Пластик

ингридиенты нашего земляничного вина: морской бриз, брызги утреннего и вечернего прибоя, хорошо выдержанное армянское вино, шум из раковин устриц, капли волны или дождя, стекающие с твоих волос, щипотка несмелого сарказма... пара дешёвых фраз, твоя пластиково-живая улыбка и... ни грамма земляники Стаканчик. Пластиковый стаканчик перекатывается между пальцами с коротко остриженными ногтями. Капли воды стекают по стенками как слёзы, меняют направление от мановения рук. Женщина эта не то, чтобы вся такая пластиковая, подумала Таня. Снаружи может так показаться: это напудренное лицо, чёткое положение губ, неторопливые, иногда даже механические движения, голос, умеющий говорить нужные, ровно ничего не значащие слова. Тонкий пластик хрустнул под напряжением, исходящим от напористых пальцев, и скукожился в ладони. Таня подняла с него взгляд, довольная улыбка растянулась на её лице. Не-ет, не такая она. Внутри есть в ней что-то хрусткое, звенящее. Когда она сдержанно улыбается, внутри — безудержный смех или гневные тирады, в зависимости от случая; когда поджимает губы, внутри так сильно закатывает глаза, что приходится запрокидывать голову; когда надменно поводит бровями, внутри на её тайном лице расползается презрительная ухмылка. А когда смотрит на неё, на Таню? Украдкой, но подолгу, тягуче. Изучающе. Таня силится предложить, что тогда творится в голове у этой женщины. Может, в конце концов, она раздевает её догола своими недвижимыми глазами, потому что как только словишь её за этим нечестивым делом — отводит взгляд, будто всё это время её кто-то заставлял пялиться. Впрочем, вчера она увидела почти всё. — Э, не-е, так не честно, Мария Генриховна, — с прищуром улыбается Таня. — Давайте уж в настоящие гляделки. Таня и не заметила, как произнесла это вслух. Впрочем, ладно. Все говорят ей, что она чёртова авантюристка. Это не правда. Ей просто невыносимо оставаться незамеченной. — Что? — несколько раз моргает, но зрачки остаются неподвижными. — Ну, вы смотрите на меня. Я вижу. Нет-нет, смотрите, только не отводите глаз. Мне ведь тоже хочется, — Таня разъясняет всё бодро и уверенно и по-птичьи наклоняет голову, вглядываясь в сидящую напротив исподлобья. — Я не смотрю... — Смотрите! — ...В глаза. — Всё остальное вы достаточно изучили. Приступите к ним. — А если мне надоест? — Кричите. Если слух рассредоточить, то слышен мелкий дождь за окном и немного — морской прибой. Волны всегда становятся резче к ночи, особенно в такое ненастье. Таня каждый вечер, засыпая в этом отеле, пыталась прислушаться и найти ритм, но волны набегают одна на другую, перебивая третью... Этот хаос, как ни странно, усыплял. А если слух сосредоточить, то среди кашля тётки за приёмной и тикающих часов можно различить её дыхание. Напротив — глаза, в которых, кажется, собрана вся нега болотной зелени. Старается не моргать, чтобы показать свое полное превосходство, думает Таня. Смотрит так, словно пытается втянуть меня в это болото. И всё же она играет в предложенную мной игру. Мария Генриховна никогда не упустит возможности отойти от формальностей. Да, так оно есть. Таня осторожно кивает самой себе, не обрывая образовавшуюся нить между зрачками. Никогда не отказывается от безопасного озорства. А Таня ведь и создана для того, чтобы развлекать, правда? Таня улыбается себе, своим мыслям-порокам. Широко. С поднятым взглядом улыбка