Награда

Остров в Корее был лишь пеплом и воспоминанием, развеиваемым морским ветром вот уже полгода. Достаточно, чтобы пыль от руин осела, но недостаточно, чтобы алчность ВИПов — этих разжиревших пауков в золотых панцерях — утихла. Их арена — уничтожена. Их извращённое зрелище — украдено вместе с жизнью его создателя. Ин Хо знал их природу: они уже рыскали по миру, скупая острова и подземелья, выискивая новую песочницу для своих садистских фантазий. Корея была их фаворитом — здешние Игры обладали особым, извращённым налётом необратимости во всех её смыслах. Может, даже… нет, не так. Они вернут его на прежнее место без права отказаться. Следующие Игры должны состояться в США, если он правильно помнит, а значит, тянуть время и дальше Ин Хо просто не может. Тихое хныканье разрезало мрак его мыслей. В импровизированной люльке из скомканных одеял на единственной кровати зашевелилась малышка. Проснулась. Ин Хо наклонился над ней — и маленькое личико тут же разгладилось, а она сама умолкла. Тёмные, как спелые ягоды бузины, глазки открылись, уставились на него без тени страха. Потом крошечные ручки потянулись в его сторону, пальчики сжимались и разжимались в немом, доверчивом жесте. Ин Хо… улыбнулся. Широко, искренне, по-доброму. Так он не улыбался годами… нет — десятилетиями. Мышцы лица, закостеневшие в маске Ведущего или кривящиеся циничной усмешкой, непривычно, почти болезненно растянулись. Он боролся с этим с первого дня. Не дал ей имени, называя лишь «малышкой», «крошкой», пытаясь сохранить дистанцию. Остаться каменным островом. Но этот тёплый, дышащий комочек жизни размыл его берега. Роковая ошибка, — бичевал он себя мысленно. — Взять её — величайшая глупость. Он знал, абсолютно чётко осознавал: не сможет дать ей ни подобающего воспитания, ни нормального… будущего. Однако стоило взять её на руки впервые, заглянуть в эти бездонные, доверчивые глаза — и он не смог не забрать её, не смог остаться равнодушным. К тому же, в этом ребёнке было слишком много памяти: памяти о Джун Хи, о жертве Ки Хуна, о жертвах всех тех, кто боролся за её жизнь… и даже воспоминания о жене для Ин Хо отразились в этой девочке. В первые дни, сквозь абсурд и опасность, вихрем кружилась безумная мысль: «А может… может, я смогу? Оставить Игры. Скрыться. Начать всё заново? С ней?» — мираж тепла, тишины без криков умирающих, семьи. Но это был путь, закрытый для него навсегда — с того самого мгновения, когда он согласился на предложение человека в золотой маске. Надеяться на иное — обречь и себя, и невинное дитя. Его прошлое было кровавым цементом, навеки въевшимся в его нынешнее существование. Его руки — навсегда в крови. Однако именно ими — привыкшими сжимать оружие и отдавать смертельные приказы — он бережно, насколько умел, брал девочку на руки, тихонько убаюкивал. Они двигались с неожиданной осторожностью, пока та, уткнувшись носиком в его шею, в складку хлопковой рубашки, уже довольно посапывала. Из горла, привыкшего к металлическим командам, вырвался обрывок мелодии — колыбельной. Той самой, что его жена напевала, гладя едва заметный ещё живот. Голос звучал непривычно хрипло, сбивчиво, но мягко. Он закрыл глаза, чувствуя тепло маленького тельца, ритм её лёгкого дыхания на своей коже. — Прости, — прошептал он, обращаясь и к малышке, и мысленно к Чун Хи, и к Ки Хуну, и к своей жене. — Прости, — повторил вновь, на сей раз только ребёнку, — прощаясь. Ещё вчера ему сообщили, что все документы в порядке, а в случае чего никто не станет задавать лишних вопросов. Всё было подготовлено тихо: свидетельство о рождении, где отцом значился Хван Джун Хо, страховка, медицинская карта — всё необходимое для младенца. Ин Хо был уверен: кто-кто, а младший брат… он вырастит её достойно. Он — упрямый. Честный до глупости, — подумал Ин Хо, и где-то глубоко, под толщей льда, шевельнулась тень былой братской нежности. — Он даст тебе то, чего я никогда не смогу: солнце, смех, садик, любовь. Настоящее счастье. Нормальную жизнь. Рисковать не было нужды. Оставить корзину с ребёнком и толстой папкой документов у двери — вот и все дела. Но Ин Хо должен был увидеть, что девочка в безопасности. Он, вопреки опасности для себя, занёс её прямо к брату в квартиру — запасной ключ от которой всегда был у него и, к счастью, подошёл и сейчас. Быстро оставил её на столике — знал: Джун Хо должен скоро вернуться, — и тихо вышел, не оставив следов. Сел в машину, благо, эту младший никогда не видел, нашёл глазами нужные окна и, притаившись за деревьями, стал ждать. Джун Хо был потрясён до глубины души. Словно окаменев, не мог сделать и шага. Но наконец — мгновение, ради которого он рисковал: брат осторожно, почти благоговейно, протянул руку. Коснулся бархатистой щёчки малышки. Она, кажется, проснулась, ухватив его палец крошечной ладонью. И тогда… Джун Хо бережно, как драгоценность, поднял ребёнка, прижал к своей груди. И мягко, нежно поцеловал её в макушку, в тёмные, смоляные волосики. Ин Хо выдохнул. Глубоко. Словно хотя бы одна гигантская, невидимая глыба перестала давить на диафрагму, оставив после себя пустоту и странное, щемящее облегчение. «Теперь они есть друг у друга». В груди что-то болезненно сжалось — прощание — и одновременно расправились крылья — освобождение. Один долг был исполнен, стало дело за вторым. Куда, пожалуй, более для него сложным. Не требовавшим автомата или хитрости, но — невероятной точности и душевной выдержки. И берущим своё начало в аэропорту. Найти Сон Ка Ён. Отдать ей вещи Ки Хуна и исчезнуть. Не дав задать вопросов. Не оставив ни малейшей зацепки. Чтобы жизнь Ка Ён, как и жизнь малышки у Джун Хо, осталась чистой от тени Игр. От его, Ин Хо, кровавой тени. В салоне полупустого ночного рейса, глядя в тёмный вид в бездушном стекле иллюминатора, на уходящие вниз, расплывающиеся огни города, где он оставил частицу своей проклятой попытки искупления, Хван Ин Хо позволил себе последнюю слабость. Он закрыл глаза. И сквозь гул двигателей, сквозь холодную реальность неминуемой расплаты он снова услышал его — тихий, довольный звук. Тёплое дыхание у его груди. Он вдохнул глубже, как будто вбирая это ощущение. Это воспоминание он возьмёт с собой. В пропасть, которая зияла впереди, в недрах новых, американских Игр, куда его затянет неумолимая машина ВИПов. Оно было его единственной, хрупкой, незримой, настоящей наградой. Единственным теплом в вечно холодном мире, который он сам помог создать.