Семейные ценности злодеев

Сатору никогда не любил совещания. С куда большим удовольствием вместо любого из них он бы потренировался, сходил в кондитерскую, провёл время с детьми, прижал Сугуру где-нибудь к стене, целуя в шею, и… Мысли всегда уходили примерно в одно и то же русло — сосредоточиться на обсуждении не получилось. Тем временем Сугуру, напротив, казался самой серьёзностью. От него веяло такой силой и таким холодом, такой нечеловеческой харизмой, что даже Сатору пробирало до костей. Желудок скручивался, и пальцы на ногах подбирались. Хотелось его прямо здесь и сейчас. Выгнать этих бесполезных, ненужных им шестёрок и толкнуть на стол, попутно раздеваясь, — впиться пальцами в бёдра и просунуть язык в рот. Сугуру поймал взгляд и посмотрел так, как будто понял всё, прочитал по горящему возбуждением лицу. И потемневшие глаза хлестнули взглядом в ответ, как ремнём в воздухе. Обещая исполнить всё и даже больше. Но тут же он отвернулся и заговорил как ни в чём не бывало о каких-то крайне важных делах. Сатору ужасно возбуждало это лицемерие Сугуру — как тот улыбался тем, кого презирал, как говорил ледяным тоном, когда хотел кричать, как актёрничал, когда было грустно до тянущей боли в груди. Словно настоящим он был только с Сатору, и от этого сердце неизменно заходилось в бешеном ритме. Смотреть на Сугуру такого собранного и холодного было одним удовольствием. Возможно, Сатору всё-таки немного любил совещания. Не ради дела, конечно, а как очередной способ помучить себя и довести до болезненного возбуждения — вроде тех моментов, когда Сугуру запрещал ему прикасаться к себе и изводил до помутнения рассудка грязным шёпотом и руками, шарящими по телу. — Мы говорим об освобождении шаманов от гнёта, говорим об уничтожении человеческой расы, но при этом ваша девочка… — сказал мужик, чьего имени Сатору не помнил. Он всегда был не слишком хорош в запоминании неважных вещей. Сатору моргнул, мгновенно сбрасывая свой горячечный морок. Какой-то червяк что-то вякнул про их принцессу? Бровь Сугуру дёрнулась, но лицо осталось обманчиво спокойным. — Наша девочка? — переспросил он ничего не выражающим голосом. Сугуру поднял руки, и широкие рукава соскользнули по локти, обнажая предплечья. Почему-то это показалось Сатору откровеннее любой порнографической картинки. Наверное, он просто знал, что будет дальше, и предвкушал представление с тяжестью в паху. — Ваша старшая… дочь. Она же не владеет проклятой энергией. Все присутствующие вздрогнули, когда на них брызнула кровь. Это произошло мгновенно, никто даже не успел заметить, как один из них перестал существовать. По лицам прошлась судорога животного страха. — Кто-то ещё хочет высказаться? — поинтересовался Сугуру с очаровательной улыбкой, которую пересекал росчерк красного. Ему невозможно шла чужая кровь. Единственное, о чём Сатору жалел, так это о том, что не сможет претворить в жизнь все свои грязные мысли сейчас, пока Сугуру ещё не умылся, пока выглядел как совершенный бог возмездия. — Собрание закончено, — сказал Сатору, радуясь, что он не в костюме, а в кимоно, и его крепчайшего стояка никому не видно. — Всем спасибо за внимание! Надеюсь, урок вы усвоили. А если нет, то вам придется иметь дело со мной, а не с господином Гето, который та ещё милашка, — смотрите-ка, распылил вашего коллегу без всяких предварительных пыток. Со мной на такую доброту можете даже не рассчитывать. В их тандеме не было хорошего полицейского — только плохой и совсем отмороженный ублюдок. Сатору, естественно, с гордостью принял статус последнего. Он всё же попытался успеть — зажал Сугуру в туалете между умывальниками, хватая за руки, не давая стереть кровь с лица. Вгрызаясь в губы жадным поцелуем, прижимаясь всем телом, чтобы показать, насколько он возбудился за час этого бесполезного собрания. Насколько Сугуру заводит его одним своим видом, одним своим голосом. Даже спустя столько лет. Сугуру вывернулся из хватки, меняясь местами, и легонько толкнул Сатору лопатками в кафель. — Лицом к стене, руки