вырисовывается зловещим оскалом. — Хватит исчерпывать возможности своего лица, — говорит Генриховна, и двигаются только губы. — У меня все мысли рвутся на лицо. Не умею ничего скрывать. — Ну, и правильно. Честным людям скрывать нечего. Если ты, конечно, к ним относишься. Таня просовывает пальцы в уголки губ и растягивает их в диагональ, при этом бешено играя бровями волну. Держит взгляд на прицеле. Слышит смех, который рано или поздно должен был разразиться. Мария Генриховна не может удержать глаза открытыми и жмурится. Какие интересные лучики солнца разбегаются от сомкнутых век, думает Таня. — Вы проиграли! — А ты жульничала, — захлебываясь хохотом, возразила Мария Генриховна. — И помыслить не могла, что вас можно пронять такими детскими уловками. — Как узко ты мыслишь, однако. Актёрское человек закончил, а вот. Как хорошо, думает Таня: Генриховна передумала меня убивать. А ведь весь день стреляла глазами. Снайпер она так себе, конечно. Таня каждый раз отворачивалась, пряча глаза за лохматой причёской. Вообще Мария Генриховна сегодня должна была смотреть исключительно ястребом после вчерашнего. Ещё и Аня со своим тихим стуком в дверь. Ну, крепко они спят! Значит, надо было дубасить будь здоров, но не заходить! Хотя, в целом, смутило это проишествие только Марию Генриховну. Таню — напротив, развеселило. Настоящий курортный романчик получается... Впрочем, Таня сама держала себя на морально-волевых только потому, что завтра спектакль, а Павлова с Антиповым никак не устанут разыгрывать новые сцены. Вот уж точно актёры. Повезло вот Татьяне Викторовне, что умеет играть свои «ни грамма за душой» с глупенькой улыбочкой. Скрывать ей нечего, ага. Как и Генриховне, в общем-то. Всё из-за вчерашних случайностей, падений в воду, неловких “заваливаний” в сторону Марии Генриховны, её чёртовых пластиковых зубов и парадоксально-живой улыбки. «Вытащить-вставить», чёрт побери, а следом глаза, — прямо в душу, — уловившие всю суть её недокаламбура. Заедающая дверь в ванной. Так ведь честным людям скрывать нечего, а? — Слушайте, Мария Генриховна, вы меня как-то в рэсторан понтовый звали, да? Признайтесь, что не ходили, — Таня игриво скользит по лицу взглядом. — Ходила, — полуулыбка. — Фу. И таким людям доверяют учить детей... Чему? — Математике. — Да без разницы. Хотя, где там обманешь в ваших синусах... — напротив злые искры заставляют сбавить обороты. — Шучу. Ну, даже если ходили, наверное вам было до жути тоскливо, а? А если тоскливо, значит, невкусно. — Слишком много если, Таня. — Может, сходим? На Марии Генриховне струящаяся рубашка и длинные брюки, на талии перехваченные ремнем с блестящей металлом пряжкой. На Тане полосатые шорты и бирюзовая толстовка. Единственная и неповторимая, на все случаи жизни. — Только не говорите про дождь и всё такое. Сами слышали: «полгода плохая погода, парам-пара-рам, — Таня задвигала сжатыми в кулаки ладонями, вспоминая текст, — полгода совсем никуда». Чё теперь, полгода дома сидеть что ли? — Как вариант — взять зонтик. Ну, или плащ надеть. Но — знаю-знаю — это же для слабаков, да? — приподняла бровь. Таня щёлкнула пальцами в её сторону. — Чётко. Видете, вы уже понимаете меня с полуслова. Так что, идём? — На тебе гостиничные тапочки из паралона. — Согласна, уж лучше босиком, — они обе вспомнили про затерянный в морской пучине Танин кроссовок. — Вы когда-нибудь бегали по городу босиком?

