиваться? — повторялись любовницы, заботясь о моём оргазме больше, чем о своём.

***

Нет ничего прекраснее и ничего ужаснее, чем женщина после секса. Умиротворённая, с растрёпанными волосами, на вид мёртвая, но дышит. Она будто выходит из себя и входит в рай или в морг. Я сам не знаю, где бы хотел её оставить, но сейчас она в моей постели. Высохшая сперма на подушке, в её волосах тоже капли — я оставил на них подпись. Звук железного скрежета: открываю пиво и почтовый ящик. Письма приходят пачками, все они пахли по-разному: духи, табак, ваниль. С прикреплёнными фотографиями и помадными следами. Одно тут же привлекло внимание: конверт голубого оттенка, стикеры радуги аляписто наклеены. Внутри — изображение сжатого от стыда сфинктера и исповедь на тридцать тысяч знаков. — Голубятину я не употребляю. Выбросил в мусорный бак. Следующее пахло лавандой из Сан-Франциско. Взял его с собой, лёг к ещё спящей Лидии и принялся разворачивать: Достопочтенному Генри Чинаски, Я прочла все ваши книги. Мой бывший муж-ханжа нашёл одну из них в шкафчике, я специально положила её в отдел с нижним бельём, чтоб ему на глаза не попадалась, не хотела осуждений, но в один из паршивых дней увидела, как он роется именно в этом шкафу. Я даже не знала, что будет хуже: если он найдёт стринги (которые я носила, читая ваши рассказы) или книгу? Я скрестила пальцы, как обычно, даже на ногах. Не помогло — он увидел и то и то. Сказал, что я конченная извращенка, прочёл имя автора книги и назвал извращенцем и вас. Вот видите, как мы с вами схожи. Я продолжила читать ваши книги. Уже после нескольких прочитанных пришло осознание, что я желаю подобного — подобного вам. Мужчина, который не рисует себе границы. Естественного. Безобразно привлекательного. Я развелась и теперь живу в ожидании своего Чинаски. Благодаря вам я по-настоящему преисполнилась: новые позы, больше раскованности, наконец полюбила себя. Меня зовут Грэйс, мне 26. Бывшая католичка, нынешняя грешница. Я органистка, скольжу по клавишам и скоро прилетаю в Лос-Анджелес — играть в оркестре в одном из храмов. Надеюсь, мы встретимся, я дрожу от мыслей о вас. Ваши книги по сравнению с Камасутрой — настоящая наход'очка! С любовью, ваша читательница, Грэйс Сравнивать Камасутру с моими книгами — сомнительное занятие. Вздохнул. Сделал специально несколько больших глотков, после которых временно болит гортань. Хотел отложить письмо в дальний ящик, но Лидия дёрнулась, как больная, схватилась за одеяло и прищурившись, уставилась на меня. — Уже с утра дрочишь на письма?! — Пока только глазами. — Старый хрен! Своим видом она кусала меня за мои яйца. Ещё вчера её мышцы сжимались под моими пальцами, внутренности отзывались, а кости скрипели — по крайней мере, мои. Она учила меня лизать её лиловато-розовые лепестки, тыча пальцем туда, где прячется секель. Лидия мне говорила — «Прочитав твои стихи и рассказы, я могу сказать, что ты ничего не знаешь о женщинах». И я действительно не знал, сколько возможностей у женского, маленького, миленького хуёчка, который играет с тобой в прятки, а ты потом ловишь его языком и не отпускаешь, даже если шею душат ножки и руки вырывают волосы на голове. Мы целовались руками. Я был доволен и пьян. — Доебутра Лидия. Она швырнула в меня подушку — ту самую с "мёртвыми человечками". Я поднял пивную банку как щит. Нас разбрызгал фонтан алкоголя. Она рыдала, то ли смеялась. Нестерпимо захотелось потянуться к ней, успокоить, но вместо этого я сказал: — Нарисуй себе дверь и выйди отсюда нахуй. — Своим вонючим рылом ты можешь разве что пизду прочищать, а не мне указывать! Она схватила свою сумку, спрятала выпирающие икры — надев сапоги, тело оставалось голым. Направилась к порогу и застыла. Капли пива, скатываясь по лицу, попадали в её приоткрытый рот. Я ждал, что будет дальше. По-видимому, остались недосказанные слова — сколько мне ещё нужно проглотить дерьма? Но Лидия вернулась, смотря куда-то