на плитку, глаза закрой. Сатору подавился возбуждённым вздохом, не оспаривая ничего, мгновенно подчиняясь. От его закрытых глаз ничего толком не менялось, хотя он и пытался отключиться от окружающего мира, но это было частью игры. Дальше он уже старался ничего не видеть, блокируя способности, насколько мог, только слышать шорох ткани и чувствовать умелую ладонь Сугуру на своём члене, пока не кончил, ударяясь лбом в холодную плитку. Сугуру подхватил его под мышками, прижимая к себе, нашёптывая глупые нежности, рассыпая поцелуи по шее. Сатору откинул голову ему на плечо и растворился в этих сладких словах. Сугуру всегда знал, что Сатору нужно услышать. По пути домой, когда возбуждение спало, Сатору задумался о том, что сказал тот кусок дерьма. Точнее, не о самих словах. Это, безусловно, был какой-то бред. Захотелось подарить Цумики что-то такое, чего у неё ещё нет (хотя это задача непростая). Из всяких домиков для Барби она уже давно выросла. Что интересует девочек в этом возрасте? Новый телефон? Вроде недавно дарили. Какая-то косметика? Сатору в этом не разбирался, а просто выдать деньги казалось каким-то недостаточным жестом. Они и так давали детям столько денег, что можно всю косметическую индустрию Японии купить. Может, свозить всех во внеочередной отпуск? Но нет, у них вроде как День Икс запланирован в скором времени. Или всё же?.. Они и так слишком долго откладывали, шлифуя и дорабатывая план, но… — Сугуру… — Да? Сугуру повернул голову, глядя с тёплой и невинной улыбкой. Невозможно было представить, что он час назад распылил человека в кровавую крошку, не моргнув глазом, а потом быстро и властно отдрочил Сатору в туалете. — Давай смотаемся на отдых. Дети давно не были на море. — Дети в данном случае — это ты? — усмехнулся Сугуру. — Я оскорблён до глубины души твоим мнением обо мне. — Может, ты и прав. Когда мы закончим, с сервисом на курортах станет значительно хуже. По крайней мере, на время. Пусть дети немного порезвятся. — Ура! Все четверо восприняли внезапный отпуск с восторгом, даже Мегуми улыбнулся. Пока планировали поездку, собирали вещи, усаживались в частный самолёт, размещались в лучшем отеле, Сатору как-то и не думал совсем о том, что скоро знакомый ему мир изменится. О том, что совсем скоро улыбчивая девушка с ресепшн захлебнётся своей кровью и сдохнет, как и подобает бесполезному человеку. Не сейчас. Правда. Это было время для семьи. Они и так слишком много думали о судьбах мира. И в последствии им этот мир поднимать из пепла. Можно немного расслабиться напоследок. Расслабиться и просто побыть счастливыми. Их компания всегда привлекала внимание окружающих — два красивых молодых мужчины и четверо детей разного уровня громкости. Не то чтобы Сатору это волновало, к нему с раннего детства были прикованы все взгляды, но иногда хотелось защитить своё от недобрых глаз. В городе местные девочки смотрели исподтишка на Мегуми и хихикали, отворачиваясь, когда замечали его ответный мрачный взгляд. Сатору хотел подшутить над ним, но сёстры отлично справлялись и сами, поэтому он тогда промолчал, испытывая страшную гордость за то, каким этот нелюдимый волчонок вырос красавцем. Они заняли один из частных пляжей на острове, чтобы не сталкиваться лишний раз с обычными людьми. Сугуру в лёгкой юката, с распущенными волосами безмятежно смотрел на горизонт со своего шезлонга. Какое счастье видеть его лицо наконец-то по-настоящему расслабленным. Ведь только Сатору видел сквозь его обычную монашескую безмятежность, видел в ней и напряжение, и усталость, и неприязнь. Мимико читала книгу, сидя в тени, пока Нанако увлечённо фотографировала свои ноги в искрящейся бирюзовой воде. Цумики всегда была самой серьёзной — она следила, чтобы все намазались солнцезащитным кремом, чтобы взяли с собой для каждого любимые напитки и снэки. Сатору невольно вспомнил, как они с ней познакомились. Когда они пришли за Мегуми, то нашли ещё и его сестру — обычного человека. Сначала они тупо смотрели на детей, которые жались друг к