***

Пластик отталкивает влагу и не промокает — это его физическое свойство. Но почему-то Мария Генриховна только что трижды прокляла Таню до седьмого колена, потому что одной ногой в очаровательных лоферах угодила в глубокую лужу. Дождевая вода стремительными потоками смывает с её лица все напускные краски. Брюки промокли до колена. В Тане всё так и бурлит от совершенно особенной радости. Трескаются плотины, рушатся мостовые, обваливаются дамбы, а волна всё идёт вперёд, во все стороны, гребень всё выше. Её не остановить сейчас, в прилив, продкрепленный попутным ураганом и ливневым дождём. Цунами одним рывком накрывает всю набережную, Танино нутро пытается отдышаться и вдохнуть побольше морской свежести. Капает с вывесок магазинов, с Таниных прядей-сосулек, с зонтов редких прохожих и непосредственно со смеющегося неба. Воды по щиколотку, и паралоновые тапки, порванные об шероховатый асфальт, давно мокнут дальше в мусорке. Таня пробежала чуть вперёд, звонко расплескивая воду, и стала посреди улицы, раскинув руки и подставив лицо беспощадным струям. Хотелось творить ещё больший артхаус, чем она позволила себе вчера. Хотелось сходить с ума. До отлива ещё целый лунный день. Цунами не схлынет вспять. — Таня! — сквозь шумное многоголосие водной стихии. Готовность услышать что угодно. — Это у тебя называется апогеем? Таня взрывается хохотом и ловко захватывает ладонь Марии. — Что вы, Мария Генриховна, — искоса заглядывает в лицо, — это так — прелюдия. — Отлично. К удивлению Тани, Мария резко остановилась и быстрым движением сняла с себя обувь. Потом поднялась и, смахнув налипшую прядь волос, от влаги ставших бронзовыми, сказала: — Подгоняю темп нашего безумия. — Суперские у вас эвфемизмы, — специально повторилась Таня. Пластиковым деревьям просто нужен мощный приток воды. Тогда они сбрасывают свою полиэтиленовую броню и воссоединяются с природой.

***

— Поняли, да? Не нужно порой отталкивать дождь, пытаться сбежать под крышу или зонт, наряжаться в плащ-палатку. Иногда нужно отпустить всё, — лирически взмахивает руками с поэтическим взглядом в вечность. — Отбросить сложность бытия, все планы и сомнения — всё, чем обросла человекообразная обезьяна за миллиарды лет эволюции. Принять, что промокнуть — не страшно, не глупо, а очень по-человечески. Плюнуть на модную одежду и промокнуть. Мария даже не кивает — просто смотрит. Смотрит завороженно и одновременно как-то отрешенно, словно в дурмане. Эти секты, думает она, работают также: вешают на уши вот такую ахинею сводящим с ума голосом. Уверенным в своих мыслях, пьянящим других своей вдохновленностью голосом. Боже ты мой... — Красиво говоришь. Таня моментально выгружается из другого измерения. — Чего? Около столика из неоткуда возникает официант, теребящий свой блокнот. — Здравствуйте. Очень приятно, что вы решили посетить наше заведение. Выбрали что-нибудь? Взгляды женщин сталкиваются, а затем прыгают на меню, на которое до этого они внимания не обращали. Таня задумывается ровно на секунду. — Слушайте, а есть у вас мороженое? — Конечно. Какой вкус вас интересует? — А что, вот прям любой можно? — Таня заигрывающе проводит языком по верхнему ряду зубов. Молодой официант с осветленными вихрами на голове и блестяшкой в ухе растягивается в улыбке. — Это один из лучших ресторанов Сочи, мадемуазель. Говорите, а мы изготовим вам и восьмое чудо света. — О, — Таня довольно закивала. — Ну, восьмое чудо скорее всего будет несъедобным. Так что... Мы люди простые, пролетариат, так сказать. Будет у вас