Черное

Жеглов вернулся поздно, уставший, голодный, и злой. С порога отчитал Володю за беспорядок на столе, съел приготовленный и подогретый тем же Володей ужин и сразу завалился спать. Шарапов вздохнул: Глеб был тяжелым соседом. Иногда — просто невыносимым. Но выгонять его было бесполезно и перевоспитывать тоже. Да и не очень-то хотелось. Он давно поверил, что в таком человеке нельзя что-то исправить, ибо это будет равноправно порче. За год с небольшим, прошедший с трагический событий связанных с «Черной кошкой» Шарапов изменился до неузнаваемости. Не спорил, соглашался с Жегловым всегда и во всем, только до крови закусывая губу, когда что-то ему не нравилось. Не надо спорить. Глеб опытнее. Глебу лучше знать. Володя просто еще не понимает, что Жеглов прав. Даже когда унес то злополучное «дело», даже когда убил Левченко. Всегда. Так они и жили: Володя научился понимать своего начальника. И подстраиваться под него. Терпеть все его срывы, потому что он просто устал, у него работа нервная, тяжелая, а так он хороший! Хороший ведь? Правда? Если бы лейтенант сбросил свои очки и покопался в прошлом, то увидел бы, что все, что было в их странных отношениях хорошего, держалось на нем, на Володе. Что Жеглов никогда не заваривал для него, замерзшего и промокшего на дежурстве горячего чая. Что никогда не обнимал первым, а ответные объятия сухие, формальные. Но Шарапов этого не видел. Или видел, но оправдывал: он не обязан, ему своих хлопот хватает. И из раза в раз все прощал, ради Сапогов блестящих, ради улыбки белозубой, ради брошенного случайно «молодец, разведка!». За это он готов был продать душу… В тот день не было дождя, снега, урагана, как в фильмах. Тогда светило солнце, яркое и ласковое, и зеленели молодые почки на деревьях. И под этим солнцем и почками умирать было в сто раз обидней, чем под ливнем жестоким. Володя лежал на юной, совсем еще некрепкой траве, и чувствовал, как по груди разливается огнем боль, и как становится под спиною мокро, и думалось ему, что очень глупо все вышло, и как смешно из-за глупой ошибки вот так проститься с жизнью в двадцать три года, в такой веселый и погожий день, и как странно таким чистым воздухом задыхаться. Но деревья с солнышком, почками и травой медленно плыли, словно кто-то неосторожно пролил воду на непросохший акварельный пейзаж, и крики ребят вокруг все отдалялись, отдалялись… Шарапов, приложив все силы, разжал засохшие губы. По подбородку сразу потекло горячее и липкое, а потом вытек с ним и сдавленный звук: — Гле… Глебушка. Он не умер. Пулю достали, рану забинтовали и зашили. И зелень травы, голубизна неба и цветастые люди вокруг сменились белым, одним сплошным белым. Белые стены. Белые простыни. Белые бинты на груди. Белые халаты у врачей, которые все время рядом. Белый даже запах лекарств и средств дезинфекции, въевшийся в него с первых дней. Ребята приходили часто: Пасюк, Гриша, Тараскин, Копырин. Забегал проведать раненого даже Мамыкин. Даже пара девчонок из милиции — подружки Вари, с которыми Володя был знаком через нее и поверхностно. И только Глеб не приходил. Рана затягивалась, Шарапов уже начинал сидеть, а его все не было, и это казалось странным. Они же друзья. И даже больше. Глеб ведь его любит… в черной ночи лезли в голову черные, злые мысли. Володя гнал их как мог, но они становились лишь настырнее. И когда очередной посетитель — Тараскин — ушел, Володя не выдержал. Сорвался догонять. Босиком, по холодному полу, ноги подкашивались, но мысли гнали его дальше. — Коля! Ко-ля! Коля замер. Потом развернулся и схватил лейтенанта за плечи: — Дурак, ты чего встал?! А если швы порвутся? — Коля… — шепчут, задыхаясь, запекшиеся губы, — Глеб. Почему… не приходит… Тараскин молчит, и сердце заходится в бешеном ритме. — Что… с Глебом?.. ранили?.. убили?.. Коля, не молчи!!! — Жив-здоров твой Глеб. Подружку завел. А почему не приходит — черт его знает… Коля ушел, а Володя сполз по стене и обхватил голову руками. «Как же так? Глеб, Глеб, Глебушка, почему, почему ты не хочешь меня видеть?! Что я сделал не так, Глеб?! Я же старался!» Когда его выписали, была уже осень. И вся дорога, и деревья были рыжими. Рыжими были и волосы девушки, под руку с которой шел Жеглов. И когда Шарапов нагнал их, радостный, как ребенок, крича издалека: «Глеб, Глеб!» — он заметил, что на брезгливо сморщенном носике тоже россыпь рыжих веснушек. — Это что за доходяга, Глебушка? Глеб пожал плечами и посмотрел на Володю с ужасным холодом, от которого лейтенант словно заледенел весь. — Да опер мой, выписавшийся. Володя, кажется, Шарапов… Шариков… у меня их столько, разве упомнишь всех?