другу и отказывались отлепляться. Потом отошли на пару метров и начали тихо обсуждать. — Но мы же не можем убить ребёнка, — сказал Сатору шёпотом. — В деревне мы убили много детей, — напомнил Сугуру, хотя ему, судя по виду, идея тоже не слишком нравилась. — И в будущем планируем убить ещё больше, если всё получится. — Да, но не… Ты понимаешь. — Я умею готовить еду! — тем временем крикнула им в спины девочка. — И буду убираться за вами. Я буду очень полезной, только, пожалуйста, возьмите нас с Мегуми. — Если что, мы убьём её, когда она вырастет, — шепнул Сугуру. — Если что. — Точно, отличная идея! Какой ты умный, Сугуру, — сказал Сатору и хлопнул его по плечу. Уже через три дня они оба были готовы голыми руками разорвать любого, кто не так посмотрит на Цумики. А потом подарили ей пару козырьков с экраном, в который были вклеены особые стёкла. У их дочери никогда не было ни малейшего повода породить проклятие. Впрочем, привязанность к Цумики не мешала их стремлению перебить всех не-шаманов. Это была не слепая ненависть, а справедливость. В последний день на Окинаве Сатору с тоской расчёсывал блестящие волосы Сугуру, думая о том, как бы он хотел остаться в этом моменте навсегда. Ничего больше не решать, ни за что не отвечать, не строить планы, от сложности которых болит голова. В ту ночь он любил Сугуру с такой нежностью, с таким трепетом, словно они были нецелованными молодожёнами в первую брачную ночь. И во взгляде Сугуру, когда Сатору медленно и аккуратно входил в него, было столько невинности, столько любви, что было совершенно непонятно, как эта огромная, необъятная любовь уживается с убийствами и желанием уничтожить мир. Уже дома сначала Мимико начала чихать и сморкаться каждые пару минут, а уже через пару дней к ней присоединилась остальная компания. Мегуми делал вид, что здоров, но скрыть чихание и гору носовых платков довольно сложно. Сугуру позвал целителя, но никчёмный ублюдок сказал, что насморк — это загадка природы, которая с помощью проклятых техник не лечится. Безобразие! Какой смысл захватывать мир, если своих детей не можешь от дурацкой простуды вылечить?! В итоге Сугуру выгнал из дома всю прислугу и сам готовил всякие полезности: суп с имбирем, золотое молоко, рис с квашеными абрикосами. Все послушно ели, кроме Нанако, которая ныла и просила сладких чипсов. Сатору крайне одобрил этот порыв, и они вдвоём тайком наелись чипсов со вкусом манго. В общем и целом, День Икс пришлось отложить. Но Сатору не сильно расстроился. Это время они с Сугуру провели с пользой — в основном обжимаясь в домашнем кинотеатре и не обращая внимания на фильм, который в этот раз клялись точно досмотреть до конца. Обычно уже на середине попкорн был забыт, фильм — тем более, кто-то из них оказывался на коленях, а у другого сами собой слетали на пол трусы. Выздоровев, Нанако первым делом вспомнила, что так и не собралась поесть крепов в кафешке, которую давно присмотрела. А ведь ее хозяева — обычные люди, то есть никаких вам крепов после Дня Икс. Уже на следующий день они заняли два столика и заказали всё меню на пробу. Девочки были в полном восторге, сам Сатору — тоже. Особенно в тот момент, когда Сугуру потянулся, чтобы вытереть с его щеки заварной крем. Мегуми, увидев это, цыкнул и отвернулся. Нанако издала недовольный звук, чтобы взрослые их не позорили на людях. Цумики хихикнула, тыкнув Мимико в бок локтём. — Когда вырастите, поймёте! — назидательно сказал Сатору. — Оцените силу настоящей любви! Все четверо в едином порыве фыркнули, как бы говоря, что никогда и ни за что не собираются становиться сопливыми, влюблёнными до сердечек в глазах стариками. Ну и ладно! Ничего молодёжь в жизни не смыслит. Кстати, о любви. Когда ей было тринадцать, Нанако влюбилась в баристу, который делал ей самый вкусный горячий шоколад со взбитыми сливками и посыпкой. Тогда она пару раз устраивала сцены, что нельзя убивать людей, потому что тогда и её возлюбленный (исключительно на тот момент гипотетический, разумеется) погибнет, а этого