старча-... счарте-... — Страчателла, — тихо, но твёрдо вмешалась Мария Генриховна. — Отлично. А вы, мадам? — обратился он к Марии. — Будьте так добры, греческий салат. — Ожидайте. Официант, взмахнув осветленными вихрами, удалился. Таня, оглядевшись по сторонам, перегнулась через стол и горячо зашептала: — У них чё, правда всё-всё есть? Мария хихикнула этой нелепости и легонько пихнула собеседницу, чтобы она вновь преземлилась на кресло. — С чего ты взяла? — Ну, вы ведь тоже в меню не смотрели. Или греческие салаты во всех ресторанах мира есть? — выглядела она искренне шокированной: широко раскрытые глаза, приоткрытый рот. — Брось. Я же говорила, что была здесь. Таня расслабленно откинулась на спинку. — Пф-ф, и вы, мадам, — она сделала ударение, — заказали то же самое? Занудство в высшей степени. — Хотела обратить твоё внимание, что такими темпами недалеко и ангину подхватить, — пропустив все реплики мимо ушей, сказала Мария Генриховна. — Вчера эти твои полёты и падения с купанием, потерянные кроссовки и по списку. Сегодня вот... марафоны по лужам. Рискуете, Татьяна Викторовна. Таня инстинктивно поджала пальцы на босых ступнях. — А я это, закалённая. — Чем? Поздним включением отопления в Калуге? — усмехнулась Мария. — Да хоть бы и так, — и гордо вздернула прямой, упрямый нос. Повисло молчание. Таня прислушивалась к барабанной дроби дождя по стеклу и наблюдала, как капли образуют на нём дорожки. Внутри тепло, вокруг — смешки, тихие разговоры и ненастойчивый лязг столовых приборов. Мария Генриховна упрямо пыталась высмотреть нечто в сцепленных руках, сложенных на столе. Её глаза закрывали свисающие бронзовые прядки. Не слишком ли... А может...? — Таня, — позвала она. — Ау, — вынырнула из мира грёз девушка. — Я часто бываю на армянских свадьбах. Поэтому научилась замечать многое. Тогда, вначале, у тебя были красные глаза. Они блестели, они почти плакали... Таня смотрела на неё с недоверием. Потом, кажется, с оттенком загнанного испуга. Она медленно повертела головой, вздохнула, не отыскав путей отступления, и опустила глаза на колени. — Да вы, Мария Генриховна, ещё и сыщик. В вас умерло уже несколько гениальных профессий, а вы всё также преподаёте алгебру с геометрией, — она подняла глаза. Аквамариновые, они вперились в лицо Марии с ранящей сердце смесью безысходности и бесстрашия. — Да, было. Глупую песню он пел. Там было слово «мама». Она так и замерла. Будто слово, только что произнесенное ею самой, острым лезвием прошлось по сердцу. Мария дрогнула. Придворный шут, подумала она, арлекин. Кто ты без колпака? — Ваше мороженое, — официант вновь вырос из пола и расставил блюда, — ваш салат. Приятного аппетита! Обделенный вниманием с обеих сторон, лохматый официант продолжил свой обход. Таня уже приняла обыкновенный вид. Провела мизинцем по шарикам пломбира с шоколадом и продегустировала. Удовлетворенно кивнув, принялась за это дело, вооружившись ложкой. — Не очень-то меня из Питера тянуло в родные калужские трущобы. Но мама перестала справляться. Я должна была быть рядом. Впрочем, это была только отсрочка. Иногда кажется, что вся жизнь — это сплошные отсрочки, — она улыбнулась, но тут же погасла. — Мамы не стало недавно. По её взгляду Мария поняла, что должна обойтись без расспросов. — Мне жаль... — Не нужно! Не нужно этого “жаль”. Не надо смотреть на меня так. Я не ущербная, — Таня вскинула шутливо-озлобленные глаза. — Сказала, потому вы бы всё равно докопались. Греческий салат, думает Мария Генриховна, пережимая между пальцами вилку. Нужно начать говорить о греческом салате.