сквозь меня. Она подняла подушку, плюхнулась на тахту и заснула. На подоконнике меня поджидала новая банка пива, ей не хватало бурбона, лимонного сока и сиропа, но я не бармен — утруждать себя не стану. Взял "Водку 7" и гляжу на спящее тело. Солнце хотело выебать его лучами. Я пытался отодвинуть тахту в тень. Письмо Грэйс с запахом лаванды смешалось с вонью алкоголя. Я был достаточно пьян, чтобы настрочить ответ: Милая Грэйс, Я рад, что мои книги оголили твою душу. Ты играешь на органе — значит, у тебя рабочие руки. Запах лаванды с письма уже выветрился, но я чувствую его до сих пор — одежда пропиталась им. Ты не романтизируешь меня. Редкость. Приезжай — поиграешь на органе в церкви и на моём органе, если захочешь, тоже в церкви. Твой муж был прав — ты наверняка извращенка, но это делает тебя интереснее большинства. Церковный орган и мой — оба ждут твоих пальцев. Твой Генри Чинаски. Подписал письмо и выложил из окурков нечто между формы сердца и ягодиц — пусть сама найдёт свой смысл. Обычно отвечаю по существу, без сантиментов. Если начинаю разливаться — значит, бухло хорошее либо она стала архетипом моего персонажа.

***

Я трахнул Лидию три раза, перед тем как встретиться с Грэйс в баре, чтобы она не доёбывалась до меня своими сексами. Надеюсь, на сегодня ей хватит. Она ушла домой — значит, я могу спокойно притащить Грэйс к себе. В детстве я таскал котят за шкирку в дом. Теперь я вырос. Заплетаю лобковые волосы языком в косички и тяну их в свою постель. Не выношу знакомых лиц, потому забился в угол бара "Laceoverwound". Я бы хотел, чтоб Грэйс не нашла меня и я в итоге напился со своей тенью — ведь я был недостаточно пьян для встречи. В ожидании я опустошил несколько банок пива для сильной ауры и налил в роксы виски из фляги, разложил на столе орешки, сушёных кальмаров и сухарики, чтобы она не заказала устриц, трюфелей и прочего изысканного для её рта, который, возможно, уже слюнявится от мысли о еде. Некоторые женщины намеренно не едят долгое время, чтобы уйти со свидания с таким животом, как вздутое пузо у погибшего кабана. Может, для хорошего аппетита нужен рядом человек? Или просто — чтобы было кого винить, когда стошнит, метая словами — «Ты меня откормил!» Грэйс присылала мне свои интимные фотографии, и я храню их, как и она мои книги, в отделе с нижним бельём. Пытался разглядеть на снимках дырочки, но видел только темноту из-за волосяного покрова. Она могла бы присылать мне просто чёрный фон, подписывая, что это её лоно. Лица Грэйс я не видел, всё моё воображение занимала её волосяная киска. Мои глаза прикрыли холодные, скользкие рыбки — потом я понял, что это были её руки. — Грэйс? — Да. Я повернулся, она внимательно взглянула на меня и резко бросила взгляд в мусорный бак, сравнивая нас. Снова посмотрела на меня — в глазах был восторг, будто она нашла в мусоре что-то ценное. Во всяком случае, я поцеловал её в щёку, а она сжала мне руку. Приятно. Или это был протест? Вопросы в голове заёбывают рассудок — хочется перепрыгнуть через все предрассудки и наконец расслабиться. — Рада вас видеть! У неё был высокий голос, точно демонический. Я представил церковь с табличкой на латинском: «Прежде чем отправиться в церковь, посмотри на себя в зеркало и послушай голос». Грэйс внутри храма продолжает петь голосом контральто, несмотря на то что её сжигают вместе с органом. Прихожанин в молитве вопреки всему тоже не попиздюлит отсюда. — Взаимно. Перед тем как есть, она залпом выпила содержимое стакана, с театральной грустью уткнувшись клювом в стол — вероятно, ей хотелось большего. Я сделал вид, что ничего не понимал. Не моя вина, что её желудок резал нож — нужно было быть предусмотрительнее, похамячить перед выходом. Грэйс рассказала мне о своём детстве, брате, муже, партнёрах, работе, закусывая дешёвыми сухариками. Я перестал слушать после «рассказов о собаке», только кивал. Она села на корточки и испражнялась мне в уши, а я хотел