никак невозможно допустить. Сугуру сказал не обращать на это внимания, и Сатору послушался. И действительно, через пару недель Нанако увидела, как бариста обнимается с коллегой-официанткой, и потребовала уничтожить человечество как можно скорее. Сатору её в чём-то даже понимал. Они с Сугуру знали друг друга тринадцать лет, а Сатору по-прежнему периодически хотел вырвать конечности тем, кто как-то не так на Сугуру смотрел. Справедливости ради, на него вообще все смотрели не так — редкая красота и не менее редкое обаяние. С морализаторскими речами приходила и Цумики. В этом случае, правда, смазливые мальчики не сыграли никакой роли, исключительно сильные принципы. И Цумики, безусловно, умная девочка, но Сугуру в семнадцать лет создал секту. А ещё он когда-то спас её с братом от ужасной судьбы. В плане убеждения им было не тягаться. Съев свою порцию крепов, Цумики мечтательно сказала, что она сама так и не дошла до Музея Гибли и, наверное, теперь уже не дойдёт. Это навело Сатору на совершенно гениальную мысль. Он предложил каждому из детей составить список мест, куда они хотели бы сходить до Дня Икс. Когда подойдёт к концу список, то к концу подойдёт и человеческая цивилизация. Ну разве не красиво? Через неделю на столе Сатору лежало четыре листочка. Нанако отписалась первой, но постоянно просила вернуть список и дописывала пункты. У Мимико пришлось выдирать пожелания клещами. Цумики принесла скромный, но интересный перечень мест, а также список, который она составила за Мегуми, сказавшего, что ему никуда не хочется. Пункты, впрочем, наводили тоску одними названиями: библиотеки, планетарии, музеи. Хоть у девочек были кондитерские и парки аттракционов, иначе можно помереть от скуки. И началось приключение. Они гуляли, развлекались, пробовали новые вещи так, как будто не являлись самыми разыскиваемыми преступниками, как будто им нравился этот мир простых людей. И в глазах детей явственно виднелась грусть по тому, что скоро этого мира не будет. Сатору никогда не было жалко простых людей (он, правда, так и не привык к пренебрежительному «обезьяны»), и он знал, что их план — правильный, что только так их дети будут в безопасности. Но будут ли они благодарны возведённому для них миру, возведённому на крови и костях? Скажут ли они спасибо? Впрочем, родитель должен беспокоиться не о благодарности, а о благополучии своих детей. Одно не всегда ведёт к другому, и это нормально. В самом начале, когда им с Сугуру было больно и страшно, когда они не знали, как будут воспитывать четверых детей в бегах, Сатору приходили письма. В этих письмах его называли разными словами, но чаще всего как раз-таки неблагодарным. Клан дал ему столько всего, а он… Потом тональность сменилась. Он внезапно стал жертвой. Его уговаривали вернуться, убеждая, что Сугуру манипулирует им, использует его, запудривает мозги. Но правда заключалась в том, что Сугуру никогда даже не звал последовать за собой — Сатору бросился вслед сам, потому что не мыслил жизни без него. Потому что боль от того, что этот мир сделал с добрым и чистым Сугуру, затмевала любые доводы разума. Мир, который совершил такое преступление, должен быть уничтожен. Читая те письма, Сатору неизменно впадал в ярость, и Сугуру приходилось втрахивать его в матрас, пока не стиралась память обо всём мире за пределами их спальни. А потом сидеть на коленях рядом с ванной, намыливая и обмывая уставшее тело Сатору своими нежными, заботливыми руками. Уговаривая, что весь клан и мизинца Сатору не стоит. Сатору всегда казалось, что ему это всё нужно гораздо сильнее. Что без него Сугуру смог бы жить дальше, смог бы руководить своим культом, привести себя и своих соратников к победе. А вот Сатору… Что бы делал он? В чём-то письма были правы — любовь заменила ему моральный компас. Но что он знал о морали? Те закостенелые нормы, которые пытался ему привить клан? То, о чём вещал уставший от студентов Яга? То, что пытался втемяшить ему в голову юный и неопытный Сугуру? Был ли моральный компас у Сатору