***

Дождь стих. Сумерки сгустились в тёмный мрак, пропитанный влажностью. Воздух стал плотнее, и оттого дышалось сложнее. Каждый вдох был глотком. — Вкусное страчателла. Умеют всё-таки итальянцы, — прорезала густую дымку Таня. Она шла, засунув ладони в карман толстовки, и смотрела на свои босые ноги. Казалось, она ищет, что сказать. Мокрый воздух прибил всё сарказмы к гортани, как пыль к асфальту. Чистый, прозрачный воздух. — Тебе не холодно? — Честно? — И никак иначе. — Вот здесь, — Таня сжала ткань толстовки на груди, — тепло. Если вы о насущном, когда бежали сюда, соприкосновение босых ног и луж прикалывало. Сейчас — уже не очень. — Но ты ни о чём не жалеешь? —  Мария Генриховна метнула на неё снисходительный взгляд из-под полуопущенных ресниц, скрывавших тайное восхищение. — Я никогда ни о чём не жалею, — твёрдо ответила Таня. — Разве только... О том, что “вчера” всё же кончилось. И “сегодня” кончится. Каникулы кончатся. Маленькая жизнь. — Апогеи не могут длится вечно. Апогей на то и апогей, чтобы быть моментом, — пробормотала Мария, опуская глаза. В луже, покрытой рябью, дрожа отражался фонарь. Как мираж. Как окно в параллельный мир. — Ого, — изумилась Таня, — вы ещё и философ. Типа, carpe diem momento mori, а? Запишу в свой цитатник. Мария коротко посмеялась, не поднимая головы. Главные вещи чаще всего говорятся вот так, просто. Услышаны ли? Таня, конечно, из тех, кто не только слушает, но и слышит. И замечает. — Вы только знайте, Мария Генриховна, — доверительно зашептала Таня, — что я все ваши мысли читаю. Всё знаю. И если думаете, что не знаю... В общем, не переживайте. И про апогеи, и про пропасти... Внутри Марии Генриховны всё заклокотало. Неужели возможно такое понимание? Понимание без слов и договорённостей, в которое она не верила. Без заграничного, голодного, животного желания, которое многие принимают за любовь... Только словами, глазами, случайными касаниями. Четыре утра, боже мой... Могла ли она знать, что так и не заснёт до самого рассвета в раздумьях. Что же это было? Конечно, думала Мария Генриховна, я много повидала армянских свадеб. Я многое замечаю, многое понимаю. Но что теперь от неё требуется? Необдуманный поступок? Всё это нереально, загранично для этой вселенной. — Тань... Таня приложила к губам палец и зашипела. — Тихо... Ничего не говори. Всё можно опошлить последними словами, даже настоящую любовь. Не говори их. Скоро всё закончится. В родной Калуге меня теперь ничего не держит. Я не останусь в хрониках этого города. Это хорошо. Всё хорошо, — она сделала глубокий вдох, наполняя лёгкие морским воздухом под завязку, а потом медленно выдохнула, словно дым от сигарет. — Пускай в нашем земляничном вине будет больше апогеев, чем пропастей. Речь, сложенная из подростковых цитат, думает Мария. Ане немного подучиться, и сможет также высказывать Антипову. Или кому-то новому. Почему тогда колет в глазах? Земляничное вино, большие птицы на тонких ветках... И всё-таки как они их выдерживают? Маленькие люди, большие амбиции... Давайте разговаривать... Ведь этот день закончится, и тогда всё. Аня точно закатит внеочередную истерику, все разревутся. А будут ли у взрослых права на чувства? — Оставим пропасти на потом, — Мария Генриховна улыбается обречённо. Но может быть радостно. Она знала, что эта Танина речь — не очередной сарказм. Тайна, разделенная на двоих, доверенная лишь ей. Мария решительно ищет и находит ладонь Тани в кармане её толстовки и бережно-крепко стискивает в своей. — У тебя руки холодные. — Да к чёрту эту конспирацию, Мария Генриховна!