возмездия, кармы — мне нужно было выебать её. Я уже дрочил на тёмные снимки, сейчас мысленно ебу Грэйс, едва разглядывая черты её лица: в баре было темно, только в середине зала разноцветные лучи от потолка царапали полы. Вряд ли она мне даст сегодня, поэтому я решил её напоить. Она не замечала, как я наливал из фляжки дармовой алкоголь. Болтливые люди становятся слепыми котятами во время пустословия, но она заметит мой уход — подобным нужно, чтобы их слова кто-то подтверждал. — Работа предоставила мне хостел. И представляешь, находится за три пизды от церкви! Они, видимо, выбирали методом тыка, ориентируясь по самой низкой цене. Туда даже шлюхи не приходят. Ох, блять, как же я не хочу возвращаться в клоповник! — извергалась пьяная. Нестерпимо хотелось засунуть в её рот что-то объёмное — бутылку, член, платок, кулак, неважно что, главное — заткнуть её. Я вообразил, как она замолчит, когда мой член окажется у неё во рту... Сомнительно. Даже тогда она продолжит мычать что-то о своём. — Можешь остаться у меня сегодня. — Я так и планировала, — скорчила ебло Грэйс, подмигнув и высунув язык криво... Позорище. — Ты вообще понимаешь, куда намыливалась? — спросил я, наблюдая, как она лижет кубик льда, а мне бы хотелось, чтоб моего яйца. Почувствовал одновременно тошноту и возбуждение. — В хрустальный замок, — позубоскалила Грэйс. Я поднёс к её рту последнего сушёного кальмара. Она не сопротивлялась, раскрыв рот широко, будто я собирался сунуть туда свой член. Грэйс, как и все люди, надеется на хорошее — на то, что между моих ног что-то большое. А мне нравится подводить людей. Пусть в ней кальмар разлагается, чем на столе валяется. — Ладно, поехали. Она встала, качнулась, как лодка в шторм, и прижалась ко мне всей грудью: — А у тебя есть... кофе на утро? Я рассмеялся. Вот же сука. Уже строит планы. — Кофе есть. И похмелье в придачу.

***

Она сняла с себя одежду, затем раздела меня. Я стоял голый, чувствуя себя ребёнком, но она не была похожа на мою мать, скорее на отца. Мы сели на тахту, она положила ладонь на моего вялого червячка, которого, прежде чем брать в руки, следует облизать или хотя бы пальцы засунуть себе в рот, в пизду, чтоб влажные были. Вспотевшая ладонь тоже сойдёт... Затем она меня поцеловала, дошла языком до гланд, я же отвечал медленно, лениво облизывая её губы, как кот после своего покакания неохотно лижет свой зад. Ей пришлось подстроиться под мой темп. Не отстраняясь друг от друга, мы завалились на тахту, на которой по-прежнему покоились "мёртвые человечки". — Давай утром, — сказал я прямо в её рот. Я не ждал её ответа, отвернулся, оставив её разговаривать с моей поясницей. — А я ебаться хочу, — сказала своим бесовским голосом Грэйс и скинула с нас одеяло. Она прижалась ко мне всем телом, я ощущал её колючий лобок на своей попе. Её рука больно сжала мне член. Мне чудилось — под кожей нижней части живота что-то шевелится. Сейчас кожа лопнет, и она трахнет меня тем, чем я собирался трахнуть её утром. — Повернись ко мне, пожалуйста. Я перевернулся на спину. Лидия бы назвала меня послушным псом. Лидию бы я умножил на ноль, послал нахуй. Я ждал, что Грэйс сядет на мой апатичный хрен. Дам голову на отсечение: внутри плоти он бы затвердел, как гипс. Но она взяла мою тёплую ладонь и опустила на свой ежовый треугольник. Раздвинула бёдра, засунула сразу три моих пальца себе в рот и, обильно смочив слюной, повела их на свой большой клитор. Заснуть под адские звуки экзорцизма — стоны — было тяжело. Она дышала прерывисто, то совсем замирала. Может у неё астма или она представляла себя рыбой и её ебёт зоофил на суше. Грэйс интенсивно тёрла подушечками моих пальцев свой чувствительный «курок», который иногда выстреливал жидкой струёй под её восторженный всхлип. Я надеялся, что это был струйный оргазм и пытался угадать, о чём она думает. О чём вообще думают женщины, когда мастурбируют? На этой мысли я уснул с пульсирующим членом.