Годжо? Риторический вопрос, но всё же. В любом случае, у него зато был навигатор, и он довёз Сугуру до первого места из своего собственного списка апокалипсиса. Первого и единственного, в общем-то. Фантазии хватило только на это. Когда Сугуру увидел, куда они пришли, он вопросительно изогнул бровь и сказал: — Что-то я сомневаюсь, что семиэтажный секс-шоп в список добавили Мегуми или Мимико. — То есть в Нанако и Цумики ты не уверен? — Всегда знал, что у меня не четверо детей, а пятеро. — Должны же мы что-то и для себя сделать. — Для себя мы уничтожим обезьян, — сказал Сугуру холодно. Сатору вздохнул. — Ты прав, конечно. То есть в семиэтажный секс-шоп мы не заглянем? — Раз уж мы здесь… — Только потому что мы уже здесь, разумеется, — с пониманием согласился Сатору, открывая перед Сугуру дверь в царство разврата. Сатору до конца не мог осознать, что его возбуждало сильнее — то, как они провели следующую пару ночей с помощью купленного, или то, с какой неприличной, железобетонной уверенностью и каким абсолютным бесстыдством Сугуру плыл по секс-шопу, будто его ноги не касались пола. Казалось, что это он тут мог всех проконсультировать. По особому прайсу, разумеется. Ну, или начать проповедовать прямо среди резиновых членов. Дома Сугуру сбросил с себя маску великого культиста, в его лице и движения сквозило нечто уязвимое и оголённое, болезненная чувствительность вместо уверенной чувственности. Они набросились друг на друга так, словно это был их первый месяц вместе. Даже игрушки не распаковали, так не терпелось унять этот неутолимый голод. Сатору закусил угол подушки, а потом, перевернувшись, своё запястье, чтобы не орать от каждого резкого движения, от каждого толчка. Сугуру держал сначала его руки, а потом ноги, чтобы входить было удобнее, и лицо его было совершенно отсутствующим, словно он находился не вполне в сознании. Он говорил какие-то совершенно горячечные, безумные вещи о том, как боготворит Сатору и не представляет жизни без него, о том, что он ничего и никогда не видел красивее, чем Сатору сейчас, раскрывающийся перед ним и ему отдающийся. Сатору хотел ответить, сказать, что всё это взаимно, но горло сжало, он закрыл глаза и просто слушал, просто наслаждался. Как только первый оргазм немного схлынул, они кинулись во второй раунд, как пловец падает в воду после сигнала. И это оказалось не менее отчаянно, чем в первый раз. Сугуру закусил себе губу до крови, у Сатору всё лицо было в слезах от переполняющих эмоций. Кровать держалась на последнем издыхании. На плече у Сугуру остался след от руки, который Сатору впечатал в кожу, когда кончал, а на груди краснел глубокий укус. Чуть выше щиколотки Сатору не заживали обратной техникой красные пятна от пальцев, которые потом расцветут синим на бледной коже. У Сатору тряслись ноги и дрожали руки, когда он из последних сил трахал Сугуру в рот, пока тот смотрел на него стеклянным, поплывшим взглядом. По глазам он видел, что сейчас наконец-то в беспокойном сознании Сугуру абсолютное умиротворение — ни единой мысли ни о чём и ни о ком. Ничего больше просто не существует. И его собственный мозг, всегда занятый миллионом вещей одновременно, блаженно, экстатически пуст. От всего мира остался только пьяный взгляд Сугуру и его тёплый, влажный рот. Проглотив всё до капли, Сугуру поцеловал Сатору с безумным отчаянием, словно это их то ли первый, то ли последний раз. И Сатору схватил его за волосы, чтобы откинуть голову и буквально втереть, впечатать свой язык в его. У них нечасто происходило так. Чаще они были нежны друг с другом, до смешного, до нелепости аккуратны и бережны. Но сегодня… они пытались успеть. Успеть прочувствовать друг друга до последней клеточки, окунуться друг в друга без шанса на спасение. Так, чтобы несколько дней чувствовать то, что это было, что это было реально, что они принадлежат только друг другу и так будет всегда, даже когда весь мир вокруг рухнет. Когда в следующий раз у них будет столько свободного времени? Уж точно не в ближайшие месяцы.

***

Этот год заканчивался. Тот самый, который планировался как год, когда привычный мир перестал существовать. Когда людей останется достаточно много, чтобы поддерживать функционирующим общество, и достаточно мало, чтобы контролировать их проклятую энергию. Простой план на словах, сложный — в исполнении. Нужны соратники, нужны проклятия, нужна чёткая последовательность действий. Вдвоём они могли бы стереть страну до основания, просто выжечь всё дотла, но они хотели не этого, они мечтали об идеальном мире для своих детей. Хотели… Однако. Спустя столько лет всё наконец-то было готово. Оставалось только дождаться самой романтичной даты. Когда ещё вершить судьбы мира, если не двадцать четвёртого декабря? День рождения Мегуми отмечали тихо, по-семейному, без остальных соратников. Ели, разговаривали, смеялись, подшучивали друг над другом. Не обсуждали ничего серьёзного. Так ведь больше никогда не будет, правда? Ночью Сатору тихонько включил музыку и подал руку Сугуру, который уже читал книгу в кровати. Тот принял приглашение, поднялся и оказался в объятиях Сатору, полностью отдаваясь. Когда-то в пятнадцать они любили драться, в семнадцать им куда больше понравилось трахаться, а ближе к тридцати нашли отдельное удовольствие в танце. Одну руку Сатору положил на талию, а пальцы второй переплёл с тёплыми и мягкими пальцами Сугуру. Они топтались по комнате, даже толком не танцуя, а просто обнимаясь и покачиваясь в такт музыке. Сугуру вдруг засмеялся и уронил голову Сатору на плечо. Он делал так, когда чувствовал себя в полной безопасности. Сердце Сатору сжалось от того, насколько счастливым он чувствовал себя в тот момент. И он сказал, потому что никогда не простил бы себе, если бы промолчал: — Сугуру, я не хочу, чтобы наступало завтра. Мне насрать, что будет с людьми, с шаманами, со всеми, кто не ты и не наши дети. Я не хочу менять мир ни к лучшему, ни к худшему. Я хочу спокойной жизни со своей семьёй. — Утро вечера мудренее, — сказал Сугуру после долгого молчания и коснулся губами его руки. Они целовались и разговаривали всю ночь, пока сон не взял своё. Завтра они исчезнут для всего шаманского мира.

***

Поцелуй в лоб разбудил Сатору от муторного, тяжёлого сна. — Просыпайся, спящая красавица, скоро наш вылет, — с нежностью сказал Сугуру, присаживаясь на соседнее кресло. Он выглядел таким уютным и домашним в мягких брюках и тёмно-синем джемпере, со стянутыми в высокий хвост волосами. Вылет? Это слишком опасно, так они оба решили. Куда они летят? На юг, отчего-то понял он. — Па-ап, ты уснул на моей сумке, а там планшет, — стала ныть Нанако. Что-то не так… — Мы успеем выпить кофе? — спросила Цумики, проверяя время на телефоне. — Уже нет, — ответил Мегуми, посмотрев на часы. — Но могу сходить к автомату, если хочешь. Сатору почувствовал резкую боль в глазах, казалось, их крепко сжали в кулаке, а потом он понял — он не чувствует проклятой энергии своей семьи. Того, что всегда успокаивало и дарило уверенность. Он зажмурился до белых вспышек, а потом резко открыл глаза. Первым он увидел своего мальчика, своего сына. У Мегуми — пустое и серое лицо, а поперёк туловища его обнимали четыре руки. Король Проклятий сверкал красными глазами и скалил клыки, а потом его уродливые черты проступили сквозь невинное, ещё совсем юное лицо Мегуми, на котором расплылась хищная улыбка, такая неправильная и неестественная. И Сатору дёрнулся, чтобы помочь. Все инстинкты кричали о том, что нужно спасти своего ребёнка. Но его подрубило под колени, и он оказался на земле. Он смотрел на свои руки и сквозь мыльную муть в Шести Глазах видел, как его пальцы обвивают верёвки с печатями. Проклятие? Проклятый предмет особого уровня, вызывающий галлюцинации? Шаман с мощной связывающей клятвой? Сколько времени прошло? В его голове всё это пронеслось за пару секунд. Сколько времени прошло в реальности? Достаточно ли для того, чтобы… Для чего? В мыслях пронеслась сотня вариантов. Нужно бороться! Он должен — ради своей семьи! Это была станция метро и окутывающая её уже знакомая проклятая энергия Двуликого демона. Мимо пронёсся поезд, не останавливаясь, и Сатору повернул голову. Он не успел даже руку протянуть, как девочки упали замертво на серый пол Сибуи, как воздух рассекла кровавая вспышка. Это неправда, это не могло