***

Солнце скребло моё лицо. Вставать было лень. Я морщился — выходило подобие пизды-гармошки. Вспоминаю вчерашний день. Не нахожу причины дальше жить. Моя рука по-прежнему у неё между ног, а пальцы ютятся внутри. Запах — прилипала. У меня теперь пиздатые руки. Вынимаю пальцы, подношу к носу. Запах фастфуда. Пожалуй, не самый худший душок. Разглядываю её волосяной покров на теле — этот взъерошенный лес, где мои пальцы терялись. Провёл ладонью по животу, волосы встали дыбом, хуй мой тоже. Она с трудом разлепила ресницы — увиденное не стоило её усилий. Я изящно натягивал на член кольцо из двух пальцев — большого и указательного, то снимал, одновременно поглаживая на ляжках её шерсть. Она посмотрела на меня как на какое-то насекомое. — Я не знаю, чего бы мне хотелось сначала — тебя или поесть? Животное. Сжимаю край подушки. Ненависть и похоть дерутся между собой. Мои пальцы стали грубо ласкать член. Грэйс поползла ко мне, приникла к моей груди, её язык кружил вокруг соска. — Ты же не хочешь кончить вот так, в одиночестве? Её пальцы скользят вниз, перехватывают мою руку и двигаются вместе с ней, замедляя ритм. Член уже пульсирует в этой ебучей нежности. Она сосёт так, будто вытягивает через сосок всю мою злость. Грэйс смотрит на член, потом на меня. Я не хотел показаться слабаком, кончить быстро, поэтому стал вглядываться в её месистое лицо: щёки, за которыми побывал ни один хуй, поросячие глазки, нос, ноздри, которые я бы выебал. Пизду пока не желаю. Волосы — тёмные, пушистые. Даже если бы я попал под ледник и содрогался от холода, я бы не намотал её волосы на член. Я не касался её тела, а она стонала. Возможно, её щупал дух, и у нас выходит тройничок — либо она имитировала для меня. Я — корова, а она доит мой хуй. Грэйс поцеловала меня в плечо и упала навзничь. Я вдавил её голову в подушку. "Мёртвые человечки" теперь давились её волосами. Она развела ноги, предлагая себя. — Я не гинеколог, — буркнул я, глядя, как её пизда подмигивает мне складками. Грэйс это показалось смешным, и она не сдержала смех. Член обмяк. — Ты мой ебырь, — улыбнулась Грэйс, и на щеках появились отвратительные ямочки. Пизда смотрела на меня — она тоже улыбалась своей вертикальной улыбкой. — Ну же! Войди в меня! Дверь давно открыта! — визжала она. Я отпустил взгляд на сморщенного, вялого — показывая ей заковыку. — А, ты перевозбудился. Грэйс поднялась с тахты и села на корточки передо мной. Я подумал, что она сейчас начнёт гадить на линолеум, но она лишь положила руки мне на колени и запустила моего червячка себе в рот. Целиком. Яйца болтались у неё под подбородком. Она пыталась запихнуть и их — не влезли. — Ты не умеешь? — изумился я. Стал спасать хуй — вытаскивать изо рта, пока она его не заглотнула. Грэйс протестовала, что-то восклицательно мычала, слюни текли на пол. Отдавать хуй она явно не собиралась. Мне пришлось взять её за волосы и потянуть назад. — Ты решила его сожрать?! — Нет-нет! Я всегда так делаю! Просто смочила его, чтоб сухим не был, — пролепетала Грэйс и уныло уронила голову мне на колени. Стало её жаль. Я погладил её по волосам, а она принялась целовать моё колено, добралась до внутренней части бёдер. Взяла мою руку, поцеловала и её, потом приложила мою ладонь к своей груди — я сжал обвисший мешок, у неё были