быть правдой. Он не видел, как от рук безумно улыбающегося Мегуми погибла Цумики, потому что слёзы застилали зрение, потому что слепая ярость резанула по глазам, как лазером, как острейшим лезвием. — Это неправда, — крикнул он в пустоту. — Они все мертвы. Прекрати бороться. Мы их убили. — Никогда!!! — Упрямый мальчишка! Сатору ударило наотмашь малиновым закатом, и он услышал, как произносит «Я люблю тебя», а потом увидел смущённое лицо Сугуру, залитое кровью. Страшная догадка посетила его — этот Сугуру впервые слышит от него признание в любви. Нет. Нет! Он пытался вернуть себе контроль над телом, он кричал и бился в своих невидимых путах. Он был заперт внутри своего сознания. Только не это. Что угодно, только не это. И тем не менее он увидел, как его собственные руки складываются, чтобы лишить жизни того, кого поклялся защищать, с кем поклялся быть в болезни и здравии, в богатстве и бедности. Он баюкал обмякшее тело, пока его трясло от горя и бешенства. Тот, кто посмел отнять у него семью, пусть даже в видении, встретит страшную смерть. Сатору отключит Бесконечность, когда будет убивать их, чтобы почувствовать на коже каждую каплю чужой крови, чтобы ощутить под пальцами ломающиеся кости и рвущуюся плоть. Нужно только прийти в себя, сбросить этот морок. — Неужели эта глупая игра в семью стоила бездарно растраченного величия, Годжо Сатору? — Каждая секунда моей жизни стоила больше любого величия, — сказал он спокойно. — Открыть вра… Ледяная ярость стала сильнее всего, сильнее любой техники или связывающей клятвы, обрела физическое воплощение. Шаманы не могут порождать проклятия? Сатору станет хуже любого проклятия. Вспышка фиолетового — голос стих. Они планировали его остановить? Тюремное царство, серьёзно? Они его только сильнее разозлили. Сатору хотел сохранить в памяти всё, до последнего мгновения, до последнего замершего сердцебиения, до последнего истошного крика, но запомнил только ощущение разрываемой плоти под своими руками. Ни собственного удовлетворения, ни чужого страха, ни чувства свершившейся справедливости. Ничего. Только мерзкие, противоестественные звуки и тяжёлый запах крови в воздухе. Изуродованные трупы ничего не всколыхнули в нём. Оторванные конечности, шматки мяса, раздробленные черепа, лужи крови и мочи — всё казалось бутафорией. Сатору сел на землю, глядя Шестью глазами внутрь себя. Из транса его вывел только знакомый проблеск проклятой энергии, к которому Сатору мгновенно потянулся. Сугуру спрыгнул со ската. На нём были домашние штаны и футболка, а на ногах — тапочки. Волосы — в беспорядке, руки дрожали, губы напряжённо сжались. От него пахло домом, и этот аромат перебивал вонь мяса и крови. Он подбежал к Сатору и опустился перед ним на колени. — Сатору? Боже! Сатору, ты в порядке? Это твоя кровь? Где Бесконечность? Почему ты не используешь обратную технику? — Я в порядке. — Что случилось? Я проснулся, а тебя нет рядом. Пришлось отправить проклятия на поиски. Точно, Сатору вышел напоследок проверить, насколько хорошо защищён их дом, потому что подозревал, что в назначенный день им могут попытаться помешать. В конец концов, у старичья было много времени подготовиться. А когда они с Сугуру будут более уязвимы, чем в момент, когда станут тратить силы на истребление человечества, так ведь? Старейшины не протянули бы столько, если бы были идиотами. Впрочем… Для них теперь точно всё кончено. Он потом рассмотрел печати — они реально запитали сильное проклятие, вызывающее галлюцинации, от пальцев Сукуны, поэтому Сатору его и увидел в своих глюках. Больные ублюдки. Проклятие жалко только — Сугуру бы такое пригодилось. Ну, хоть самого Короля проклятий не пробудили — с них сталось бы. Тогда Сатору пришлось бы попотеть. — Я их всех убил. — Без меня? — улыбнулся Сугуру и приложил к лицу окровавленные руки Сатору. — Это было личное. Они угрожали моей семье… Сугуру молчал и просто баюкал его ладони в своих, как будто ребёнка успокаивал. — Ты ведь хочешь, чтобы я уничтожил всех обезьян? — спросил Сатору, впервые используя это слово. — Пошли домой, Сатору. Дети волнуются. На сегодня убийств достаточно. Сатору обнял Сугуру, падая в его объятия, и перенёс их обоих в единственную точку на земном шаре, где он чувствовал себя на своём месте. Где они оба были на своём месте.