обычные, средние сиськи. Она приподнялась надо мной и сунула мне в рот смуглый сосок. Я зажал его между зубами — хотелось откусить и запустить в потолок. Грэйс застонала, её рука снова потянулась к моему слюнявому члену, теперь уже полувялому. Она обвила ногами мою поясницу, пизда нависла над моим хуем. — Может, сам доделаешь? Я провёл пальцами по её промежности, тело вздрагивало. Нащупывал складки — у влагалища их было много, а сама она напоминала подвявшую розу. Клитор я найти не смог, зато нащупал анальное отверстие, всё в волосах. В надежде, что в них не запутались фекалии, я засунул палец, чувствуя неровности. Ждал, что она оттолкнёт, но ей это ещё больше понравилось. Она начала теребить себя сама, двигая пальцами, а я медленно двигал своим. Не выдержав близкого оргазма , она резко опустилась, насадила себя на мой член и тут же спрыгнула с него, как блоха — видно, кончила сразу: ноги затряслись. Мне хотелось почувствовать то же самое, что и она. Она легла, подняла ноги так высоко, что колени почти касались головы — снова вижу её половые губы. Я встал на колени, стал дрочить свой хуй — хотел, чтоб он вошёл твёрдый. Она тоже не теряла времени — мастурбировала грубо, быстро, натирая пизду. Микротрещины там точно образуются. Потом я подумал: почему мне вообще не плевать? Я придвинулся ближе, вставил головку, почувствовал, что туго не было, вошёл глубже сразу по самые яйца, достал до матки — и только тогда стало по-настоящему приятно, хоть и не тесно. Она переплела свои пальцы с моими и с каким-то странным выражением на лице — то страдальческим, то счастливым — двигалась мне навстречу и смотрела прямо в глаза. Я вспомнил, как некоторые женщины всегда избегали взгляда, отворачивались, выбирали позы так, чтобы я не мог видеть их лицо, или закрывали глаза. Мне всегда нравилось их раскрепащать так, чтобы через пару наших встреч они сами трахали меня своими глазами. Хуй мой плавал в её соках, болтался в стенках — я хотел, чтобы стало теснее, поэтому всё сильнее вталкивал его глубже. Я бился головкой об матку, хотел кончить, но чувствовал, что возбуждения всё ещё не хватает. Кажется, она это заметила и положила ладони мне на живот — это был знак, что пора остановиться. Теперь я лёг на тахту, член тоже лежал на моём животе. Она села сверху, обхватила меня бёдрами и начала двигать тазом, скользя вагиной по всей длине члена. Я схватился за её пушистую задницу и сам начал направлять её движения так, как мне было удобно. От проволоки из жёстких волосков у основания её лобка мой член натёрся и стал щипать. — Сядь на него полностью. Она без колебаний сунула в себя. Обняла пиздой мой хуй — когда она сжимала мышцы, то есть обнимала его так крепко, что становилось узко — я не мог сдержать стонов. Она поднялась, оставляя в себе только головку, и я видел, как слизь с её пизды оставляет мокрые дорожки по всей длине. Потом она резко опустилась вниз — и я снова ощущал притык, который мне был так нужен. Но даже тогда кончить я не мог. Она старалась ещё больше, извивалась на мне, стонала громко, а я представил Лидию вместо Грэйс, вспомнил все пизды, которые видел, — и наконец кончил в неё. Она довольная откинулась назад, опираясь на локти, оставляя в себе мой член. Тёплая сперма стекала по нашим всё ещё обнимающимся органам на тахту.